В Тихом Омуте
— Помню, — тихо ответила я. — Я потом сама несколько раз замечала, уже без тебя. Ты был прав — оно правда там есть. Присутствует. Я не знаю, как объяснить.
— Присутствует, значит, — Он медленно, задумчиво кивнул, и что-то в Его голосе едва заметно изменилось — стало чуть более собранным, внимательным, будто Он взвешивал каждое моё слово. — А в эту ночь? Вы ведь на Миассово с ребятами ночевали. Видели что?
Я замялась. Рассказывать про исполинские тени и обезумевшего бельгийца отчего-то не хотелось.
— Так, свет один, — уклончиво ответила я. — Ничего особенного.
Он не стал переспрашивать, просто снова уставился на дорогу, и в машине повисла та особая, немного странная тишина, которую я слишком поздно распознаю как настороженную.
— Это хорошо, что почти ничего особенного, — Он вдруг как-то странно, глухо усмехнулся, и тепло в Его голосе окончательно выветрилось. — Вадим у тебя вообще мужик упрямый. Шумный. На лесопилке своей пилит, пилит... Думает, самый умный. Ему ведь умные люди из города русским языком сказали: сворачивай лавочку, закрывай кордон, освобождай землю вокруг Миассово. Территория закрытая, государственная. А он упёрся. Всё какие-то бумажки старые собирает, грозится в Москву писать.
Я удивлённо повернула голову, словно очнувшись от затянувшегося сна. Он никогда раньше не лез в дела моего отца и уж тем более не называл его просто по имени — «Вадим».
— Папа просто защищает свой бизнес, — неуверенно произнесла я, чувствуя, как глубоко внутри, под рёбрами, шевельнулся холодный, липкий уж предчувствия. — Он эту землю по закону арендовал.
— Твой папа дурак, Полина, — тихо и отчётливо произнёс Он.
Машина резко, с визгом заблокировала колёса прямо посреди глухой лесной просеки. Меня с силой бросило вперёд, ремень безопасности больно врезался в грудь. Не успела я выдохнуть, как Он одним слитным, неестественно быстрым движением навалился на меня всем своим тяжёлым телом, прижимая спиной к обшивке пассажирской двери. Салон мгновенно заполнился запахом Его приторного одеколона и чужого, горячего пота.
В Его правой руке коротко, со щелчком выкидного лезвия, блеснула сталь. Холодный, узкий металл намертво впился мне в кожу прямо под подбородком. От ужаса я оцепенела, боясь сделать даже малейший вдох. Доброго Его больше не существовало. На меня смотрел абсолютно чужой, безумный человек с расширенными, чёрными зрачками.
— Слушай меня сюда, — прошипел Он мне в самые губы. — Хватит цирк ломать. Время вышло, у меня часы тикают. Веди меня туда, где твой отец копал. Показывай место, тварь, или я тебе горло прямо здесь вскрою!
Кожа под лезвием загорелась от боли — из крошечного пореза по шее поползла горячая, липкая капля крови. Он не шутил.
— Я... я не знаю, о чём ты! — выдавила я сквозь слёзы, панически шаря левой рукой за спиной в поисках ручки двери. — Папа ничего мне не говорил!
— Врёшь! — Он с силой надавил на нож, Его пальцы намертво вцепились мне в волосы. — Он всё тебе рассказывал! Куда делись эти европейцы, я тебя спрашиваю! Отвечай!
Пальцы за спиной наткнулись на холодный металл защёлки. Я со всей силы рванула её на себя и всем весом навалилась на обшивку.
Дверь за моей спиной с грохотом распахнулась. Он, не ожидавший этого, на долю секунды потерял равновесие и соскользнул с меня. Сталь мазнула по шее, оставляя глубокую горящую царапину, но мне было плевать. Я спиной вывалилась наружу, прямо под колёса замершего седана.
Острая щебёнка обочины яростно полоснула по ладоням и коленям. Я сгруппировалась, несколько раз перекатилась кубарем по сухой траве и тут же вскочила. Сзади хлопнула водительская дверь, Его шаги тяжело загрохотали по гравию, Он дико заорал, бросаясь в погоню. Я не стала ждать.
Нырнула прямиком в глухой, непроглядный сосновый лес.
Кеды были старыми и отвратительно держали сцепление на влажной, скользкой хвое. Хлёсткие ветки безжалостно били по рукам, резали лицо, но я даже не замедлялась. Через несколько минут сумасшедшей гонки сквозь плотное переплетение ветвей впереди я неожиданно увидела отблеск.
Удушливая паника сковала ноги — я до смерти испугалась, что это опять тот самый свет с озера. Но этот отсвет был другим. Тёплым, оранжевым, и каким-то живым. Он мягко мерцал между сосновыми стволами метрах в тридцати от меня. Я затормозила, тяжело привалившись спиной к шершавому, пахнущему смолой дереву. И оцепенела от того, что открылось на поляне.
Костёр.
Огромный, выложенный ровным кольцом из крупных плоских валунов. Пламя ревело, взмывая выше человеческого роста. Вокруг этого огненного столба плотным кольцом застыли люди. В зыбком полумраке я насчитала восьмерых, в длинных, глухих балахонах до самой земли. Никто из них не шевелился. Из-под капюшонов вырывался ровный, утробный, монотонный гул — они вибрировали разом, на одной частоте, словно это было единое лесное чудовище с восемью ртами.
Посередине поляны раскинулся идеально выметенный круг. И ровно по центру этого круга торчал массивный, грубо отёсанный деревянный кол.
Рядом на сырой грязи распластался живой человек. Его руки были раскинуты в стороны и намертво притянуты верёвками к вбитым в землю колышкам. Вокруг его тела по периметру выметенного круга тянулась вторая граница, выложенная из мелких, побелевших, старых костей.
Один из стоявших у костра плавно шагнул в центр, опустился на одно колено рядом с деревянным колом. Гул остальных в ту же секунду взлетел вверх, превращаясь в сплошной давящий ультразвук.
Я мёртвой хваткой зажала рот обеими ладонями. Человек на земле не издал ни звука — у него просто не осталось сил. Он лишь судорожно выгнулся дугой и снова безвольно обмяк в грязи. Тот, что стоял на коленях, не спеша поднялся во весь рост. В багровых отсветах пламени я отчётливо разглядела его обнажённые руки. Они были глянцево-чёрными от крови по самый локоть.
В ту же долю секунды гул обрубился разом.
Я застыла, не в силах пошевелиться. И в этот момент чья-то тяжёлая ладонь зажала мне рот сзади, рывком запрокинув голову назад. Я не успела даже вдохнуть для крика — хватка была железной.
— Тихо, — прошептал Он мне в самое ухо, и голос был странно спокойным, почти ласковым — таким же, каким говорил со мной в машине минуту назад. — Тихо, Полин. Не дёргайся. Скоро и ты тут будешь стоять. На этом самом месте.
От ужаса ноги подкосились. Он держал меня крепко, прижав спиной к своей груди, и я чувствовала, как ровно и медленно вздымается Его дыхание — совсем не как у человека, который только что гнался за мной через лес.
Собрав остатки воли, я извернулась и со всей силы впилась зубами в Его ладонь.
Он взвыл и на долю секунды ослабил хватку — этого хватило, чтобы вырваться и отскочить на пару шагов. Но убежать я не успела. Он снова бросился на меня, повалил в траву лицом вверх, сел сверху, придавливая колени к земле, и Его огромные руки намертво сомкнулись на моём горле.
— Показывай место, тварь! Я знаю, отец тебе доверяет! Отвечай, я тебя прямо здесь придушу!
Горло сдавило до хруста, в ушах бешено застучала кровь, сознание начало стремительно уплывать. Понимая, что через пять секунд я просто умру, я перестала царапать Его железные запястья. Собрала последние, предсмертные остатки сил, выкинула руки вперёд и с размаху вонзила большие пальцы прямо Ему в открытые, бешеные глаза.
Он утробно, страшно взвыл. Его пальцы на моей шее на долю секунды разжались. Я почувствовала, как под моими ногтями подалась мягкая, влажная плоть Его глазных яблок, и со всей дури вдавила пальцы ещё глубже.
Он с диким криком повалился набок, закрывая лицо окровавленными руками. Я лихорадочно, со свистом втянула ртом холодный воздух, закашлялась, но рассиживаться было нельзя. Кое-как поднялась на трясущихся ногах и из последних сил рванула прочь с этой проклятой поляны. Люди в балахонах у костра даже не обернулись в нашу сторону.
Я слепо прыгнула вперёд, прочь от залитой багровым светом просеки, и понеслась напролом сквозь колючие кусты, сквозь непроглядную лесную тьму. Сзади хлёстко хрустнула одна ветка. Через секунду — вторая, чуть ближе.
А затем в лесу воцарилось абсолютное безмолвие. Гул у костра отрезало, шаги преследователя пропали. И эта внезапная гробовая тишина позади была в сто раз страшнее, чем любой хруст и тяжёлый топот. Они преследовали меня бесшумно.
Я бежала, не чуя под собой ног. Огромные колонны сосен казались ногами застывших великанов, карауливших меня во мраке. Сухая хвоя под подошвами вдруг сменилась липкой, чавкающей болотной грязью. На долю секунды справа, сквозь колючий просвет в кронах, тускло мазнула свинцовая вода.
Я рванулась прочь от воды, слепо продираясь сквозь прибрежные заросли ивняка. В темноте я не разглядела коварный провал — нога со свистом ухнула в глубокую нору между камнями. Я со всего размаху полетела ничком в грязь.
Полежала секунду без движения, боясь даже вздохнуть. Прислушалась, вжимаясь в землю всем телом.
Мёртвая глухомань. Ни треска веток, ни Его тяжёлого дыхания за спиной. И вдруг где-то далеко, на самой грани слышимости, из глубины чащи снова начал подниматься этот утробный, монотонный гул. ОНО приближалось.
Превозмогая слабость, я поднялась. Бежала напролом, не разбирая дороги, пока сквозь плотное переплетение ветвей впереди наконец-то не начали проглядывать редкие, тёплые огоньки.
Лес отступил внезапно. Я кубарем вылетела через кусты прямо на разбитую грунтовку. Впереди, метрах в двухстах, во тьме тускло поблёскивали жёлтые окна окраины Больших Карасей. Дома. Родные крыши. Наша лесопилка.
Гул позади меня наконец-то утих. Я тяжело дышала, согнувшись пополам и уперевшись ладонями в колени. Кровь смешалась с лесной грязью и запекалась на коже липкой, сохнущей коркой, но боли не было — тело полностью онемело от ужаса. «Жива, жива, жива», — как безумный набат, колотилось в черепной коробке.
Кое-как удалось выпрямиться. Размазывая слёзы по лицу, я заковыляла в сторону дома.
Ещё на подходе послышался папин голос — громкий, пьяный, срывающийся на крик, — и звон разбитой посуды где-то на кухне. Обычная картина, ничего нового. Мамин голос звучал тише, устало, уговаривающе — она пыталась усадить его обратно за стол.
Удалось проскользнуть через сени незамеченной, бережно припадая на раненую ногу. На пороге кухни взгляд на секунду перехватила мама — она смотрела поверх папиного плеча тревожно, вопросительно, но вслух ничего не спросила. Лишь одними глазами. Я едва заметно покачала головой — мол, потом, не сейчас, — и тихо поднялась по скрипучей лестнице к себе в комнату.
Наступало седьмое июня. День моего рождения.
Именинница | Антон | 7 июня
Я проснулся в девять утра от того, что солнце сквозь шторы нещадно выжигало мне глаза. В комнате стояла дикая духота. Матери дома уже не было — ушла на утреннюю смену в больницу.
От нечего делать подошёл к окну и как то совсем непроизвольно отодвинул край шторы. Внизу, у соседнего подъезда, всё так же торчала та самая машина — обычная и невзрачная. Третий день уже. Может, и правда пасут. А может, я себе накручиваю. Задёрнул штору обратно.
Вчера, шестого июня, мы всё равно весь день проторчали в городе, выбирая Полине подарок. Сегодня было седьмое июня. Пятница. Её день рождения.
Я сел на кровати, сбросил простыню и посмотрел на Егора. Челябинский гость спал без задних ног, уткнувшись лицом в подушку. Камера его так и лежала под диваном, прикрытая старыми журналами.
— Эй, Егор, — я толкнул его ногой через одеяло. — Подъём. Хватит дрыхнуть.
Егор что-то глухо пробормотал, перевернулся на спину и зажмурился от яркого света.
— Который час? — хрипло спросил он, протирая глаза.
— Девять. Вставай, у Полины сегодня днюха.
Мой телефон лежал на тумбочке. Руки слегка подрагивали, когда я взял его в ладонь — мандраж после вчерашнего вскрытого гаража Никиты никуда не делся. Я зажал боковую кнопку. Экран вспыхнул, телефон долго ловил сеть, лениво перебирая палочки индикатора. Наконец пискнул, загружая пропущенные.
Полина отписалась во «ВКонтакте» почти сразу, в половине десятого. Одно короткое сообщение, без предисловий:
«Не смогу приехать. Приезжайте сюда, если хотите. Адрес знаете».
Я перечитал эти строчки дважды, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. Мы вчера весь день плавились на жаре, таскали этого косматого двухметрового медведя через город, под вечер чуть не поседели у пустого гаража — и теперь она пишет «если хотите». Как будто мы могли не захотеть.
— Что там? — Егор сел на раскладушке, щурясь на солнце.
— В Караси едем, — угрюмо бросил я, поднимаясь со стула. — Полина в город не приедет. Написала, чтобы мы сами подруливали к ней на лесопилку.
Я сразу набрал Никиту, потом Янку. Всем сказал одно: собираемся у гаражей через час, Артём нас подбросит.
Никита у гаражей ждал уже на взводе. Бледный, злой, руки в карманах ветровки. Яна стояла чуть в стороне, баюкая в руках охапку жёлтых гербер, которые из-за вчерашней духоты уже выглядели слегка уставшими.
Артём подогнал свою старую «четырнадцатую» минута в минуту. Он молча вывалился со своего сиденья — невзрачный, долговязый, в дурацкой широкой бейсболке. Вообще-то он был старше нас, учился уже в десятом классе и имел свои колёса, но сверстники с ним особо не общались из-за его вечного задротства. Другие пацаны его вообще за своего не считали — так, на побегушках с тачкой. А мне он почему-то нравился именно таким: без понтов, без камня за пазухой, всегда готовый сорваться и подвезти в любое время суток, стоило только позвонить. Не самое частое качество среди наших. Он отчаянно пытался косить под крутого пацана, натягивал козырёк кепки на глаза, хмурил брови и крутил в салоне какой-то допотопный пацанский рэп, хотя со своей сутулой спиной и добрыми глазами выглядел в этой роли максимально кринжово. Он махом перехватил нашего косматого двухметрового медведя за плюшевый загривок, безжалостно запихал в багажник и, навалившись сверху крышкой, захлопнул её.
Мы с Никитой кое-как втиснулись на заднее сиденье. Егор с Яной полезли через салон и забились в самый зад, устроившись в багажном отделении поверх сложенных спинок. Яна упрямо прижимала цветы к коленям, пряча их от душного воздуха. К дверной ручке мы привязали связку розовых и белых шаров.
— Ну чё, пацаны, качаем Караси? — Артём обернулся, гордо поправил козырёк бейсболки и выкрутил громкость сабвуфера на максимум, отчего обшивка дверей мелко затряслась.
Стоило машине тронуться, как шары с глухим, ритмичным стуком принялись биться о крышу на каждой кочке. За чертой города вековой заповедный лес плотно сомкнулся с двух сторон, превратившись в сплошную зелёную стену. Дорога сузилась, асфальт пошёл глубокими буграми и волнами, подвеска надсадно гремела под хриплые реплики из динамиков.
Я смотрел в боковое окно на мелькающие деревья и упрямо крутил в голове вчерашний день. Полина за все сутки не написала ни разу. Совсем. А ведь сама собиралась приехать в Миасс, сама до этого нас подгоняла. И телефон у неё точно был включён — Никита ещё вчера у гаражей проверял во «ВКонтакте», что она «в сети» — просто упорно молчала, игнорируя нас. А теперь это сухое «если хотите».
Большие Караси открылись за поворотом внезапно — два десятка серых домов вдоль разбитой грунтовки, покосившиеся заборы, заросшие огороды. На самом краю деревни, уходя вплотную к лесной стене заповедника, стояла лесопилка её отца Вадима. Даже сквозь закрытые стёкла и рёв мотора было слышно, как там, в глубине участка, равномерно и глухо ухает пила.
Артём притормозил у ворот, подняв облако серой сухой пыли.
Полина вышла нам навстречу раньше, чем мы успели заглушить двигатель и открыть двери. Несмотря на дневной зной, на ней была лёгкая трикотажная кофта с высоким горлом и длинными рукавами, наглухо застёгнутые джинсы, а волосы аккуратно убраны назад. Она сделала пару шагов к калитке, и я заметил, что она слегка припадает на правую ногу — почти незаметно, если специально не приглядываться. Странно, но как-то сразу подумалось: будто она нарочно так вырядилась, наглухо, под самое горло, лишь бы никто ничего не увидел. Спросить я не решился.
Она остановилась у калитки и смотрела на нас совершенно спокойно, не двигаясь — как смотрят на что-то давно ожидаемое, что наконец-то появилось на пороге.
— Приехали, — сказала она.
— Приехали, — подтвердил я, выбираясь наружу и вытаскивая следом медведя.
Секунду она молчала, медленно переводя взгляд с косматого чучела на шары, с шаров на наши помятые лица. Что-то в её лице дрогнуло — совсем чуть-чуть, на долю секунды, словно под кожей промелькнула едва заметная тень.
— Спасибо, — тихо выдохнула она.
В этот момент на крыльцо вышла её мать. Небольшая, светловолосая, с бесконечно усталыми глазами. Она улыбнулась нам так, как улыбаются люди, которые очень сильно стараются казаться весёлыми — немного шире и натянутее, чем нужно.
— Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, пожалуйста, — запричитала женщина, сбегая по ступенькам нам навстречу. — Я стол накрыла, пирог вот испекла. Полечка так рада, что вы приехали, правда, Полечка?
Полина ничего не ответила. Лицо каменное. Она просто молча толкнула деревянную калитку, пропуская нас во двор лесопилки.
— Вы такие хорошие друзья, — продолжала без умолку тараторить её мать, суетливо принимая у Яны уставший букет. — Такие внимательные, господи. Полечка о вас столько рассказывала, я ей всё время говорю — вот это настоящие друзья, верные. Знаете, она ведь раньше совсем одна была, вечно на своей волне, поговорить не с кем, а теперь…
— Мам, — тихо, со стальным нажимом перебила её Полина.
— Да, да, конечно. Что это я... Проходите в дом, ребятки.
Мы потянулись гуськом по дощатому настилу. Я упрямо тащил на плече нашего огромного косматого медведя, Егор шёл следом, а шары на моей руке испуганно шуршали, цепляясь за кусты смородины. Артём смущённо затоптался у порога, не зная, куда себя деть, но Полина сама махнула ему рукой на свободный стул — заходи, мол, тоже. Он неловко примостился с самого края, стараясь занимать как можно меньше места.
Внутри дома было идеально чисто и как-то чересчур сумрачно — плотные шторы на окнах оказались задёрнуты до половины, наглухо отсекая полуденное солнце. На большом круглом столе в гостиной уже стояли тарелки, высокий запотевший кувшин с лимонадом и аккуратно нарезанный пирог. Пирог был домашний, ещё тёплый — густой сладкий запах выпечки накрывал с порога на всю комнату. Но эта мирная картинка почему-то не успокаивала. У меня внутри всё равно зудел дурацкий мандраж.
Мать Полины принялась обеспокоенно хлопотать вокруг стола: топорно переставляла стаканы с места на место, суетилась, настойчиво предлагала нам садиться поближе.
— Вам тут удобно? Может, форточку открыть? Полечка, открой окно. Или нет, не надо, там сейчас мошка с реки полетит, загрызёт. Вы голодные, наверное, с дороги-то? Я ещё компот ягодный поставила, сейчас в погребе остынет, принесу.
— Спасибо, всё хорошо, — вежливо отозвалась Яна, аккуратно присаживаясь на край стула.
— Нет, правда, не стесняйтесь! Вы такие молодцы, что добрались. Далеко же, автобусы ходят паршиво, неудобно. Я так рада, господи, так рада…
Я усадил огромного плюшевого мишку на свободный стул в углу. Медведь забавно завалился толстым боком, расправил свой шёлковый бант и уставился на всё это семейное гостеприимство. Мать Полины продолжала метаться между кухней и залом, её пальцы нервно мяли край фартука, а улыбка казалась приклеенной. Она пыталась заболтать тишину, но из-за закрытой двери отцовского кабинета в глубине коридора не доносилось ни звука. И это было странно.
Полина молча смотрела на мать. На её лице застыло то самое выражение, которое я уже подмечал у неё раньше — когда человек глубоко внутри себя, кирпичик за кирпичиком, выстроил глухую каменную стену. Не из злости или обиды, нет. Просто чтобы как-то выжить и не сойти с ума.
Тошно ей, вдруг отчетливо понял я. По-настоящему, до дурноты тошно. И даже не от самой матери, а от этих её искусственных, натянутых улыбок.
Мы наконец уселись за стол. Своего косматого медведя я с трудом пристроил на продавленный диван в углу. Яна аккуратно, стараясь не шуметь стеклом, поставила наши подвявшие жёлтые герберы в эмалированную вазу. Никита молча сунул под стол связку шаров. Отрезанные от уличного ветра, розовые и белые латексные пузыри тут же принялись лениво, с тихим шуршанием биться о деревянные ножки стульев.
— С днём рождения, Полин, — сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком натужно.
— Спасибо, — тихо отозвалась она, даже не прикоснувшись к стакану с лимонадом.
Её мать то и дело заглядывала к нам из тёмного проёма кухни. То притащит лишнюю тарелку с нарезкой, то просто так покажется в дверях, и каждый раз обязательно выдавала очередную порцию дежурного тепла. Полина всякий раз обрывала её на полуслове — коротко, хладнокровно, как заправский хирург. Женщина виновато улыбалась, кивала и снова уходила в темноту к своим кастрюлям.
Мы вяло ели пирог. Неловкий разговор шёл совсем ни о чём. Я то и дело исподлобья поглядывал на Полину. Держалась она ровно, на вопросы отвечала абсолютно нормально, но что-то в ней было глубоко не так. Под этим её мёртвым спокойствием угадывалась дикая, сумасшедшая напряженность, как у натянутой до предела гитарной струны, которая вот-вот лопнет и полоснёт по пальцам.
И тут из глубины тёмного коридора донёсся отчётливый звук. Тяжёлые, неровные шаги — один шлепок твёрдый, уверенный, а второй — чуть волочащийся, шаркающий. Скрипнула одна половица, затем со скрежетом прогнулась другая.
Полина мгновенно опустила вилку на тарелку. Металл звякнул о фаянс в гробовой тишине.
Дверь в гостиную распахнулась.
Вадим был крупным, рослым мужиком. Когда-то, в Снежинске, он наверняка обладал колоссальной силой — это до сих пор читалось в его неестественно широких плечах и массивной шее. Сейчас он застыл в проёме, вцепившись огромной ладонью в деревянный косяк и удерживая его чуть дольше, чем нужно, словно на ходу проверял надёжность опоры. Медленно оглядел комнату. Глаза у него были мутными, налитыми кровью, а взгляд — тем самым особенным, запаздывающим.
— О, — выдавил он, тяжело ворочая языком. — Народ.
Он с усилием оттолкнулся от косяка и поплёлся к нашему столу. Шёл подчеркнуто аккуратно, с той фальшивой, показной осторожностью, которая сама по себе сдавала его с потрохами. На полпути Вадим всё-таки не рассчитал траекторию и с размаху зацепил бедром угол комода. Покачнулся, шумно схватился за воздух, чудом поймал равновесие и сразу сделал вид, что этот пируэт так и был задуман.
— Полечка, — он рухнул на свободный стул тяжело, с глухим грохотом ножек о половицы, — дочка. День рождения, значит?
— Да, пап, — тихо, не поднимая глаз, ответила она.
— Четырнадцать, — он с трудом поднял вверх толстый указательный палец. — Серьёзная дата. Серьёзная... — Вадим обвёл нашу притихшую компанию мутным взором и вдруг на удивление широко, беззлобно улыбнулся. — Это всё твои друзья, что ли? Хорошие ребята, городские. Правильно, что приехали. Дочка вечно одна тут в Карасях сидит, ей скучно.
Яна из вежливости выдавила из себя подобие улыбки. Перед нами сидел обычный, вусмерть нажравшийся мужик, который явно пытался заглушить водкой какой-то животный, первобытный страх.
— Наталья! — зычно рявкнул он через плечо, отчего стаканы на столе мелко звякнули. — Налей мне!
Из глубины кухни донёсся тихий, глухой стук — мать Полины торопливо поставила какую-то посудину на плиту. Повисла тяжёлая пауза.
— Вадим, может, не надо больше... — долетел оттуда её робкий, умоляющий шёпот.
— Налей, я сказал, — в голосе Вадима проступил глухой, раскатистый металл. Никакой злости, просто ленивая, пьяная уверенность хозяина.
Ещё одна затяжная секунда мёртвой тишины. Затем — поспешные шаги. Женщина покорно вышла из дверного проёма, на ходу поставила перед ним гранёный стакан, доверху налитый прозрачной жидкостью, и моментально отступила обратно в темноту коридора.
Вадим ухватил стакан огромной пятернёй, махом выпил, утробно крякнул и размашисто вытер рот тыльной стороной ладони. Алкоголь подействовал мгновенно. Он обвёл нашу притихшую банду потяжелевшим взглядом, и в его глазах вдруг проступила неожиданная, дурацкая торжественность.
— А хотите... я вам спою? — спросил он, пьяно улыбаясь.
— Пап, — глухо позвала Полина, не поднимая головы.
— Нет, погоди, дочь. Праздник же у тебя! Четырнадцать лет! — Вадим уже вовсю хлопал себя по бокам, шаря по карманам шорт в поисках сотового. Нашёл его далеко не с первой попытки. — Щас... Щас найду, пацаны. Там у меня песня одна была забита, хорошая, душевная.
Он уставился в светящийся экран старого смартфона, смешно прищурив один глаз. Его толстый, заскорузлый палец то и дело промахивался мимо нужных иконок на сенсоре.