В Тихом Омуте

— Ты сейчас как следователь говоришь, — не выдержал я. — Один в один.

— Никита!

— Это от папы нахваталась? — слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Понимал, что бью по больному, что сейчас вообще не время для старых обид, но меня просто несло. — Серьёзно, мам. Допрос на каждое слово. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.

Мать на секунду замолчала, резко выдохнув через нос. Нас обоих ощутимо тряхнуло — колесо поймало глубокую выбоину в асфальте, подвеска жалобно звякнула.

— Почему тебе можно вот так меня допытывать, а мне тогда нельзя было даже спросить, что случилось с отцом?! — вырвалось у меня то, что сидело внутри последние пару лет. — Помнишь, как к нам эти грёбаные журналисты под дверь лезли с камерами? Как менты в прихожей топтались? Ты меня тогда неделю из дома в школу не выпускала, телефон отобрала! А теперь сама требуешь, чтобы я тебе всё на блюдечке выложил!

Мать вцепилась в руль с такой силой, будто пыталась его сломать. Машину едва заметно повело в сторону, но она тут же выровняла курс.

— Это другое, Никита.

— Да почему другое-то?!

— Потому что тогда я тебя защищала! — её голос сорвался на крик, впервые за всё это сумасшедшее утро. От этого непривычного, надрывного звука у меня даже мороз по коже продрал. Мать тут же судорожно сглотнула, беря себя в руки, но было поздно — я уже услышал эту панику. Она сделала глубокий вдох и заговорила тише, но с каким-то мертвенным упорством: — А сейчас я пытаюсь понять, что происходит. Пожалуйста. Просто отвечай на вопросы.

Я отвернулся к окну и замолчал на секунду, а потом сказал:

— Дядя Вадим был пьяный. Как обычно. Песни пел, потом начал орать на тётю Наташу.

— А потом?

Я скрестил пальцы в кармане куртки — по-детски, глупо, но иначе не мог заставить себя произнести следующие слова спокойно.

— Ничего такого, — сказал я. — Посидели, поговорили, поехали домой.

Мать посмотрела на меня — долго, изучающе, будто чувствовала фальшь в голосе, но переспрашивать не стала. Кивнула — медленно, как будто просто приняла к сведению, а не как будто поверила.

Машина свернула на грунтовку. Колёса захлюпали по размытой вчерашним дождём дороге. Впереди, за поворотом, уже показались первые серые дома Больших Карасей.

И на въезде в деревню, у самых первых заборов, стояла полицейская «Нива» с синей полосой.

Двор лесопилки был полон людей. Две машины — белая «Нива» с синей полосой и чёрная «Волга» без опознавательных знаков. У крыльца толпились менты, кто-то стоял у входа в цех.

На ступеньках сидела тётя Наташа. Она раскачивалась взад-вперёд, зажимама рот ладонью, и время от времени выдавливала сквозь пальцы тихое, надрывное: «Полечка... Полечка...»

Потом вдруг подняла голову к ближайшему из ментов и быстро, взахлёб, заговорила:

— Вадим не мог, слышите, не мог, он вчера весь вечер из цеха не выходил, он просто... он выпивший был, но это же не значит, что он способен на такое, вы не понимаете, он хороший отец, он...

Меня замутило от этой картины. У женщины пропала дочь — вот прямо сейчас, неизвестно где, — а она сидит и защищает мужа. Сколько раз она уже вот так же закрывала на всё глаза, лишь бы не видеть? И даже теперь, когда пропала родная дочь, она снова, снова думает не о ней. О нём.

Мать притормозила у ворот, не доезжая.

— Жди здесь, — сказала она и вышла из машины.

Я не стал ждать. Вышел следом и пошёл прямо во двор.

Майор Левин стоял посередине двора у раскрытого багажника «Волги», что-то говорил молодому лейтенанту, держа в руках папку. Спокойный. Собранный. Как обычно. Я никогда не звал его «дядя Серёжа», но сейчас, в форме, он казался совсем чужим.

Дверь цеха с грохотом распахнулась, и оттуда, между двумя сотрудниками, выволокли Вадима. Он бешено дергался, вырывался и мотал головой, пытаясь освободить скрученные руки.

— Я её не убивал! — заорал он, и голос у него сорвался на хрип. — Вы что, совсем сдурели?! Родную дочь?! Да я жизнь за неё отдам, слышите вы?! Как вам такое вообще в голову пришло, уроды!

Его затолкали в уазик. Дверца захлопнулась, приглушив крик до глухого рёва изнутри.

Я рванулся вперёд, прежде чем успел подумать, и вцепился Левину в рукав.

— У вас хоть ордер есть? — выпалил я, сам толком не понимая, откуда взялись эти слова. — Или что там вообще нужно, чтобы вот так человека увозить?

Левин обернулся и посмотрел на меня — долго, тяжело.

— Отойди, Никита, — сказал он тихо, не глядя больше мне в глаза, а куда-то мимо, на уазик. — Это не то, что ты думаешь. И поверь — чем меньше ты сейчас знаешь, тем лучше для тебя.

Больше он ничего не сказал. Выдернул рукав из моих пальцев и пошёл к машине.

Мысли в голове заклинило, они налетали друг на друга и рассыпались. В ушах глухо зашумело, совсем как вчера в лесу перед той поляной. Что значит — не то, что я думаю? Какой, к чёрту, Вадим? Комната была закрыта изнутри, шпингалеты на окнах заперты. Зачем менты его повязали? Что они там нашли? Картинка не складывалась, мозг просто отказывался соображать, и от этого бессилия меня начало мелко трясти.

Мать и Наталья уже садились в машину. Я не двигался, тупо уставившись на уазик, пока мать не крикнула мне через весь двор:

— Никита! Быстро сюда!

Уазик с Вадимом с рёвом выехал со двора, поднимая облако серой пыли. Мы тронулись следом, колёса снова глухо зашлепали по грязи.

Несколько минут в салоне стояла такая тишина, что было слышно, как шуршат по стеклу ветки придорожного кустарника. Наталья сидела на заднем сиденье, вцепившись обеими руками в свою сумку и прижав её к груди. Она смотрела в окно абсолютно невидящим, стеклянным взглядом.

— Наталья, — сказала мать, стараясь говорить мягко, тем самым тоном, которым она обычно успокаивала заплаканных пятиклашек. — Расскажите, что вчера случилось. С самого начала.

Наталья тяжело, с хрипом выдохнула.

— Она вернулась под утро, — заговорила она мертвенным, монотонным голосом. — Вся в грязи, куртка порвана, руки ободраны, коленки разодраны до крови… Я хотела скорую вызывать, в больницу её везти, а она кричала дурным голосом, что никуда не пойдёт. Что из дома вообще больше никогда не выйдет...

Внутри меня будто бомба рванула. В ушах мгновенно закипела кровь, а перед глазами снова встал тот лесной кол и Полина, сдирающая ногти о мёртвую землю.

— И вы что, просто оставили её так?! — вырвалось у меня прежде, чем я успел сообразить, что творю. Голос сорвался на злой, дрожащий фальцет. — Вам вообще было плевать на неё всё это время, да?! Дядя Вадим орёт, бьёт посуду, вы сидите и терпите — и на Полину вам было точно так же плевать!

— Никита! — резко, со свистом одёрнула меня мать, крутанув руль.

Наталья ничего не ответила. Она просто ещё сильнее вжалась в угол сиденья и отвернулась к окну, только плечи у неё начали мелко и часто трястись.

Наша «Киа» на скорости влетела в глубокую яму, нас всех сильно тряхнуло, и этот удар поставил точку. Дальше до самого Миасса никто не проронил ни единого слова. В машине стало нечем дышать от злости, вины и этого глухого, давящего ожидания.

Здание городского ОВД показалось из-за поворота — обшарпанное, серое, с решётками на первом этаже. И ещё до того, как мать успела затормозить у обочины, нам навстречу со ступенек бросилась Яна. Она была растрёпанная, куртка расстёгнута, от её всегдашней аккуратной причёски не осталось и следа.

— Папа уехал ни свет ни заря, я думала — обычный вызов, — выпалила она, едва я успел распахнуть пассажирскую дверь. Яна тяжело дышала, хватая ртом холодный воздух. — А потом смотрю в приложении, куда его машина поехала — она в сторону Карасей свернула, а не в отдел! Я забеспокоилась, рванула сюда на первом автобусе, весь путь себя накручивала… Я вообще не знала, что случилось!

Она осеклась на полуслове, когда увидела лицо тёти Наташи. Увидела, как та выползает с заднего сиденья, шатаясь и вообще ни на кого не глядя. Что-то в Яне сломалось прямо у меня на глазах — вся её уверенность просто испарилась.

— Полина... — едва слышно прошептала она, и её лицо мгновенно стало белым. — Неужели... неужели это...

Договорить она не смогла. Развернулась и напролом бросилась внутрь здания, с грохотом толкнув тяжёлую входную дверь и расталкивая дежурных на входе.

— Эй, девушка, стоять! Куда?! — прикрикнул со своего поста сонный дежурный, но Яна его даже не услышала.

Я ломанулся за ней. В нос ударил жуткий коридорный запах казённой хлорки, дешёвого табака и старой бумаги. Мы взлетели на второй этаж. У дверей кабинета майора Левина Яна уже вовсю колотила кулаком по крашеной деревянной створке, так что табличка с должностью мелко дребезжала.

— Папа! Папа, открой! Открой, я знаю, что ты там!

Дверь приоткрылась. Яна с ходу ворвалась внутрь, и я, никем не остановленный, проскользнул следом, встав у самого косяка в тени шкафа с папками.

— Что случилось с Полиной? — выкрикнула Яна с порога, тяжело дыша. — Это как-то связано с Даниелем, да? Скажи мне! Почему ты молчишь, почему вы все молчите?!

Майор Левин долго смотрел на неё, не двигаясь с места и не отвечая. А потом сказал — тихо, устало, тем самым глухим голосом, каким говорил со мной утром у лесопилки:

— Яна. Я хочу, чтобы ты держалась от этой истории подальше.

— Как я могу держаться подальше, если Полина пропала?! — её голос сорвался, эхом ударив в побеленный потолок кабинета.

— Знаю. — Левин сделал долгую, тяжёлую паузу, от которой воздух в комнате словно стал ещё гуще. — Есть вещи, которые я не могу тебе объяснить. Не потому что не хочу. А потому что если объясню — ты окажешься в опасности. Большей, чем сейчас.

— А я уже в опасности? — Яна резко подалась вперёд.

Молчание было таким долгим и давящим, что я подумал — разговор закончился, и они просто стоят друг против друга. Потом Сергей сказал, очень тихо, почти неразборчиво, так что мне пришлось прислушиваться:

— Все мы.

Дверь скрипнула — кто-то из них шевельнулся внутри. Сердце у меня ушло в пятки, и я резко отступил назад в коридор, делая вид, что просто стою у обшарпанной стены и разглядываю стенд с какими-то бланками.

Через секунду дверь распахнулась полностью. Яна вышла — бледная, с плотно сжатыми губами. Она сразу пошла по коридору к выходу, быстро и прямо, вообще не глядя по сторонам.

В этот же момент из каптёрки выглянул дежурный сержант. Он услышал шум, нахмурился и сердито махнул на нас рукой:

— А вы вообще кто такие? Молодёжь, брысь отсюда, не мешайтесь под ногами. Живо на выход!

Нас без лишних разговоров выставили на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко и слепило глаза, но меня всё ещё мелко трясло от услышанного. Мы пошли прочь от серого здания ОВД молча, через разбитый асфальт двора, каждый глядя себе под ноги.

— Что он тебе сказал? — спросил я наконец, когда мы вышли за калитку и гул проезжающих машин немного приглушил наши голоса.

Яна не ответила. Просто шла вперёд по разбитому тротуару, крепко обхватив себя руками за локти. По тому, как окаменели её плечи и как сильно она сжала челюсти, было понятно: она не собирается это обсуждать.

Я не стал давить. Вместо этого глухо добавил:

— Твой отец мне у ворот тоже кое-что сказал. Велел отойти. Сказал, что это не то, что я думаю, и чем меньше я знаю — тем лучше для меня. Как будто это, блин, должно было меня успокоить.

Яна резко остановилась посреди пустой аллеи.

— Может, там всё-таки какая-то секретка была? — продолжил я, уже сам не понимая, зачем цепляюсь за эти мысли и озвучиваю их. — Ну, госбезопасность или типа того. Может, Вадим тоже раньше в Снежинске работал, как мой отец до исчезновения, и они…

— Никита, — перебила она. Голос у неё был тихий, но резанул как нож.

Я замолчал.

Яна медленно повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. Взгляд у неё был неподвижный, странно пустой, будто она смотрела сквозь меня на глухую стену ОВД.

— Они не будут искать Полину, — сказала она.

— Что? — у меня аж дыхание перехватило. — В смысле не будут?

— Ты слышал. — Она отвернулась и пошла дальше, натягивая капюшон куртки. — Они не будут её искать.

Мне вдруг стало по-настоящему жутко — гораздо страшнее, чем от крика Вадима в уазике или от тяжёлого взгляда Левина. Потому что Яна сказала это не как догадку. Она произнесла это как факт, который уже знает наверняка.

Я догнал её в два шага, преграждая дорогу:

— Ян, приди в себя. Как это — не будут? Человек пропал из закрытой комнаты! Да там весь отдел на ушах стоять должен! Но… — я запнулся, вспоминая Вадима, которого опера волокли под руки. — Слушай, а если это всё-таки Вадим? Он же вчера был бухой в хламину. Сам видел, как он на тётю Наташу орал, посуду колотил. Вдруг у него окончательно крышу сорвало под ночь? Вдруг он… ну, сделал с ней что-то, вынес, а комнату потом как-то снаружи запер, чтобы следы замести? Менты же не идиоты, раз его сразу повязали.

Яна остановилась и горько, зло усмехнулась.

— Вадим? Да он за неё трусился больше жизни. И отец мой прекрасно знает, что Вадим тут ни при чём.

— Да почему ты так уверена?! — я шагнул к ней, почти требуя ответа. — Менты просто так людей из дома не увозят! Если твой отец его забрал, значит, нашли что-то! Вадим подвернулся под горячую руку, допился до ручки, вот и всё!

— Никита, включи мозг! — Яна резко выставила ладони вперед, будто отталкивая меня. — Какая, к чёрту, бытовуха? Ты вспомни, как она вчера днём на своём же дне рождения у меня на плече выла! Ещё до того, как мы в этот лес попёрлись. Помнишь, как она кричала, что её убьют, если она хоть имя назовёт? Как головой мотала, когда ты про Даниеля и озеро спросил? Она Вадима, что ли, так боялась? Отца, которого всю жизнь как облупленного знает?

Я замолчал, чувствуя, как аргумент про Вадима рассыпается в труху. В памяти слишком живо воскрес тот ледяной ужас в голосе Полины, её безумные глаза и слова о том, что всем нам конец, если мы в это полезем. Яна была права. Я просто пытался спрятаться за удобную версию с пьяным Вадимом, потому что настоящая правда пугала меня до усрачки.

— Она знала, что за ней придут, — тихо сказала Яна, и в её обычно мягком голосе прорезалась пугающая, взрослая жёсткость. — Она знала. И отец мой знает. Поэтому Вадима сейчас и сделали крайним. На него тупо повесят бытовуху. Скажут, что спьяну прибил дочь и спрятал тело, а запертая комната — это её же попытка от него скрыться. Для отчётов идеально. Проведут пару показушных поисков для вида, прочешут пару километров вокруг лесопилки, а потом дело тихо заглохнет. Вадим сядет, а Полину никто искать не станет. Никогда.

Она сделала шаг ко мне и рывком схватила меня за отвороты куртки. Пальцы у неё были ледяными, но держала она крепко.

— Никита, если мы сейчас сами туда не вмешаемся, если бросим всё как есть… Полины больше не будет. Вообще. Нам придётся лезть в это дерьмо самим, понимаешь? Даже если отец прав, и это смертельно опасно для нас всех.

Я опешил и даже не сразу нашёлся, что сказать. Я впервые видел её такой. Правильная, всегда спокойная Яна — староста класса, которая никогда в жизни голос ни на кого не повышала, — сейчас стояла передо мной со злым, потемневшим взглядом и цеплялась в мою куртку. От этого резкого, чужого «дерьма» из её уст у меня внутри всё перевернулось. Ситуация была настолько хреновой, раз даже Яну сорвало с петель.