Мэр города, разбуженный звонком из области в четыре утра, действовал по инструкции. К шести утра квартал был оцеплен. Жильцам окрестных домов объявили по громкой связи: «Внимание! В подвале кинотеатра "Октябрь" обнаружена утечка химических веществ. Возможно токсическое заражение. Просьба сохранять спокойствие, покинуть квартиры и проследовать к автобусам для временной эвакуации. Повторяю...»
Гражданские выходили из подъездов — заспанные, перепуганные, кутающиеся в одеяла и пальто. Дети плакали. Старухи крестились. Милиция оцепляла периметр, стараясь не отвечать на вопросы, которых и так было слишком много.
К восьми утра квартал опустел. Остались только опергруппа, оцепление и пустой кинотеатр.
Горелов, получив доклады от разведчиков, нахмурился. Что-то шло не так. По плану, к этому времени у кинотеатра уже должны были собираться адепты «Пути света» — воскресное собрание было анонсировано заранее. Но площадь перед входом оставалась пустой.
— Может, слухи об эвакуации дошли? — предположил заместитель.
— Или их предупредили, — ответил Горелов. — Связь с Кайсаровым есть?
— Нет. Последний доклад — в ноль-сорок пять. С тех пор молчит.
Горелов выругался — примерно теми же словами, что и Лиханин часом ранее. Впрочем, приказ оставался приказом. В 08:15 он отдал команду на штурм.
Спецназовцы в специальных шлемах — тех самых, с экранированием теменной зоны, разработанных ещё для операций по нейтрализации лабораторий «Альфа», — вошли в здание через главный вход, через чёрный ход и через крышу. Действовали быстро, слаженно, как на учениях.
Зал был пуст.
Скамьи стояли ровными рядами. Сцена была задрапирована белой тканью. Символ «Пути света» — расходящиеся круги — висел на своём месте. Но ни людей, ни прибора, ни Учителя не было.
В подсобке под сценой Горелов нашёл следы поспешных сборов: обрывки проводов, пустые крепления, несколько аккумуляторов, которые Рябов не счёл нужным забирать. Главный элемент — резонатор — исчез.
— Ушёл, — констатировал Горелов в докладе Лиханину. — Предположительно, минувшей ночью. Вместе с неизвестным сообщником. Кайсаров, по всей видимости, ведёт преследование. Его местонахождение неизвестно.
Лиханин выслушал доклад молча. Потом отдал приказ, который ему самому не нравился:
— Объявить Кайсарова в розыск как свидетеля. Рябова — как особо опасного. Ориентировку разослать по всем аэропортам, вокзалам, постам ГАИ. Возьмите его фотографию — из личного дела. И свяжитесь с Москвой. Если они собираются вылететь перехватывать придётся в аэропорту.
Он положил трубку и долго смотрел на карту, висевшую на стене. Где-то на ней, между областным центром и Москвой, двигалась тёмная «Волга», а в ней сидел человек, который думал, что переиграл всех. А следом за ним ехал другой человек, который думал, что ещё может всё исправить.
Ошибались оба.
Самолёт на Москву вылетал через два часа.
Москва встретила их предрассветной мглой и лёгким снегом, который падал не столько с неба, сколько витал в воздухе воздушный и изящный, превращающий улицы в завешанные легкой вуалью декорации.
Рябов смотрел на столицу через запотевшее стекло такси и не чувствовал ничего — ни страха, ни торжества. Только пустоту, какая бывает после долгого бега, когда дыхание ещё не восстановилось, а финиш уже не радует.
Блейк сидел рядом, прямой и невозмутимый, как манекен. За всю дорогу от аэропорта он не проронил ни слова — только раз, когда проезжали мимо какого-то облупленного здания с колоннами, заметил: «Здесь раньше был ресторан, где обедал Берия. Говорят, неплохо готовили лобио». Рябов не ответил. Ему было всё равно, где обедал Берия.
Гостиница называлась «Восток» и располагалась на окраине, в районе, который даже в светлое время суток выглядел так, словно его забыли достроить лет двадцать назад.
Блейк выбрал её именно за это — никаких звёзд, никакой охраны, никаких вопросов. Администраторша, пожилая женщина, взяла деньги без квитанции и выдала ключ от номера на втором этаже.
— Отдыхайте, — сказал Блейк, внося в номер свой чемодан. — Завтра утром получим транзитные визы, вечером — вылет. В Берлине нас встретят. У меня там человек в посольстве, всё схвачено. А пока — не высовывайтесь. Москва не ваш областной центр. Здесь такие, как вы, исчезают быстрее, чем снег на ладони.
Он ушёл, оставив Рябова одного в номере с выцветшими обоями, скрипучей кроватью и видом на промзону. Рябов сел на кровать и закрыл глаза.
Он думал о Наталии. Что-то случилось. Что-то непоправимое. Он чувствовал это тем древним, почти атрофировавшимся чувством, которое называется совестью. Совесть — штука непрактичная, думал он. Она не даёт ничего, кроме боли. Но боль была — тупая, ноющая, где-то под сердцем.
Он достал портативный излучатель. С которым прошёл от тайги до областного центра, от первого адепта до трёхсот. Повертел в руках. Прибор был тёплым — аккумуляторы ещё держали заряд. Рябов положил его на тумбочку и уставился в потолок.
Завтра он покинет страну. Завтра он перестанет быть Рябовым. Завтра начнётся новая жизнь — без Наталии, без «Пути света», без всего, что он построил. И эта мысль не радовала.
Но он ещё не знал, что «завтра» не наступит так как было определено планами Блейка и его личными.
Кайсаров прибыл в Москву на два часа позже.
Он потерял «Волгу» ещё в областном центре — водитель Блейка знал своё дело и вычислить цель было сложно. Рябов и Блейк летели в Москву. Прямой рейс, утренний, из местного аэропорта. Кайсаров связался с Лиханиным с дороги и получил подтверждение: его люди отследили пассажиров с поддельными документами. Никонов Сергей Викторович — так теперь звали Рябова. Блейк летел под своим именем — то ли не боялся, то ли документы были настоящими, то ли и то и другое вместе.
В Москве Кайсаров первым делом нашёл автоматический телефон-автомат на Ленинградском вокзале, огляделся — шпионская привычка, от которой не избавиться, — и набрал номер Лиханина. Трубку сняли после первого гудка.
— Первый, это я. Объекты в Москве. Остановились в гостинице «Восток», на Щёлковской. Второй — предположительно иностранец, имя Артур Блейк, въехал по британскому паспорту. Цель — покинуть страну. Предположительно завтрашним рейсом на Берлин. Мне нужно подкрепление. И заблокируйте вылеты. Все рейсы на Запад. Под любым предлогом.
Лиханин выслушал молча, как обычно. Потом ответил — и в его голосе Кайсаров уловил ту особую интонацию, какая означала, что дело переходит на уровень, где решения принимаются не им.
— Подкрепление будет через два часа. Вылеты уже блокируются — неофициально. Все аэропорты предупреждены: технический сбой, задержка рейсов европейского направления. Но времени у тебя мало. Блейк — не простой курьер. Судя по ориентировке из центра, он проходит по картотеке МИ-6 как офицер технической разведки. Специализация — перехват закрытых разработок. Работает под дипломатическим прикрытием. Если он вывезет Рябова или прибор — мы потеряем всё.
— Я понял. Я пока... — Кайсаров замолчал. В трубке послышался какой-то шум на линии, а затем — короткие гудки. Он чертыхнулся, повесил трубку и направился к гостинице «Восток».
Он знал, что идти в номер в одиночку рискованно. Но ждать подкрепления значило дать Блейку время. А Блейк, судя по всему, временем распоряжаться умел.
Гостиница встретила его запахом щей и тишиной. Администраторша, не поднимая головы от вязания, подтвердила: да, гражданин Никонов проживает в сорок втором номере, да, он у себя, да, с ним был иностранец, но иностранец уехал час назад, сказал, вернётся вечером.
Кайсаров кивнул и поднялся на четвёртый этаж. Пистолет он держал под курткой, сняв с предохранителя. Детектор на поясе тихо попискивал — в здании был повышенный фон. Прибор работал. Или работал недавно.
Дверь в сорок второй была заперта. Кайсаров постучал.
— Кто? — голос Рябова звучал глухо, словно из-под подушки.
— Телеграмма. Срочная.
Пауза. Потом шаги. Дверь открылась — и Кайсаров шагнул внутрь, выставив пистолет.
— Не двигаться. Руки на стену.
Рябов стоял посреди комнаты, в помятой рубашке, босой, и смотрел на него — нет, не на него, а на его детектор, который пищал всё громче. Потом он перевёл взгляд на пистолет, и Кайсаров увидел в его глазах не страх, а расчёт. Холодный, быстрый расчёт человека, который уже понял, что делать.
— Вы из управления, — сказал Рябов, не двигаясь. — Я знал, что вы придёте. Только не знал, когда. Садитесь. Поговорим.
— Я не разговаривать пришёл. Вы арестованы.
— За что? — Рябов улыбнулся, и улыбка эта была почти искренней. — За то, что дал людям веру? За то, что изобрёл способ облегчить их страдания? За то, что показал им свет?
— За убийство Наталии Орловой, — отрезал Кайсаров.
Улыбка сползла с лица Рябова. Он побледнел, как бледнеют испуганные дети перед озлобленной собакой, как бледнеют люди, которым только что сообщили то, о чём они догадывались, но боялись поверить.
— Наташа... мертва?
— Убита вчера вечером. Рябов опустился на кровать. Лицо его застыло, превратившись в маску. Кайсаров видел такое выражение лица у людей, только что потерявших всё.
— Я не знал, — прошептал он. — Я звонил... она не отвечала... но я не думал...
Вот поэтому вы и пойдёте со мной», — сказал Кайсаров. Расскажете всё — про Блейка, про прибор, про лабораторию. И тогда, возможно, вместо вышки получите пожизненное. В закрытом учреждении, но всё же.
Рябов поднял голову, и в его глазах Кайсаров увидел нечто, заставившее его пожалеть о сказанном. Это был не страх и не ярость. Это была решимость.
— Нет, — сказал Рябов. — Я не пойду.
— У вас нет выбора.
— Вы ошибаетесь.
Рука Рябова метнулась к тумбочке, где лежал портативный излучатель. Кайсаров выстрелил — но поздно. Пуля ушла в стену над плечом Рябова, а сам он уже направил прибор на агента и нажал кнопку.
Кайсаров почувствовал это сразу.
Давление, боль в висках и ещё какое-то иное, словно в голове включился чужой голос, и голос этот звучал отовсюду, проникая сквозь кости, заполняя каждую клетку. Ты устал. Ты хочешь спать. Опусти пистолет. Сядь. Расскажи мне правду.
Но у Кайсарова была защита. Такая же фармакологическая подготовка, о которой говорил Блейк, — только в русском варианте. Препараты, блокирующие тета-ритм. Тренировки по противостоянию гипнозу. Годы практики. Он держался.
— Не... работает... — выдавил он сквозь зубы, поднимая пистолет.
— Работает, — ответил Рябов. — Просто ты ещё не понял.
И он усилил мощность.
Портативный излучатель был слабее стационарного, но в замкнутом пространстве гостиничного номера его хватало с избытком. Поле сгущалось, как воздух перед грозой. Кайсаров почувствовал, как его сознание начинает расслаиваться: одна часть ещё помнила инструкцию, устав, приказ, а другая — та, что отвечала за интуицию, за страх, за веру, — уже тянулась к свету, который лился из прибора, из Рябова, из самой Вселенной.
Скажи правду. Кто ты? Зачем пришёл? Кто тебя послал?
— Управление... — прохрипел Кайсаров, и слова выходили из него с трудом, как вода из засорённого крана. — Полковник... Лиханин... Мы ищем...
Он не договорил. Его лицо исказилось от напряжения, какого не испытывают даже в бою. Сознание отчаянно боролось с внушением, и эта борьба была неравной. Мозг, атакованный частотами, на которые он не был рассчитан, начал сдавать. Сначала мелкие сосуды в теменной доле, потом — более крупные. Капилляры лопались один за другим.
Кайсаров рухнул на пол.
Пистолет отлетел в угол. Изо рта агента пошла пена. Зрачки закатились. Дыхание стало частым, поверхностным, с присвистом.
Рябов отключил прибор и замер.
Он видел смерть. На заставе, в тайге, он добивал подранков — зверей, попавших в капканы. Но человек — это было другое. Кайсаров лежал на затоптанном ковре гостиничного номера, и из его горла вырывался хрип, какой издаёт сломанный механизм.
Инсульт. Обширный, судя по симптомам. Если не вызвать скорую — умрёт. Если вызвать — приедет ещё и милиция.
Рябов стоял над агентом, и в голове его билась одна-единственная мысль: всё. Теперь точно всё. Убийство сотрудника госбезопасности — это не секта, не мошенничество, не незаконное использование техники. Это вышка. Или пожизненное в камере, где не поможет никакой прибор.
Он оглядел номер. Чемодан с резонатором. Портативный излучатель. Документы на имя Никонова. Тело на полу. Времени — полчаса, максимум час, пока Блейк не вернётся. А Блейк, когда вернётся, не станет разбираться. Блейк уберёт и Кайсарова, и его самого — как свидетелей, как отработанный материал.
Нужно было бежать. Но куда?
Он вспомнил о школьном друге.
Они не виделись лет пять. Витька Снегирёв — одноклассник, сосед по парте, человек, с которым они когда-то курили за гаражами и мечтали о дальних странах. После школы их пути разошлись. Рябов пошёл в армию, Витька уехал куда-то на юг, в Крым, работал то ли экскурсоводом, то ли таксистом, то ли занимался каким-то мелким бизнесом — последнее письмо от него пришло года три назад, ещё на заставу. Адрес был — Алупка, улица Зелёная, дом двенадцать и телефон.
Рябов нашёл в кармане куртки потрёпанную записную книжку, пролистал до буквы «С». Вот он. Снегирёв Виктор. Телефон был — не домашний, рабочий, какая-то контора по прокату автомобилей.
Он поднял трубку гостиничного телефона и набрал номер. Гудки шли долго — Москва–Крым, связь отвратительная. Наконец на том конце щёлкнуло, и хрипловатый голос произнёс:
— Алло? Кто это? Вы чего в такую рань?
— Витька. Это я. Рябов.
Пауза. Потом — удивлённый возглас:
— Рябый! Ты откуда? Ты ж вроде в армии был, на северах?
— Был. Теперь нет. Слушай, Вить. Мне нужна помощь. Очень. Я в Москве. Мне нужно срочно уехать. В Крым. К тебе. Ты можешь встретить?
Снегирёв, видимо, почувствовал что-то в голосе старого друга — то, что не требовало объяснений. Или, может, просто обрадовался звонку. Как бы то ни было, он ответил сразу:
— Приезжай. Алупка, Зелёная, двенадцать. Дом с синими ставнями. Не ошибёшься. Когда ждать?
— Не знаю. Дорога займёт дня два. Может, меньше. Я позвоню, когда буду на месте.
— Давай. Жду. — И после короткой паузы: — Рябый, у тебя всё в порядке?
— Нет, — сказал Рябов, и в этом слове было больше правды, чем во всех его проповедях. — Совсем не в порядке.
Он положил трубку и посмотрел на Кайсарова. Агент ещё дышал — часто, прерывисто, с булькающим звуком.
Рябов принял решение.
Он поднял портативный излучатель. Посмотрел на него — на своего единственного союзника, своё оружие, свой билет в божественность. Потом размахнулся и ударил прибором об угол стола. Корпус треснул. Ещё удар — и посыпались платы. Ещё — и генератор, загудев в последний раз, затих навсегда. Осколки пластика и металла усеяли пол. Всё. Прибора больше нет. А стационарный резонатор в чемодане — без усилителя и без портативного блока он бесполезен.
Оделся за минуту. Деньги — те, что остались, — во внутренний карман. Документы Никонова — туда же. Теперь только лёгкая сумка с вещами и чемодан, в котором лежал мёртвый резонатор.
У двери он задержался и бросил последний взгляд на Кайсарова. Тот уже не хрипел — дышал ровнее. Может, оклемается. Может, нет. Рябов не знал и знать не хотел. Он не был убийцей — по крайней мере, не хотел им быть. Но выбор уже сделан.
Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.
Гостиница «Восток» молчала. Где-то на первом этаже бормотал телевизор. В лифте пахло хлоркой.
Рябов вышел на улицу, вдохнул колючий московский воздух и зашагал прочь от гостиницы. Ему нужно было на вокзал. Поезда на юг ходили по расписанию — он узнавал. Москва–Симферополь. Двое суток в пути. А там — Алупка, синие ставни, Витька Снегирёв и новая жизнь. Без прибора. Без секты. Без божественности.
Просто жизнь.
Кайсарова нашли через сорок минут.
Горничная, пришедшая убирать номер, увидела тело, закричала и побежала за администраторшей. Администраторша, сохранив остатки присутствия духа, вызвала скорую и милицию. Скорая приехала первой — повезло. Врач констатировал инсульт, сделал укол, начал реанимацию. Через двадцать минут Кайсаров пришёл в себя.
Первое, что он произнёс, было:
— Рябов... ушёл... Где?
Ему не ответили — некому было. Но он уже цеплялся за сознание, как цепляются за край обрыва. Его доставили в ближайшую больницу в ведомственную, куда его перевели по звонку Лиханина. Через три часа Кайсаров уже сидел на койке — с перекошенным лицом, с парализованной левой рукой, но в сознании и с ясной головой.
— Вокзал, — сказал он Лиханину, который приехал лично. — Он говорил по телефону. Про Крым. Про Алупку. Школьный друг. Снегирёв. Он поедет поездом. Самолётом побоится.
Лиханин кивнул и вышел из палаты. В коридоре его ждал адъютант.
— Поезда на юг. Все. Проверить пассажиров. Документы на имя Никонова Сергея Викторовича. Особые приметы: рост средний, глаза светлые, на левой руке шрам от ожога — из личного дела. Взять живым. Прибор, если есть, изъять.
Адъютант записал и исчез.
Лиханин вернулся в палату. Кайсаров лежал, закрыв глаза.
— Ты как?
— Жить буду.
— Заслужил отпуск.
— Не надо мне отпуска. — Кайсаров открыл глаза. — Найдите его. Он не просто уголовник. Он знает. Он понимает, что делает. И он остановился. В последний момент — остановился. Уничтожил прибор. Не добил меня. Это что-то значит.
— Что?
— Не знаю. Может, он ещё не всё потерял. Может, ещё есть шанс.
Лиханин ничего не ответил. Он не верил в шансы. Он верил в приказы.
Через шесть часов Рябова взяли на Курском вокзале.
Он сидел в зале ожидания, сжимая в руке билет до Симферополя, когда к нему подошли двое в штатском. Он не бежал, не сопротивлялся. Просто поднял голову, посмотрел на них и сказал:
— Я ждал вас.
Его доставили в Управление. В тот самый кабинет без вывески, который он никогда не видел и о существовании которого догадывался.
Полковник Лиханин сидел за столом, и перед ним лежала папка с грифом «Особой важности». Дело 17-А. Лаборатория «Альфа-4». Теперь в нём появился новый фигурант.
— Садитесь, Рябов, — сказал Лиханин. — Или вам больше нравится «Учитель»?
— Мне больше нравится «Виктор Александрович», — ответил Рябов и сел.
Рябов посмотрел на стену, ему показалось что он снова в лесу стоит на поваленном дереве и смотрит в след раненному медведю, тот повернул голову посмотрел на него и ушёл в гущу леса.
ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ
Серия вторая, являющаяся прямым продолжением рассказа «Влияние медведя»
Глава первая.
В которой полковник Лиханин делает предложение, от которого невозможно отказаться, а герой понимает, что тайга ещё не закончилась
Допросы шли две недели.
Рябова не били — не потому, что жалели, а потому, что битьё в Управлении экспертного взаимодействия считалось методом устаревшим, годным лишь для уголовного розыска. Здесь работали иначе. Здесь работали с сознанием — и в этом была особая ирония, которую Рябов оценил не сразу.
Его допрашивали в одной и той же комнате, без окон, с серыми стенами и лампой под потолком, которая никогда не гасла. Стул был металлический, привинченный к полу, — такая предосторожность означала, что в этой комнате сидели люди и опаснее Рябова.
Стол, два стула напротив, зеркало на стене, за которым угадывался наблюдательный пункт. И каждый день — Лиханин. Иногда один, иногда с помощником — молчаливым капитаном, который ничего не записывал, но, кажется, запоминал каждое слово.
Лиханин говорил мало. Он задавал вопросы, выслушивал ответы и снова задавал — одни и те же, по кругу, с небольшими вариациями, словно проверял, не собьётся ли подследственный в показаниях. Рябов не сбивался. Ему нечего было скрывать — во-первых. Он устал — во-вторых. Устал так, как устают не от бессонницы, а от потери всего, что держало на плаву. Но система допроса, которая должна была изнурить его и заставить слушать самого себя, была уникальна и ломала любого, даже если он и не виноват ни в чём.
Он рассказал про медведя. Про пещеру. Про книгу в добротном переплёте. Про кресло, шлем, лабораторию. Про старшину Ковригина, капитана Шмелёва, Гаврилюка. Про то, как собирал усилитель, как испытывал на сослуживцах, а потом на пастве, как верил — или почти верил, — что становится кем-то большим, чем человек. Про Блейка. Про Наталию. Про Кайсарова, которого он не хотел убивать, но едва не убил.
Когда он закончил, Лиханин долго молчал, перелистывая страницы в папке. Потом закрыл её и сказал:
— Вы, Рябов, не дурак. Вы — самоучка с феноменальной интуицией и способностью к обучению. Вы за полгода освоили технологию, над которой работали шесть докторов наук. Вы построили действующий прибор из списанных аккумуляторов, просроченных микросхем и собственных догадок. Вы создали секту с нуля, и она росла быстрее, чем любое известное нам религиозное движение. Это не похвала. Это констатация факта.
— Я не просил похвалы, — ответил Рябов.
— И правильно. Потому что всё это — лишь одна сторона медали. Другая состоит в том, что вы — дезертир, мошенник, создатель деструктивного культа, косвенный виновник гибели гражданского лица и прямой виновник инсульта у офицера, исполнявшего служебные обязанности. По совокупности статей вам грозит от пятнадцати лет до высшей меры. И поверьте, суд будет закрытым и быстрым.
Рябов молчал. Он знал всё это. Он просчитал свой приговор ещё в поезде, когда ехал в Москву под конвоем, глядя на проплывающие за окном перелески и думая о том, что больше никогда не увидит тайгу.
— Но, — сказал Лиханин, и это «но» повисло в воздухе, как дым от папиросы, — есть альтернатива.
Он встал, подошёл к стене и нажал кнопку. Вспыхнул экран, это было похоже на нечто вроде проектора, встроенного в стену. На экране появились схемы. Те самые, которые Рябов видел в книге «Как узреть Бога», только более детальные, с пометками, с диаграммами, с расчётами, которых в его экземпляре не было.
— Лаборатория «Альфа-4», — произнёс Лиханин. — Создана в 1981 году. Руководитель — профессор Бессонов, нейрофизиолог с мировым именем, до того, как его имя засекретили.
В штате — шесть человек. Все — ведущие специалисты в области биоэлектромагнетизма. Их задача была создание прибора нелетального воздействия на сознание противника.
В 1986 году во время эксперимента произошло нечто, что они сами не смогли предсказать.
— Они исчезли, — сказал Рябов.
— Не просто исчезли. Они перешли. — Лиханин выделил это слово интонацией. — Мы долго считали, что это фигура речи, что тела просто не нашли, что лабораторию завалило, что сработала система самоуничтожения. Но потом мы изучили их последние записи. Они успели зафиксировать феномен, который сами назвали «дисперсией сознания в поле неизведанных энергий». Простыми словами: их сознания отделились от тел и переместились в иную среду. В иное измерение, если хотите.
Рябов слушал, и в его голове что-то щёлкало — как тумблер на приборе, входящий в паз. Он вспомнил шлем. Вспомнил Голос. Вспомнил ощущение полёта сквозь звёзды и твёрдую уверенность, что он там не один. Что кто-то ждёт. Кто-то смотрит.
— Вы знали об этом с самого начала, — сказал он. — Знали про пещеру. Знали про прибор. Почему не пришли раньше? Почему не остановили меня и не изъяли докуметы.
— Потому что мы не знали, где пещера. — Лиханин впервые позволил себе что-то похожее на усмешку. — Лабораторию строили в условиях такой секретности, что её расположение было известно трём людям, и все трое погибли — не в лаборатории, а позже, по разным причинам. Документация, которую вы нашли, была запасным комплектом, оставленным на случай эвакуации. Эвакуации не случилось. А координаты — координаты исчезли вместе с теми, кто их знал. Мы искали семь лет. Вы нашли за полгода. Случайно. Точнее, благодаря медведю, но это одно и тоже.