В Тихом Омуте

— Во. Нашёл. Вот она.

Из хриплого динамика на всю гостиную грянула попсовая, весёлая музыка.

— Кто пчёлок уважает, кто к ним не пристаёт! — неожиданно громко затянул Вадим, покачиваясь всем корпусом в такт дурацкому мотиву. — Того они не жалят, тому приносят мёд!

Голос у него оказался — назло всему — реально крутым. Плотным, чистым, с хорошей хрипотцой. И это делало всё происходящее в комнате в сто раз более диким и сюрреалистичным. Он пел с искренним чувством, полностью прикрыв опухшие веки и лениво раскачиваясь на стуле.

Я вообще без понятия был, куда девать глаза от этого дикого испанского стыда. Осторожно покосился на Никиту — тот замер, уставившись в потолок с абсолютно деревянным выражением лица. Артём в своём углу вжался в стул, стараясь стать невидимым.

Полина неотрывно гипнотизировала узор скатерти. Пальцы у неё лежали на столе совершенно ровно, вытянутые по линеечке. Я присмотрелся и понял: она намеренно, изо всех сил прижимала ладони к столу, чтобы мы не заметили, как крупно и судорожно её колотит изнутри.

Вадим допел куплет, тяжело перевёл дыхание, открыл свои мутные глаза и победно уставился на нашу притихшую компанию:

— Ну как вам? А?

— Хорошо, — выдавил я сквозь зубы, чувствуя, как по спине ползёт липкий пот.

— Во-о-от! — Он снова победно ткнул толстым пальцем в потолок и уткнулся в дисплей сотового, разыскивая следующую песню.

— Вадим, — тихо, израненным голосом позвала его мать Полины из тёмного дверного проёма. — Может, хватит уже... У Полечки гости всё-таки, ребята из города приехали…

— А я что — мешаю, что ли?! — он резко вскинул голову, и его лицо налилось багровой кровью. — Я что, собственной дочери не имею права в её день рождения песню поставить?!

— Да никто тебе ничего не говорит, успокойся, — умоляюще прошептала женщина.

— Вот именно, что никто ничего не говорит! Все молчат и смотрят на меня!

— Пап, прекрати, — со стальным, безжизненным нажимом произнесла Полина.

— Нет, ты погоди, дочь! — Вадим с силой рванулся вверх. Старый деревянный стул под его тушей с грохотом отлетел назад и намертво впечатался ножками в бревенчатую стену. — Я в своём доме, в конце концов…

— Вадим! — Наталья сделала решительный шаг вперёд, заслоняя нас собой. — Там дети сидят!

— Я слышу! Я всё, сука, слышу! — Он резко, всем корпусом развернулся к ней. — Ты мне всегда... всегда эту херню в уши льёшь!..

— Не надо, Вадим. Замолчи.

— Нет, надо! Слышишь, надо! Ты думаешь, я не втыкаю, как ты на меня кривишься?!

Он сделал к ней один тяжёлый, наводящий ужас шаг. Мать Полины даже не шелохнулась. Огромная, мозолистая рука Вадима со свистом взлетела вверх, сжавшись в кулак величиной с пивную кружку, — и намертво повисла в душном воздухе гостиной. Прямо над её головой.

Застыла бесконечная, леденящая кровь секунда.

Занесённый кулак медленно, бессильно опустился.

Мужик шумно, со свистом выдохнул, словно из него разом выпустили весь воздух. Потом, не проронив больше ни единого слова, он неуклюже развернулся и попёлся прочь в коридор. На перекрёстке прихожей оглушительно хлопнула входная дверь. Вадим вышёл на улицу.

В комнате разом стало невыносимо, мертвенно тихо.

Мать Полины так и осталась стоять на прежнем месте у входа, тупо глядя на пустой коридор.

— Ребята, вы извините его, пожалуйста... — тихо, почти шёпотом выдавила она наконец. — Он просто вымотался весь в последнее время. Работа на лесопилке тяжёлая, нервы ни к чёрту, и он…

— Мам, хватит, — со стальным нажимом оборвала её Полина.

Тётя Наташа медленно повернулась и посмотрела на дочь, покорно кивнула и послушно побрела обратно на свою кухню. Деревянная створка тихо и плотно захлопнулась за её спиной.

Полина медленно поднялась из-за стола. Шурша подошвами кед по ковру, она подошла к массивной двери гостиной и наглухо закрыла её на внутреннюю защёлку, отрезая нас от остального дома.

Она вернулась на своё место, бесшумно опустилась на стул и замерла. Какое-то время молчала, неотрывно разглядывая нашего гигантского плюшевого медведя, сиротевшего на диване.

— Когда папа доходит до такого состояния, — заговорила она абсолютно ровным, сухим и безжизненным голосом, — это не мой отец. Это вообще другой человек. Будто в его тело кто-то чужой залезает.

За столом никто не издал ни звука. Никита упрямо гипнотизировал взглядом скатерть, засунув руки глубоко в карманы. Яна судорожно сжимала обеими ладонями стакан с лимонадом, но так и не сделала ни единого глотка. Ложь про обычный день рождения окончательно лопнула.

— Полина, — негромко позвал я, подавшись вперёд над тарелкой с недоеденным пирогом. — Ты вчера весь день не отвечала. Я понимаю, дома, наверное, было не до нас... Но хоть строчку могла черкнуть.

Она не ответила, только опустила глаза на свои руки.

— И вообще, — не удержался я, хоть и понимал, что момент паршивый, — ты чего хромаешь? Я ещё когда встречала нас заметил.

Полина медленно подняла на меня взгляд. Что-то в её лице на секунду дрогнуло — будто она хотела соврать что-то привычное вроде «упала, ерунда», — но вместо этого просто замерла с приоткрытыми губами, не в силах выдавить ни звука.

— Полин? — тихо позвала Яна.

И тут её прорвало.

Сразу, в одно мгновение оглушительным обвалом. Полина зажала рот ладонями, но это не помогло: сквозь пальцы вырвался сдавленный, дрожащий стон, а в следующую секунду она уже плакала — некрасиво, взахлёб, всем телом, будто из неё разом выпустили что-то, что она держала взаперти много часов подряд. Она резко подалась в сторону, ткнулась лбом Яне в плечо, вцепилась пальцами в её кофту так, что побелели костяшки.

— Они меня убьют, — прохрипела она в мокрую от слёз ткань. — Он меня убьёт. Если я скажу — он и вас тоже убьёт.

Мы все разом застыли.

— Кто убьёт? — Никита подался вперёд. — Полина, кто?

Она замотала головой, не отрывая лица от Яниного плеча.

— Полина, — я тоже подался вперёд. — Скажи хоть имя. Мы же можем помочь.

— Нет! — она вскинула голову, и это было почти криком — мокрое, красное лицо, глаза совершенно безумные от ужаса. — Нет, вы не понимаете! Я не могу сказать! Если я скажу — он узнает, и тогда всем конец, вам всем!

— Полин, ну от кого... — начал было Егор.

— Не спрашивайте! — она снова зарылась лицом в кофту Яны, и плечи у неё затряслись с новой силой.

Яна молча обнимала её, поглаживая по спине, и через её плечо посмотрела на нас — растерянно, испуганно, явно не зная, что делать дальше.

— Слушай, — осторожно попробовал я снова, — а это как-то связано с Даниелем? С тем, что случилось на озере?

Реакция была мгновенной и дикой. Полина резко отстранилась от Яны, вцепилась обеими руками в волосы и отчаянно замотала головой. Вся её аккуратная причёска тут же рассыпалась, и непослушные русые пряди взметнулись пушистым, хаотичным вихрем, на миг полностью скрыв лицо.

— Нет! — почти взвизгнула она. — Нет, туда нельзя лезть! Вообще никак, слышите меня? Ни в коем случае! Если вы туда полезете, будет только хуже, гораздо хуже, вы просто не представляете...

Она снова разрыдалась, уже без слов, просто содрогаясь всем телом, и Яна крепче прижала её к себе, беспомощно глядя на нас поверх её головы.

Мы просидели так, наверное, минут десять. Никто не решался ни спросить ещё раз, ни утешить словами — казалось, любое слово могло сломать что-то ещё внутри неё. Постепенно рыдания стали реже, тише, превратились в судорожные, прерывистые вздохи. Полина вытерла лицо рукавом, размазав по щекам разводы то ли слёз, то ли ссадин, и медленно выпрямилась, всё ещё дрожа.

Никита завозился на стуле, зачем-то полез в карман джинсов.

— Полин, — он протянул руку через стол, раскрыв ладонь. На ней лежал тот самый латунный компас его отца. — Держи. С днём рождения.

Внутри у меня неприятно кольнуло. Вот бы сейчас пригодился тот дурацкий мишка-брелок, который так и остался лежать на полке в магазине — глупый, мелкий подарок, но хоть что-то от меня лично, а не общая махина на всех. А тут Никита выкладывает настоящую отцовскую вещь, будто так и надо.

Полина уставилась на компас в его ладони, не решаясь взять.

— Это же твоего отца, — тихо сказала она, всё ещё всхлипывая.

— Ну да, — Никита неловко пожал плечами, отводя взгляд. — Мне он всё равно без надобности особо. А тебе, может, пригодится.

Она аккуратно взяла тяжёлую латунную коробочку двумя пальцами, будто боялась уронить, и осторожно откинула крышку.

— Спасибо, — прошептала она, и на секунду её мокрое, зарёванное лицо тронула настоящая, неподдельная благодарность.

Она наклонила прибор, разглядывая стрелку под мутным стеклом, и вдруг нахмурилась.

— Погодите, — она подняла глаза. — Он неправильно показывает. Вот тут должен быть север, — она кивнула на окно, в сторону леса, — а стрелка вон куда указывает. Не туда.

Никита подскочил к ней, взял компас, повертел в руках, сверился взглядом с окном.

— Не может быть, — пробормотал он, качая прибор из стороны в сторону. Стрелка дёрнулась, мелко завибрировала — и снова упрямо замерла в том же неправильном направлении. — Я вообще не понимаю. Вчера у ворот он нормально работал, я проверял.

— Может, размагнитился, — неуверенно предположил я.

— Так не бывает просто, само по себе, — вдруг подала голос Яна, придвигаясь ближе. — Магнитные полюса Земли не скачут туда-сюда за один день. Чтобы стрелку так сильно повело, рядом должен быть какой-то очень мощный источник поля. Огромный магнит, или что-то вроде. Я не слышала, чтобы у нас в области было что-то настолько мощное.

— Или там правда что-то есть, — тихо сказала Полина, глядя на стрелку. — Что тянет.

Никита посмотрел на неё долгим взглядом.

— Пойдём проверим?

Полина замялась, и как-то нервно потерла перебинтованное запястье.

— Я... — она осеклась, бросила взгляд на дверь, за которой была кухня, потом снова на компас в своей руке. — Ладно. Пойдём. Только осторожно.

— Погодите, — вдруг сказала Яна, преградив нам путь. — Папа же чётко сказал: к озеру не ходить. Если он узнает, нам конец.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Никита. — Мы на пару минут, туда и обратно. Никто не заметит.

— Заметит, если по телефону отслеживать начнёт, — упрямо покачала головой Яна. — Давайте оставим мобильники здесь. Все.

— Это ещё зачем? — хмыкнул Никита.

— Затем. Если телефоны тут останутся, он по GPS решит, что мы в доме или во дворе крутимся.

Я замер на полпути, переводя дух. Посмотрел на свой сотовый, тускло поблёскивавший на скатерти. Вчерашняя подозрительная машина под окнами до сих пор не шла из головы. Если за нами действительно следят, то по включенным телефонам нас вычислят в лесу в два счёта.

— Оставляем здесь, — скомандовал я.

Яна молча потянулась к столу, взяла свой телефон и решительно переставила его на широкий деревянный подоконник. Егор сделал то же самое. Никита медленно выудил свой мобильник из кармана ветровки и аккуратно пристроил рядом. Я положил свой последним.

— Пошли, — выдохнул я.

На крыльце нас поджидал Артём.

— Ну чё, куда двинули? — спросил он, отряхивая с колен крошки от пирога.

— На озеро, — коротко бросил я. — С нами пойдёшь?

Он пожал плечами с таким видом, будто это была самая обычная просьба на свете, и потащился за нами следом.

Вадимовская лесопилка осталась за нашими спинами как-то слишком быстро, почти незаметно. Сначала мы гуськом пересекли просторный, засыпанный жёлтыми опилками двор, где в глубине закрытого цеха в полном одиночестве жёг станок её нетрезвый отец. Затем протопали через одичавший, заброшенный огород. А потом серый дощатый штакетник резко оборвался — и прямо перед нами стеной встал заповедник.

В один шаг нас с головой накрыли вековые, уходящие в свинцовое небо сосны. Лес встретил нас глухим предвечерним сумраком, запахом прелой коры и влажной, скользкой хвоей под ногами.

Полина у самой кромки этого зелёного полумрака вдруг замерла. Всего на секунду — но я заметил, как побелели её пальцы, сжавшие корпус компаса, и как нервно дёрнулось плечо, будто она через силу заставляла себя переступить невидимую черту.

— Ты как? — тихо спросил Никита.

— Нормально, — бросила она, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, но в этой сухости угадывалось огромное напряжение. — Пошли.

Она первой шагнула под нависшие ветви, но прежняя уверенность её покинула. Полина шла робко, мелкими шагами, то и дело замирая и вглядываясь в чащу, словно ловила тонкие звуки, которые могли услышать только её натянутые струной нервы. Мы уныло тянулись следом: я, хмурый Никита, испуганно озиравшаяся Яна, притихший Артём, а замкнул наше молчаливое шествие Егор.

Заповедный бор вокруг поначалу казался самым обычным. Пахло густой, разогретой на солнце сосновой смолой и сухим, хрустящим мхом. Где-то высоко и далеко лениво, размеренно стучал дятел.

Минут через десять я заметил, что дятел замолчал.

Исподволь, как то совершенно незаметно — просто в какой-то момент до меня дошло, что я уже давно не слышу его стука. В вышине мертвенно замерли кроны, пропал даже привычный комариный зуд. Лес полностью обесточили, выключив в нём все звуки.

— Народ, — тихо позвал я. — А тихо-то как, не?

Никто не ответил, но я заметил, что Никита тоже слегка замедлил шаг, всматриваясь в чащу впереди.

Егор поднял камеру, но тут же растерянно отшатнулся.

— Что там у тебя? — тихо спросил я, косясь на его побелевшее лицо.

— Картинка плывёт, — он развернул ко мне маленький дисплей. — Как марево какое-то.

Я присмотрелся. На тусклом экранчике сосны впереди неестественно изгибались и дрожали, как от сильного зноя. Только никакой жары в глухой чаще не было и в помине — наоборот, с каждым шагом становилось прохладнее и липче. В ушах слабо защёлкало, как перед грозой.

Полина впереди шла всё медленнее, всё осторожнее, точно ступала по тонкому льду. Один раз она остановилась, зажмурилась на секунду, борясь с подступающей тошнотой, и снова заставила себя идти.

— Ну что там у тебя? — тихо спросил Никита.

Полина покачала головой, растерянно вглядываясь в стекло прибора.

— Не понимаю… — выдохнула она, не оборачиваясь. — Стрелка остановилась.

Земля под ногами незаметно менялась — мягкая сухая хвоя уступила место чему-то плотному, мертвенно-слежавшемуся. Я не сразу понял, в чём дело, а когда догадался, к горлу подступила тошнота. Зелёный мох здесь не рос вообще. На метры вокруг простиралась голая, вытоптанная до состояния камня земля. По ней десятилетиями как будто безостановочно ходили по одному и тому же замкнутому кругу.

Полина резко замерла посреди этой жуткой прогалины.

Впереди, сквозь неестественно редеющие сосны, открылась поляна.

Земля на ней была расчищена идеальным, пугающе ровным кругом, тщательно выметена. По самому краю этой границы лежали крупные плоские валуны, аккуратно уложенные один к одному, формируя глухое кольцо ограждения. А в самом центре торчал вкопанный глубоко в землю деревянный кол — грубо отёсанный, массивный, с потемневшими от времени, заплывшими грязью зарубками у основания.

Никто из нас толком не понимал, на что смотрит, но от этого места веяло глухим, могильным холодом.

Полина не издала ни звука. Она застыла, глядя на этот тёмный столб широко раскрытыми, стекленеющими глазами. Секунду, две — а потом её лицо вдруг перекосило чистым, первобытным ужасом. У меня внутри всё оборвалось ещё до того, как воздух вздрогнул от её голоса.

Она закричала дурниной.

Это не был обычный испуганный девчоночий крик — из её горла вырвался дикий, рвущийся вой, будто что-то невидимое живьём разрывало её изнутри. Ноги у Полины мгновенно подкосились. Она рухнула навзничь прямо у края этого выметенного круга и, судорожно перебирая ногами, начала отползать назад. Она яростно царапала ладонями мёртвую землю, сдирая ногти в кровь, но так и не смогла отвести безумный взгляд от деревянного кола.

— Полин?! — Никита рванулся к ней, но она вскинула руку, отталкивая его прочь.

Она отползала всё дальше и дальше от выметенного круга. На середине пути её крик резко оборвался, сменившись частым, сбивчивым шёпотом. Губы у неё дрожали, а вырывающиеся из них слова были совсем не похожи на обычную речь — размеренные, чеканные, заученные наизусть.

Она молилась.

Мы застыли вокруг, не решаясь пошевелиться, а она всё отползала и шептала, отползала и шептала, пока не вжалась спиной в ствол дерева. От этого зрелища мне стало страшнее, чем от самого зловещего кола.