— Медведь был ранен, — машинально поправил Рябов. — Я шёл по следу.
— Неважно. Важно другое. — Лиханин вернулся к столу и сел. — Теперь у нас есть лаборатория. Есть документация. Есть вы — единственный человек, который не только работал с прибором, но и адаптировался к его воздействию. Ваш мозг, Рябов, больше не является мозгом обычного человека. Вы прошли через десятки сеансов, вы подвергались облучению, которое убило бы любого другого, но у вас выработалась толерантность. Вы — ключ.
— Ключ к чему?
— К переходу. Мы хотим, чтобы вы отправились туда же, куда ушли они. Нашли их. Установили контакт. И — вернулись. Если это возможно.
Рябов молчал долго. Так долго, что Лиханин уже собирался повторить вопрос.
— А если я не вернусь? — спросил он наконец.
— Тогда мы получим ответ на вопрос, который пока остаётся открытым: является ли переход односторонним. Это тоже ценно.
— То есть я — расходный материал.
— Вы — осуждённый, которому предлагают заменить приговор на участие в научном эксперименте. Да, расходный. Но, в отличие от камеры, здесь у вас есть шанс. Маленький, но есть.
Рябов посмотрел на свои руки. Они всё ещё были руками — теми самыми, что ставили силки, собирали усилитель, держали излучатель. Они не дрожали. Это удивило его.
— Что будет, если я откажусь?
— Пятнадцать лет. Минимум. С конфискацией.
— А если соглашусь?
— Отправитесь в лабораторию. Теперь уже легально. Получите доступ к полной документации, к оборудованию, которое не снилось вам даже в пещере. Пройдёте подготовку. А потом — сеанс перехода. Под наблюдением научных сотрудников. С возможностью прервать процесс, если что-то пойдёт не так.
— Если что-то пойдёт не так, — повторил Рябов, — вы уже ничего не сможете прервать. Вы это понимаете?
— Понимаем.
Снова тишина. На этот раз её прервал Рябов.
— Я согласен. Но у меня два условия.
Лиханин поднял бровь — такого он не ожидал.
— Первое: Кайсаров. Ему нужна операция, реабилитация. Всё за счёт Управления. Я знаю, что у вас есть возможности. Он пострадал из-за меня. Я хочу, чтобы ему помогли.
— Это не в моей власти, но я похлопочу, — сказал Лиханин. — Второе?
— Мать. Она в городе N. Она ничего не знает. Для неё я пропал без вести. Если я не вернусь — сделайте так, чтобы она получила официальное уведомление. Что сын погиб при исполнении. Что он служил достойно. Никакой правды. Только похоронка с гербом и орденом и положенную компенсацию.
Лиханин помолчал. Потом кивнул.
— Это я могу обещать.
— Тогда — да. Я согласен.
Он подписал документы в тот же вечер. Их было много — десятки страниц с грифами «совершенно секретно», «особой важности», «экземпляр единственный». Подписал не читая — какая разница, что там написано, если выбор всё равно сделан. Когда он отложил ручку, Лиханин сказал:
— Завтра вас переведут в специальный корпус. Начнёте подготовку. И ещё, Рябов... — он задержался у двери. — Там, в лаборатории, вы будете не один. С вами будет работать группа. Учёные. Врачи. Инженеры. Они знают, кто вы и что вы сделали. Они не будут вас любить. Но они будут с вами работать. Постарайтесь не разочаровать меня.
Рябов усмехнулся — впервые за долгое время.
— Я постараюсь.
Дверь закрылась. Он остался один в серой комнате, под не гаснущей лампой, и в голове его впервые за много недель звучала не пустота, а что-то, похожее на план. Или на надежду. Или на и то и другое сразу.
Где-то далеко, за стенами Управления, за кольцевой дорогой, за лесами и полями, шумела тайга. А в тайге, под землёй, ждала пещера. И в пещере — те, кто ушёл семь лет назад и не вернулся.
Теперь он должен был их найти.
Глава вторая.
В которой герой проходит сквозь игольное ушко медицинских проверок, знакомится с теми, кто станет его последними спутниками в этом мире, и узнаёт, что ад имеет форму анкеты
Специальный корпус, куда перевели Рябова, располагался не в Москве — Москва была лишь перевалочным пунктом. Настоящая база находилась за кольцевой дорогой, в районе, который на картах обозначался как «лесной массив», а в реальности представлял собой три ряда колючей проволоки, два контрольно-пропускных пункта и подземный объект, уходящий вглубь на четыре этажа. Сверху — ничего: ельник, покосившаяся сторожка, пара грибников, которые на самом деле были наружным наблюдением. Снизу — коридоры, лифты, герметичные двери и воздух, пахнущий озоном и формалином.
Рябов провёл здесь первые три недели, и эти три недели он запомнил хуже, чем полгода в тайге. Тайга была живой. Здесь всё было стерильным и белым как в операционной.
Медицинские проверки начались в первый же день и шли потоком, напоминавшим конвейер. Сначала — стандартное: кровь из вены, моча в баночку, давление, пульс, ЭКГ, флюорография. Рябов проходил через эти процедуры молча, как автомат, у него была к этому выработана армейская привычка. Потом началось то, чего он никогда прежде не видел.
Энцефалограф новой конструкции с нашлёпками-датчиками, которые снимали активность мозга в шестнадцати диапазонах одновременно. Томограф, в который его задвигали целиком, как хлеб в печь, и держали там сорок минут, пока машина гудела и щёлкала, выстраивая трёхмерную карту его головы. Реоэнцефалография, магнитоэнцефалография, допплерография сосудов мозга — названия сыпались, как команды на плацу, и Рябов перестал их запоминать уже на второй день.
Им занимались трое врачей — двое мужчин и женщина. Мужчины были молчаливы и деловиты, женщина была суха, как аптечная лаврушка, но иногда, глядя на распечатки его энцефалограмм, она качала головой и бормотала: «Надо же... надо же...» Рябов не спрашивал, что это значит. Он уже понял: его мозг был не таким, как у других. Слишком много сеансов. Слишком много часов в шлеме. Слишком много «общения с Богом», которое на деле было общением с самим собой — но с тем «собой», которого теперь изучали как аномалию.
На пятый день его положили в барокамеру. На шестой — проверяли вестибулярный аппарат: крутили в кресле, которое вращалось в трёх плоскостях одновременно, и требовали считать от ста до нуля. На седьмой — кололи какие-то препараты и смотрели на реакцию зрачков. На восьмой — дали отдохнуть.
Отдых состоял в том, что ему разрешили прочесть полную документацию по проекту «Альфа». Не ту, урезанную, что была в пещере, — настоящую, с грифом «Особой важности», в десяти томах. Рябов читал запоем, как когда-то в тайге, — и чем больше читал, тем яснее понимал, насколько мало он знал.
Теория «пси-частоты», разработанная профессором Бессоновым. Гипотеза о существовании параллельных слоёв реальности, доступных только через изменённое состояние сознания. Расчёты, показывавшие, что человеческое тело — не единственный возможный носитель для личности, что информация, составляющая «я», может быть передана в иную среду, как радиосигнал — в эфир. Всё это было изложено сухим научным языком, но Рябов, прошедший через личный опыт, читал это как автобиографию. Он понимал каждое слово.
На десятый день его впервые вывели из медицинского блока в жилой. И там он увидел тех, с кем ему предстояло работать.
Их было четверо. Четверо научных сотрудников, прикомандированных к проекту «Иное измерение» — так теперь называлась операция, которую курировал Лиханин. Все они знали, кто такой Рябов. Все они читали его дело. И все они, как и предупреждал Лиханин, не были в восторге от знакомства.
Первая встреча прошла в комнате отдыха — небольшом помещении с диваном, столом и чайником. Рябов вошёл и увидел их: они сидели за столом и, судя по напряжённым позам, только что говорили о нём.
— Добрый вечер, — сказал Рябов.
Ему ответили не сразу.
Первым поднялся мужчина лет пятидесяти, грузный, лысоватый, с лицом, на котором читалась привычка командовать, но не военная — скорее академическая.
— Профессор Залесский, — представился он, не подавая руки. — Андрей Дмитриевич. Нейрофизиолог. Руководитель группы. Я работал с Бессоновым. Ещё до того, как он исчез. — Он помолчал. — Вы, значит, тот самый Рябов.
— Тот самый.
Залесский оглядел его с ног до головы, словно оценивая лабораторный образец, и кивнул каким-то своим мыслям.
Второй был моложе — лет тридцати пяти, подтянутый, с военной выправкой и цепким взглядом. Он представился коротко:
— Капитан Горелов. Инженер-электронщик. Отвечаю за оборудование.
Рябов вспомнил фамилию — тот самый майор Горелов, что командовал штурмом кинотеатра, приходился этому капитану старшим братом. Ни Горелов-младший, ни Рябов эту тему поднимать не стали, но взгляд у инженера был соответствующий.
Третья — женщина в белом халате поверх штатского, с усталыми глазами и седой прядью в тёмных волосах:
— Вера Сергеевна Кротова. Психиатр. Специализация — изменённые состояния сознания. Я буду вести ваш дневник наблюдений.
Она смотрела на Рябова с любопытством, почти профессиональным, но без враждебности. Уже хорошо отметил для себя Рябов.
Четвёртый участник группы держался в стороне. Молодой — лет двадцати семи, не больше. Высокий, нескладный, в очках с толстыми стёклами, какие носят люди, слишком много времени проводящие за микроскопом. Он представился последним:
— Младший научный сотрудник Лапин. Семён Ильич. Физик-теоретик. Занимаюсь расчётами пси-поля.
И добавил, чуть замявшись:
— Я читал ваши схемы. Те, что вы собирали в пещере. Если честно... это гениально. Неправильно, но гениально. Вы допустили три ошибки, которые могли убить вас в первый же сеанс. Но вы их компенсировали интуитивно. Я до сих пор не понимаю как.
— Я тоже, — честно ответил Рябов.
Лапин улыбнулся — первая улыбка, которую он увидел в этой комнате.
Так началась их совместная работа.
Залесский отвечал за общее руководство и нейрофизиологический мониторинг. Горелов-младший собирал оборудование для перехода — стационарный излучатель, в разы превосходивший и пещерный, и кинотеатрский. Кротова наблюдала за психическим состоянием Рябова и вела протоколы. Лапин считал. Дни и ночи напролёт он сидел за компьютером, прогоняя математические модели, и время от времени появлялся в общем зале с красными от недосыпа глазами и распечаткой, в которой никто, кроме него, не понимал ни строчки.
Рябов в этой команде занимал странное положение. Он не был учёным. Он не был военным. Он был объектом исследования и одновременно — соавтором эксперимента. Его опыт, его интуиция, его способность чувствовать прибор — всё это было уникальным и невосполнимым. Залесский, поначалу относившийся к нему как к подопытному кролику, постепенно начал советоваться. Горелов — разговаривать без скрытой враждебности. Кротова — спрашивать о самочувствии не только по протоколу.
Только Лапин относился к нему одинаково с первого дня — с восторгом, смешанным с научным голодом. Для него Рябов был не преступником и не объектом, а первооткрывателем, случайно наткнувшимся на то, до чего сам Лапин шёл расчётным путём. Они часто беседовали по ночам, когда остальные расходились. Лапин рассказывал о теории, Рябов — о практике. И в этих беседах рождалось то, что позже назовут «протоколом Рябова–Лапина», — методика контролируемого перехода.
Но это будет позже. А пока — шли проверки.
Глава третья. В которой в Москве молодой следователь получает папку с жалобой, а тень Наталии ложится на всё, чего касался Рябов
В то самое время, когда Рябов проходил барокамеры и энцефалографы, в Москве, в здании на Лубянке, молодой сотрудник Федеральной службы безопасности лейтенант Дронов получил папку с сопроводительной запиской: «Провести проверку. Доложить в десятидневный срок».
Дронову было двадцать шесть. Он служил в органах второй год после окончания юридического факультета и пока занимался тем, что на языке его начальника называлось «фильтрацией сигналов»: разбирал жалобы, заявления, анонимки, доносы — всё то, что стекалось в ФСБ со всей страны и требовало либо передачи в разработку, либо списания в архив. Дел было много, людей — мало, и Дронов привык работать быстро, не вникая глубже, чем требовала форма.
Но это дело зацепило его.
Жалоба была написана от руки, аккуратным почерком, на четырёх страницах. Автор — Виктор Сергеевич Плотников, 1970 года рождения, житель областного центра N-ской области. В прошлом — инженер, ныне — безработный. Член религиозной группы «Путь света». В тексте — подробное описание деятельности группы и её лидера, человека, называвшего себя Учителем и известного Плотникову как Виктор Александрович Рябов.
Дронов прочитал жалобу дважды. Первый раз — по диагонали, оценивая, стоит ли дело выеденного яйца. Второй — внимательно, потому что в тексте было нечто, чего он не ожидал.
Плотников писал не о нарушении закона. Не о мошенничестве. Не о незаконных собраниях. Он писал о женщине.
«Наталия Орлова была светлым человеком. Она пришла в "Путь света" раньше меня и верила в Учителя искренне, как никто другой. Я видел, как она смотрела на него. Я видел, как она отдавала ему всё — время, силы, душу. Я любил её. Она не знала. Но я знал: Учитель погубит её. Так и случилось. Её нашли мёртвой в ночь перед тем, как он исчез. Официальная версия — ограбление. Но я знаю, что это не так. Учитель убил её. Или приказал убить. Или просто бросил, а она не пережила. Я требую расследования. Я требую справедливости».
Дальше шли факты — даты, адреса, имена. Всё, что Плотников смог собрать. Он проделал работу, достойную профессионального следователя: восстановил хронологию последних дней Рябова в городе, перечислил людей, с которыми тот контактировал, указал на странные проверки пожарных и санэпидстанции, на слухи о том, что кинотеатр брали штурмом, а жителей квартала эвакуировали под предлогом химической угрозы.
Дронов запросил сводки МВД по N-ской области за нужный период. Сводки пришли через два дня. Они подтверждали: эвакуация была. Штурм был. Но детали — детали отсутствовали. Дело имело гриф «секретно», и доступ к нему для лейтенанта Дронова был закрыт.
Это должно было остановить его. Но не остановило.
Он был молод. Он был дотошен. Он ещё верил, что справедливость — это не просто слово, а нечто, что можно найти, если копать достаточно глубоко. И он начал копать.
Первым делом он позвонил в областное управление ФСБ, где служил его однокашник по университету, и попросил неофициальной информации. Однокашник перезвонил через день и сказал: «Дрон, не лезь. Там Москва работала. Особая группа. Всё под грифом. Даже наш начальник не в курсе, что именно они делали».
Это означало, что дело ушло в Управление экспертного взаимодействия. Дронов знал об этой структуре только понаслышке — говорили, что она существует, но официально её не было ни в одном реестре. Добраться до них было невозможно. Но можно было добраться до свидетелей.
Он взял командировку и выехал в областной центр N-ской области.
Там он нашёл Плотникова. Тот жил в старой пятиэтажке на окраине, в квартире, напоминавшей келью: минимум мебели, книги по эзотерике, фотография Наталии на столе — размытая, с плохой резкостью, но видно, что женщина была красива той особой, неброской красотой, какая проявляется не сразу, а когда человек начинает говорить.
Плотников оказался нервным, дёрганым человеком с бегающими глазами, но его рассказ был связным и подробным. Он описывал собрания «Пути света». Описывал Учителя — «он выходил на сцену, и воздух менялся, становился плотным, как кисель, и дышать было трудно, но хорошо, понимаете? — хорошо, как в детстве, когда мама обнимает». Он описывал, как Наталия менялась под влиянием Рябова — «она расцветала, но это был неправильный цвет, как у цветка, который раскрывается не под солнцем, а под лампой».
— Когда она умерла, — сказал Плотников, и голос его дрогнул, — я пошёл в милицию. Меня не стали слушать. Я пошёл в прокуратуру. Там взяли заявление и потеряли. Тогда я написал в Москву. Я не знаю, кто вы и зачем приехали, но если вы можете — найдите его. Найдите Учителя. Он знает, что случилось. Он должен ответить.
Дронов записал всё и вернулся в Москву. Он понимал, что дело выходит за пределы его компетенции, но что-то не давало ему закрыть папку и отправить в архив. Он ещё раз запросил информацию — теперь через военную прокуратуру. И получил ответ: Рябов Виктор Александрович, бывший военнослужащий, уволен в запас, в настоящее время местонахождение не установлено. Дело в отношении Рябова В.А. передано в вышестоящую инстанцию.
Вышестоящая инстанция не имела названия.
Дронов сел и написал рапорт на имя начальника отдела: «Прошу разрешить дальнейшую проверку в отношении Рябова В.А., а также запросить информацию у Управления экспертного взаимодействия по факту возможной причастности Рябова В.А. к гибели гражданки Орловой Н.С.».
Начальник прочитал рапорт, хмыкнул и сказал:
— Дронов, ты дурак или прикидываешься?
— Молодой, товарищ полковник.
— Это одно и то же. — Начальник подписал рапорт. — Давай. Но если тебя оттуда спустят с лестницы — я тебя не знаю.
Дронов вышел из кабинета с подписанным рапортом в руке и смутным ощущением, что он только что открыл дверь, которую, возможно, лучше было не открывать.
Глава четвёртая. В которой ванна наполняется водой, прибор приводится в готовность, а Рябов делает последнюю запись перед тем, как перестать быть человеком в привычном смысле этого слова
К концу третьей недели подготовка вышла на финишную прямую.
Оборудование, собранное Гореловым-младшим под руководством Лапина, занимало теперь весь главный зал подземной лаборатории. Это была увеличенная и усовершенствованная версия того, что Рябов построил в пещере, но с рядом принципиальных отличий.
Во-первых, излучатель был настроен не на подавление воли, а на синхронизацию мозговых ритмов с внешним полем — тем самым, которое Бессонов называл «пси-частотой».
Во-вторых, вместо шлема использовалась ванна.
Ванна стояла в центре зала — громоздкая конструкция из керамо-гранита, подключённая к системе подогрева и фильтрации. Вода в ней поддерживалась при температуре тела — тридцать шесть и шесть, — а в толще воды были размещены излучатели, создававшие поле одновременно вокруг и внутри тела. Далее всё пространство ванной было помещено в огромную нержавеющую трубу, созданную по принципу зеркала Козырева с полностью идеальной структурой по золотому сечению.
Идея принадлежала Лапину. «Вода — отличный проводник, — объяснил он. — Она снимает мышечное напряжение и позволяет полю проникать равномерно. Без воды тело сопротивляется, создаёт зоны интерференции. В воде вы будете как... как эмбрион в утробе».
— Как покойник в морге, — мрачно дополнил Рябов.
— Это тоже, — согласился Лапин, ничуть не смутившись.
В день испытания в лаборатории собрались все. Залесский проверял показания датчиков. Горелов колдовал над пультом управления. Кротова готовила шприцы — на случай, если потребуется экстренная седация. Лапин в последний раз перепроверял расчёты, бормоча под нос формулы. За стеклянной перегородкой, в наблюдательном пункте, сидел Лиханин — он приехал лично, что означало высший уровень важности. С ним были двое людей в штатском, которых Рябов никогда прежде не видел и которых ему не представили.
Рябов стоял у ванны, одетый в лёгкий комбинезон из специальной ткани, не мешавшей прохождению волн. Он был спокоен — точнее, ему казалось, что он спокоен. На самом деле это было не спокойствие, а та особая отстранённость, какая бывает перед прыжком с высоты: когда решение уже принято, и тело перестаёт сопротивляться, и остаётся только шагнуть.
Перед началом к нему подошла Кротова.
— Виктор Александрович, — сказала она (она единственная называла его по имени-отчеству), — я хочу записать ваш голос. Для протокола. Просто скажите, что вы чувствуете. Что думаете. Это важно — для тех, кто пойдёт после вас.
— Если кто-то пойдёт, — ответил Рябов.
— Если.
Она включила диктофон. Маленькая красная лампочка загорелась в полумраке зала.
Рябов помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — негромко, но отчётливо:
— Меня зовут Рябов Виктор Александрович. Бывший рядовой срочной службы. Бывший лидер религиозной группы «Путь сета». Бывший создатель прибора «Альфа-модифицированный». В настоящее время — добровольный участник эксперимента по переходу в иное измерение. Я знаю, что могу не вернуться. Я знаю, что могу умереть — или, что хуже, остаться там, где уже нет ни тела, ни времени. Но я иду. Не потому, что мне предложили сделку. А потому, что я хочу знать. Хочу понять, что я видел, когда надевал шлем. Кто говорил со мной. Куда ушли они — те шестеро научных исследователей.
Если это Бог их забрал, я хочу увидеть Бога. Если это просто поле — я хочу увидеть поле. В любом случае, это больше, чем то, что ждало меня здесь.
Он замолчал. Кротова ждала.
— И ещё, — добавил Рябов. — Если я не вернусь... пусть знают, я не убивал Наталию, я не убивал её. Я не знал. Я виноват в том, что не уберёг. Но не в том, что случилось. Это всё.
Он кивнул. Кротова выключила диктофон.
Рябов предполагал — предполагал, что смерть Наталии не осталась незамеченной, что кто-то, где-то, задаёт вопросы. Он слишком хорошо изучил человеческую природу за время своего «учительства», чтобы в этом сомневаться.
— Пора, — сказал Залесский. — Вода готова. Поле настроено.
Рябов подошёл к ванне. Ступеньки. Бортик. Он ступил в воду, и она приняла его с той особой теплотой, какая бывает только у воды, нагретой точно до температуры тела, — ни горячо, ни холодно, никак. Как будто он вошёл в самого себя.
Лёг. Вода сомкнулась над плечами. Датчики на висках, на груди, на запястьях — тонкие проводки тянулись к пульту Горелова. Лапин в последний раз проверил расчёты и поднял большой палец.
Залесский склонился над ним:
— Виктор Александрович, начинаем. Частота будет повышаться медленно. Вы должны расслабиться и не сопротивляться. Если почувствуете боль, спазм, панику — дайте знак. Поднимите руку. Мы прервём.
— Не прервёте, — сказал Рябов. — Я знаю. На определённой частоте я уже не смогу поднять руку.
Залесский промолчал. Потому что Рябов был прав.
— Тогда удачи, — сказал профессор.
— Это не удача, — ответил Рябов. — Это физика.
Он закрыл глаза.
Гул генераторов усилился. Вода вокруг него завибрировала — сначала едва заметно, потом сильнее. Частота росла. Четыре герца. Пять. Шесть. Теменная доля входила в резонанс — Рябов чувствовал это как знакомое, почти родное покалывание в затылке.
Семь герц.
Мир начал отодвигаться. Не исчезать, а именно отодвигаться, как отодвигается берег, когда лодка выходит в открытое море. Голоса в зале стали глуше. Свет потускнел. Осталась только вода — тёплая, невесомая, — и гул, который теперь звучал не снаружи, а внутри.
Восемь герц.
Тело стало чужим. Он больше не чувствовал рук, ног, дыхания. Он был точкой. Точкой в пустоте. И пустота эта была не чёрной, а какой-то... перламутровой. Как внутренняя сторона раковины. Как северное сияние, которое он однажды видел на заставе — одно-единственное, бледное, но незабываемое.
Девять герц.
И — переход.
Он даже не заметил, когда это произошло. Просто в какой-то момент пустота перестала быть пустотой. В ней проступили контуры, как тени предметов. Не звуки — отзвуки звуков. И в этом разреженном, едва намеченном пространстве что-то шевельнулось. Что-то, бывшее здесь до него.
— Здравствуй, — сказал Голос. Мы ждали тебя.
И Рябов понял: он на месте. Переход состоялся.
А в лаборатории, за стеклом, приборы зафиксировали то, что Лапин позже назовёт «точкой сингулярности»: на доли секунды все показатели Рябова — энцефалограмма, кардиограмма, дыхание — одновременно выровнялись, словно их начертили под линейку. А затем — упали почти до нуля.
Почти. Но не до нуля.
Тело в ванне оставалось живым. Дышало. Кровь бежала по сосудам. Но сознания в нём больше не было.