Он уже почти решился, когда в дверь постучали.
— Открыто, — сказал он, не оборачиваясь.
Вошла Наталия.
Она была из тех, кого называют «правой рукой», хотя это определение не отражало и половины сути. Наталия пришла в «Путь света» одной из первых — та самая женщина из библиотеки, что плакала на первом собрании. Ей было тридцать два, она была разведена, имела диплом филолога и ту особую, горькую складку у губ, какая бывает у женщин, переставших ждать от жизни подарков. В секте она нашла не только утешение — она нашла применение своим способностям. Через месяц она уже вела организационную работу. Через два — вошла в совет. Через три — стала тем, кого Рябов мог бы назвать другом, если бы ещё помнил значение этого слова.
Но главное было не в этом.
Главное было в том, что Рябов, сам того не ожидая, привязался к ней. Не как к адепту, не как к помощнице — как к женщине. Это чувство раздражало его, потому что не поддавалось контролю. Прибор мог внушить кому угодно что угодно, но не мог внушить самому себе, что ему не нужна эта женщина. А она была нужна.
Она села на край кровати — единственное место в комнате, кроме стула, которое Рябов занимал сам. Жест был фамильярным, но в их отношениях фамильярность давно стала нормой.
— Ты уезжаешь, — сказала она. Это был не вопрос.
— С чего ты взяла?
— У тебя глаза бегают. Ты третий день не был в храме. Ты сжёг какие-то бумаги в печке. — Она помолчала. — И карта на столе. Ты никогда не доставал карту при мне.
Рябов усмехнулся. Против наблюдательности этой женщины не работал даже излучатель. Может быть, потому, что она была единственной, на кого он ни разу не направлял луч — сознательно. Он хотел, чтобы хоть кто-то был с ним рядом не по принуждению. Или хотя бы думал, что не по принуждению.
— Да, — сказал он. — Думаю перебраться. Здесь становится жарко. Проверки, вопросы. Кто-то навёл. Надо переждать.
— А «Путь света»?
— Оставим на Виктора. Или на тебя. Справитесь.
Наталия встала и подошла к окну. За окном горел фонарь, и в его свете лицо её казалось бледным и очень серьёзным.
— Знаешь, что мне говорили люди? — спросила она, не оборачиваясь. — Говорили: «Он — пророк. Он — новый мессия. Он поведёт нас к свету». А я им верила. Не потому, что ты светишься или что-то такое. А потому, что ты знаешь, чего хочешь. Ты — единственный человек, которого я встретила, кто точно знает.
Она повернулась, и Рябов увидел, что глаза её полны слёз, но слёзы эти были злыми, упрямыми — не те, что просят жалости, а те, что требуют ответа.
— Если ты сейчас уедешь, — сказала она, — ты потеряешь всё. Они поймут, что ты испугался. Они простят тебе грехи, но не простят страха. Ты перестанешь быть Учителем. Ты станешь просто беглецом. А беглецов не слушают. Беглецов ловят.
— Меня не поймают, — сказал Рябов, и в голосе его прозвучала та самая, ставшая уже привычной, сталь.
— Дело не в том, поймают или нет. Дело в том, что, если ты уедешь, ты признаешь, что всего этого не было. — Она обвела рукой комнату, словно охватывая город, «Путь света», всё, что они построили. — Ты признаешь, что это был всего лишь трюк.
Рябов промолчал.
— Останься, — сказала она тихо. — Я не прошу за всех. Я прошу за себя. Останься. Что бы ты там ни задумал — мы справимся. Вдвоём.
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри борются два человека: тот, что умел просчитывать риски и принимать холодные решения, — и тот, другой, почти забытый, который когда-то писал письма матери и гладил собаку по голове глядя как она виляет хвостом. Тот, второй, хотел остаться. Не ради паствы, не ради «Пути» — ради этой женщины, стоящей у окна.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Остаюсь. Но если через неделю станет жарче — уедем вдвоём.
Наталия кивнула. Она не улыбнулась — она вообще редко улыбалась, — но что-то в её лице разгладилось, словно она только что прошла опасный участок и вышла на ровную дорогу.
Рябов же думал о другом. Задерживаясь здесь, он терял преимущество внезапности. Тот, кто послал проверяющих, не остановится. За ними придёт кто-то ещё. Кто-то, кто знает о приборе. Кто-то, кто умеет с ним бороться.
Он ошибался лишь в одном: в том что этот кто-то уже пришёл.
В трёх кварталах от его дома, в гостинице для командировочных, капитан Кайсаров настраивал детектор и составлял план операции. До воскресенья оставалось четыре дня.
Кайсаров решил не ждать четверга. Осторожность осторожностью, но время работало против него: с каждым днём «Путь света» прирастал новыми адептами, а зона покрытия расширялась. Если Рябов действительно собрал усилитель на основе разработок «Альфы», через месяц под его контролем мог оказаться весь город. Этого нельзя было допустить.
Он выбрал день, когда собраний не было, и кинотеатр пустовал. Под видом журналиста из областной газеты (у него было удостоверение — настоящее, такие делаются в их ведомстве за полчаса) он явился к администратору «Пути света». Администратором оказался тот самый Виктор, бывший инженер, а ныне ревностный служитель.
— Я хотел бы взять интервью у Учителя, — сказал Кайсаров, предъявляя удостоверение. — Для рубрики «Духовные искания». Читатели интересуются.
Виктор оглядел его с ног до головы. Взгляд у него был цепкий, но в глубине глаз мерцала та самая расслабленность, какую даёт только воздействие прибора, — человек, привыкший доверять, потому что доверие стало для него физиологической потребностью.
— Учитель не даёт интервью, — сказал Виктор. — Но вы можете прийти на собрание в воскресенье. Увидите всё сами.
— Я бы хотел заранее ознакомиться с обстановкой, — мягко настаивал Кайсаров. — Чтобы написать более точный репортаж. Может быть, вы покажете мне зал?
Виктор колебался. Кайсаров на всякий случай положил руку на детектор, висевший на поясе, — стрелка дёрнулась, но несильно. Фоновое излучение, не опасное. Прибор в зале был выключен.
— Хорошо, — сказал Виктор. — Только недолго.
Они прошли в зрительный зал. Здесь всё было переделано под нужды секты: ряды кресел убраны кругом простые скамьи, сцена задрапирована белой тканью, на заднике — стилизованный символ «Пути света»: расходящиеся круги, словно от камня, брошенного в воду. Красиво. Профессионально. Кто-то из адептов явно имел художественное образование.
Пока Виктор рассказывал об истории движения, Кайсаров медленно обходил зал, держа руку у пояса. Детектор фиксировал изменения поля, и к сцене стрелка отклонялась всё сильнее. Источник был там — скорее всего, под деревянным настилом.
— А это что? — спросил он, указав на люк в полу у края сцены.
— Подсобка, — ответил Виктор чуть быстрее, чем следовало. — Там старое оборудование кинотеатра. Мы не пользуемся.
— Понятно, — Кайсаров кивнул и сделал пометку в блокноте.
Он вышел из кинотеатра через двадцать минут, имея на руках план зала, приблизительное расположение источника и уверенность в том, что Рябов — не шарлатан. Прибор был. Прибор работал. И судя по качеству исполнения, Рябов знал, что делает.
Теперь нужно было увидеть самого Учителя.
Он увидел его в тот же вечер — случайно или почти случайно. Проходя мимо дома с геранью на окнах, Кайсаров заметил, как из подъезда выходит молодой мужчина в простой куртке, в сопровождении женщины лет тридцати. Мужчина был невысок, худощав, ничем не примечателен — кроме глаз. Эти глаза Кайсаров узнал сразу. Он видел такие глаза у людей, прошедших спецподготовку: взгляд, который одновременно смотрит на тебя и сквозь тебя. Взгляд человека, который знает то, чего не знаешь ты.
Рябов. Это точно был он.
Кайсаров перешёл на другую сторону улицы и пошёл следом — на достаточном расстоянии, чтобы не вызвать подозрений. Рябов и его спутница (видимо, та самая Наталия из досье) направились в сторону парка. Шли молча. Она держала его под руку — жест одновременно интимный и охранительный, словно она не то поддерживала его, не то прикрывала.
В парке они сели на скамейку. Кайсаров остановился у киоска с газировкой, делая вид, что читает газету. Он был достаточно близко, чтобы слышать обрывки разговора.
— ...проверки — это только начало, — говорил Рябов. Голос у него был негромкий, но чёткий, с той особенной дикцией, какая вырабатывается у людей, привыкших говорить перед аудиторией. — Они знают, что искать. И они не остановятся.
— Мы можем уехать, — ответила Наталия. — Прямо сейчас. Собрать вещи — и на поезд.
— Поздно. Если они уже прислали проверяющих, значит, город под наблюдением. Меня могли засечь. — Он помолчал. — И ещё... я чувствую что-то. Что-то чужое.
Кайсаров внутренне напрягся. Рябов говорил о нём — он был почти уверен.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Наталия.
— Я не знаю. Как будто кто-то слушает. — Рябов оглянулся, и на секунду его взгляд скользнул по фигуре у киоска. Кайсаров вовремя уткнулся в газету. — Может, паранойя. А может, и нет.
— Тогда тем более надо уезжать, — сказала Наталия.
— Нет. Я обещал тебе остаться. Я останусь. Но воскресное собрание будет последним. После него — сворачиваемся.
Они встали и пошли обратно. Кайсаров дал им отойти на квартал и двинулся следом. Теперь он знал три вещи. Первое: Рябов планирует закрыть секту и исчезнуть. Второе: воскресное собрание — последняя возможность взять его с поличным. Третье: у Рябова есть интуиция — или нечто большее, — и он уже подозревает о слежке.
Времени на раскачку не оставалось. Кайсаров вернулся в гостиницу, поднял трубку и позвонил Лиханину.
— Объект подтверждён, — доложил он коротко. — Прибор класса «Альфа» в рабочем состоянии. Вожак — Рябов. Планирует сворачивать деятельность после воскресенья. Рекомендую операцию в воскресенье, во время собрания.
— Добро, — ответил Лиханин после паузы. — Группу захвата высылаю. Будут в субботу. Действуй по обстановке.
Кайсаров положил трубку и посмотрел в окно. Там, за серой пеленой дождя, горел фонарь у дома с геранью. Где-то за одним из этих окон сидел человек, возомнивший себя богом. И этот человек пока не знал, что охота на него началась не в воскресенье. Она началась в ту самую минуту, когда Кайсаров сошёл с поезда.
Но и Кайсаров не знал кое-чего. Он не знал, что Наталия, прощаясь с Рябовым в подъезде, сказала:
— Тот человек у киоска. Ты его видел?
— Видел, — ответил Рябов. — Не журналист. И не просто зевака.
— Откуда знаешь?
— По тому, как он стоял. Слишком правильно. Слишком профессионально. — Рябов усмехнулся. — Меня не так учили стоять в карауле, чтобы я не отличил военного от штатского.
Он поднялся в свою комнату, достал из тайника портативный излучатель, проверил заряд аккумуляторов и положил прибор на стол. Рядом лёг автомат Калашникова, привезённый ещё с заставы, — неучтённый, списанный по ведомости, которую подписал Шмелёв, находясь в очередном сеансе «просветления».
В воскресенье всё должно было решиться.
Глава третья
Человек, назвавшийся Артуром Блейком, появился в городе за два дня до воскресенья, но Рябов узнал о его существовании только в субботу вечером.
Блейк не ходил на собрания, не искал контактов с адептами, не оставлял следов. Он действовал так, как действуют профессионалы его уровня: изучил объект, составил психологический профиль, выявил уязвимости и нанёс удар в нужное время и в нужном месте.
Уязвимостей у Рябова было две: Наталия и растущее чувство, что его загнали в угол. Блейк использовал обе.
Он пришёл в субботу, в девятом часу вечера, когда осенние сумерки уже сгустились в полноценную тьму, а редкие фонари на окраинной улице лишь подчёркивали её, а не разгоняли.
Рябов только вернулся из храма, где провёл последние приготовления к воскресному собранию, и теперь сидел у себя в комнате, перебирая бумаги, которые собирался сжечь.
Стук в дверь был коротким, уверенным. Не так стучали адепты. Не так стучала Наталия. Не так стучали проверяющие.
— Открыто, — сказал Рябов.
Вошедший был высок, сухощав, одет в неприметное серое пальто — такое, в каких ходят командировочные инженеры средней руки. Лицо у него было из тех, что забывается сразу после того, как человек выходит из комнаты. Но глаза — вот что Рябов заметил первым делом. Глаза у гостя были холодные, оценивающие, лишённые того характерного расслабленного блеска, какой бывает у людей, попавших под поле прибора. Этот человек не был адептом. И он не боялся.
— Добрый вечер, — сказал гость, присаживаясь на стул без приглашения. — Моё имя Артур Блейк. Я представляю интересы одной европейской организации, названия которой вам слышать не обязательно. У нас с вами есть общая проблема и общий интерес.
Рябов медленно опустил руку под стол, где в ящике лежал портативный излучатель.
— Не стоит, — сказал Блейк, заметив движение. — На меня ваш прибор не подействует. Я прошёл курс подготовки. Теменная доля экранирована. — Он коснулся виска кончиком пальца. — Фармакология, знаете ли. Определённые препараты, определённые тренировки. Ваш луч для меня — просто лёгкое покалывание. Не более.
Рябов убрал руку. Он не знал, врёт гость или нет, но проверять не хотелось. Вместо этого он спросил:
— Что вам нужно?
— Вы. Точнее, ваш прибор. Ещё точнее — технология, на которой он основан. — Блейк говорил спокойно, почти лениво, но в голосе его чувствовалась та особая уверенность, какая бывает у людей, привыкших получать то, что они хотят. — Вы, господин Рябов, сидите на золотой жиле, но не можете ею воспользоваться. Завтра здесь будет группа захвата. Вы это знаете. Я вот, это знаю. Ваша паства отправится в фильтрационные лагеря. Прибор изымут и запрячут в сейф до следующего тысячелетия. А вы — вы отправитесь туда, куда отправляются все, кто слишком много знает и слишком мало контролирует.
— Откуда вы знаете про группу захвата?
— У нас хорошая разведка. — Блейк позволил себе лёгкую улыбку, больше похожую на оскал. — Лучше, чем у вашего Управления экспертного взаимодействия. Мы следили за разработками «Альфы» с самого начала. Мы знали о лаборатории в тайге. Мы знали, что документация не была уничтожена полностью. Мы ждали, когда кто-нибудь — достаточно умный и достаточно безрассудный — найдёт её и запустит заново. Вы нашли. Вы запустили. Теперь мы хотим получить результат.
— В обмен на что?
Блейк достал из внутреннего кармана конверт. В конверте лежали документы: паспорт на имя Сергея Викторовича Никонова, тридцати двух лет, жителя Новосибирска. Авиабилет до Москвы на завтрашний рейс, вылет в 6:15 утра. Ещё один билет — Москва–Берлин, с пересадкой во Франкфурте. И фотография — небольшая, но уютная лаборатория где-то в Оксфордшире, с новейшим оборудованием и людьми в белых халатах, готовыми работать под началом нового руководителя.
— Мы предлагаем вам выход, — продолжал Блейк. — Вы передаёте нам центральный элемент вашего усилителя — тот самый резонатор, который вы собрали на основе схем «Альфы». Остальное можете оставить здесь, пусть ваши чекисты подавятся. С этим элементом и вашими знаниями мы сможем воспроизвести технологию в наших условиях. Вы получаете новую личность, новую лабораторию, неограниченное финансирование и — что важнее всего — свободу. В Англии нет Управления экспертного взаимодействия. Там вообще много чего нет из того, что есть здесь.
Рябов смотрел на документы. Предложение было щедрым — настолько щедрым, что вызывало подозрения. Но в главном Блейк был прав: времени не оставалось. Если завтра штурм — он теряет всё.
— Мне нужно подумать, — сказал он.
— Думайте быстро. Я буду ждать вас у чёрного входа в кинотеатр в полночь. Вы придёте с резонатором и со всем, что сочтёте нужным взять. Мы уедем сегодня же. К утру будем в Москве. — Блейк поднялся. — И ещё одно, господин Рябов. Ваша женщина. Наталия. Она не должна знать.
— Почему?
— Потому что она — ваше слабое место. Через неё вас найдут за полчаса. Её телефон уже прослушивается, квартира — под наблюдением. Если вы позвоните ей или попытаетесь забрать с собой — операция провалена. — Блейк направился к двери, но у порога обернулся. — Это бизнес, господин Рябов. Не более. Но бизнес, в котором на кону ваша жизнь. И жизнь Наташи тоже. Вы же понимаете что могут быть последствия.
Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и тревожную, звенящую тишину.
Рябов сидел неподвижно минуту, может, две. Потом встал, достал из тайника излучатель и положил на стол. Рядом — конверт с документами.
Он думал о Наталии. О том, как она стояла у окна и говорила: «Останься». О том, как держала его под руку в парке. О том, что она была единственным человеком, который верил в него, а не в поле прибора. И о том, что Блейк прав: брать её с собой нельзя.
Но оставить её здесь — значило обречь на допросы, фильтрацию, возможно, тюрьму.
Он снял трубку телефона и набрал её номер. Гудки шли долго — десять, пятнадцать секунд. Никто не ответил.
Рябов набрал снова. Снова гудки. Снова тишина.
Странно. Она всегда отвечала. Даже ночью.
Он положил трубку и подошёл к окну. Фонарь горел, как всегда, но что-то изменилось в мире за стеклом. Что-то неуловимое, как сдвиг частоты на генераторе.
В этот момент он и принял решение. Не из страха, не из жадности, а исходя из холодного, трезвого расчёта, который стал его второй натурой. Прибор можно собрать заново. Паству — набрать новую. Наталию... Наталию он найдёт потом, когда всё уляжется. Или не найдёт. Жизнь продолжалась, необходимо действовать.
Он начал собираться.
Кайсаров сидел в гостиничном номере и слушал.
Прослушка телефона Рябова была установлена два дня назад — без санкции суда, разумеется, но в их ведомстве на такие мелочи давно не обращали внимания. Линия шла через коммутатор на почтамте, и сигнал передавался на небольшой приёмник, подключённый к диктофону. Кайсаров прослушивал записи каждый вечер, но до сих пор ничего интересного не было: короткие разговоры с Виктором, ещё короче — с Наталией, какие-то бытовые поручения.
Сегодняшний вечер был другим.
Сначала — звонок на квартиру Наталии. Пять гудков. Отбой. Снова звонок. Снова пять гудков. Отбой. Кайсаров знал, что Рябов звонил из дома — его линия определилась сразу. Но почему Наталия не отвечала? Она должна была быть дома — по крайней мере, час назад, когда Кайсаров проходил мимо её дома, в окнах горел свет.
Интуиция — та самая, из-за которой Лиханин считал его излишне дотошным, — забила тревогу.
Кайсаров оделся, проверил пистолет, взял портативный детектор и вышел в ночь. До дома Наталии было пятнадцать минут пешком. Он прошёл их за десять.
Подъезд был не заперт — обычное дело для провинциальных домов. Он поднялся на четвёртый этаж, нашёл нужную дверь и прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни звука работающего телевизора. Только где-то наверху капала вода из крана.
Он позвонил. Никто не открыл.
Тогда он достал отмычку — стандартный набор, входящий в снаряжение любого оперативника, — и аккуратно, почти бесшумно, открыл замок.
В прихожей горел свет. На вешалке висело её пальто. На полу стояли тапочки, обычные домашние тапочки с помпонами, которые носят женщины, живущие одни.
Наталия лежала в комнате, на полу у телефонного столика. Трубка свисала со шнура, покачиваясь из стороны в сторону, и из неё доносился размеренный гудок. Удар был нанесён сзади, профессионально и безжалостно — один точный удар в основание черепа. Она умерла мгновенно, даже не успев понять, что случилось. Лицо её, обращённое к потолку, было спокойным — таким, каким бывает лицо человека, который просто не ожидал удара.
Кайсаров замер в дверях. Он видел смерть много раз — на войне, на спецоперациях, в камерах для допросов, — но сейчас, глядя на эту женщину, которая ещё утром пила чай и смотрела в окно, он почувствовал то, что чувствовал редко: холодную, методичную ярость. Ярость к тому, кто это заказал. К тому, кто использовал её как разменную монету в игре, смысла которой она даже не понимала.
Он заставил себя отвлечься от эмоций. Эмоции в его работе были роскошью, которую он не мог себе позволить.
Первым делом — звонок Лиханину.
— Первый, — доложил он, когда на том конце сняли трубку. — Объект «Спутник» мёртв. Убита примерно час назад. Профессионально. Почерк не местный.
Лиханин помолчал. Потом спросил:
— Рябов?
— Пытался дозвониться до неё дважды в последние полчаса. Судя по времени звонков, после убийства. — Кайсаров бросил взгляд на часы. — Либо он не знает, либо у него железные нервы. Я склоняюсь к первому. Хотя, может появилась третья сторона.
— Кто тогда?
— Неизвестно. Но в городе появился кто-то третий. Кто-то, кто знает об операции. Кто-то, кто тоже охотится на Рябова. Или на прибор.
Лиханин выругался — тихо, сквозь зубы, но весьма выразительно.
— Группа захвата выехала, — сказал он. — Будут в городе к пяти утра. Штурм кинотеатра — в восемь, перед началом собрания. Мэр уже подготовлен. Легенда — утечка химикатов из подвала кинотеатра. Квартал оцепят, гражданских эвакуируют.
— Поздно, — сказал Кайсаров. — Если третий игрок уже здесь, он не будет ждать утра. Рябов — его цель. Возможно, они уже в контакте. Прибор может уйти.
— Твои действия?
— Выдвигаюсь к кинотеатру. Наблюдение до подхода группы. Если увижу Рябова — задержу самостоятельно.
— Рискованно.
— Рискованнее упустить.
Пауза.
— Добро, — сказал Лиханин. — Действуй. Но Кайсаров... постарайся взять живым. И третьего тоже. Мне нужны ответы.
Кайсаров положил трубку, бросил последний взгляд на Наталию и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Тело обнаружат утром — соседи, милиция или ещё кто, пока что это не важно. К тому времени всё уже кончится. Или только начнётся.
Он шёл к кинотеатру дворами, держась в тени и поминутно проверяя детектор. Фон в городе был повышенный — сказывалась близость прибора. Но пока — без всплесков. Рябов ещё не включил излучатель. Или включил, но направленно.
Кинотеатр «Октябрь» высился в конце улицы тёмной громадой, лишь у чёрного входа горела тусклая лампочка. Кайсаров занял позицию в арке соседнего дома — достаточно близко, чтобы видеть вход, достаточно далеко, чтобы не быть замеченным. Часы показывали без четверти двенадцать.
В полночь у чёрного входа появились двое.
Рябова Кайсаров узнал сразу — по фигуре, по походке, по тому, как он нёс объёмистый чемодан. Второй был незнаком: высокий, в сером пальто, двигался с кошачьей грацией профессионала. В руках у него тоже был чемодан — плоский, похожий на те, в каких перевозят аппаратуру.
Они вошли внутрь. Кайсаров отметил время — 00:03.
Теперь всё зависело от того, как быстро они выйдут и куда направятся. Если у них транспорт — придётся импровизировать. Если пойдут пешком — он успеет сообщить группе.
Время потекло медленно, как вода из неисправного крана. 00:15. 00:30. 00:45.
В 00:52 они вышли. Чемоданы были тяжелее, чем прежде, — видимо, Рябов забрал не только резонатор, но и кое-что ещё. Кайсаров напрягся. Фон полностью упал, прибор отключили.
Они свернули в проходной двор, потом — в переулок, потом — на параллельную улицу, где стояла машина. Тёмная «Волга» с выключенными фарами. Третий сообщник — водитель — ждал за рулём.
Кайсаров понял, что времени звонить в штаб уже нет. Машина тронулась, и он принял решение, которое Лиханин назвал бы «самодеятельностью», а сам он — единственно возможным вариантом.
Он поймал такси — чудом, в такое время, — и бросил водителю:
— За той «Волгой». Не светись. Двойной тариф.
Водитель, пожилой мужик с лицом человека, многое повидавшего, хмыкнул и нажал на газ.
Группа зачистки прибыла в город в 05:10.
Два микроавтобуса без опознавательных знаков, двенадцать человек в штатском, но с выправкой, не оставляющей сомнений в роде занятий.
Старший группы — майор с фамилией Горелов и лицом, начисто лишённым эмоций, — разместил людей в здании напротив кинотеатра, реквизированном под оперативный штаб.