Полицейский между двух миров

Выходя из кабинета Бельской, я поправил свой уставший китель — на плече ткань чуть вытянулась от того, что я весь день то и дело тянулся к рации, а на рукаве осталась едва заметная белесая полоса: видимо, задел плечом пыльную стену в коридоре, пока мы с Заскалько торопились к полковнику. Я на секунду задержался у двери, прислушиваясь к звукам отдела: где-то далеко хлопнула дверь, по коридору простучали быстрые шаги, а из дежурки доносился привычный гул голосов и треск радиосвязи. Всё это было до боли знакомо, как старая мелодия, которую слышишь каждый день, но всё равно узнаёшь по первым нотам.

Я посмотрел по сторонам, будто надеялся выцепить из этой привычной картины хоть что-то новое, какое-то предзнаменование, связанное с тем самым новым сотрудником, о котором мы мало что знали. В голове снова всплыли слова Бельской: «Как он говорит, так и сбывается». Странная фраза, почти нелепая в стенах отдела, где всё держится на инструкциях и приказах. Но в ней было что-то, что не давало покоя, как заноза под кожей — не видно, а мешает. Мы знали о нём совсем немного, но этого хватало, чтобы внутри шевелилось неприятное предчувствие. В нём был какой-то интересный талант, который мог сделать пользу для нашего города, но мог и натворить бед, перевернуть всё с ног на голову, как внезапный шторм переворачивает спокойную реку.

Выйдя вновь на улицу, я наконец позволил себе короткую передышку. Вечер уже не давил жарой, как днём, но воздух всё ещё хранил тепло раскалённого за день асфальта, и это тепло было каким-то уютным, почти домашним. Я закурил сигарету, прикрывая зажигалку ладонью от лёгкого ветра, который вдруг поднялся и пробежал по улице, шевеля листья тополей у обочины. Дым поднимался вверх, смешиваясь с вечерними сумерками, и на мгновение всё вокруг будто замерло: шум машин стал тише, голоса прохожих — дальше, и осталась только эта короткая пауза между службой и домом.

В голове крутилась простая, почти детская мысль: туда-сюда, уже и смена закончится, и впереди — дом, где меня ждёт моя любимая жена Ольга. Я представил, как она сейчас ходит по кухне, время от времени поглядывая на часы, будто проверяя, не пора ли ставить чайник. Она уже собиралась готовить ужин, и от одной этой мысли на душе становилось теплее. Мой любимый рис в курином бульоне, такой нежный, что тает во рту, и её вкусная жареная рыбка, хрустящая снаружи и сочная внутри. Этот рецепт ей когда-то передала тёща, и Ольга до сих пор готовила его так, как учили, с той самой внимательностью, с которой делают что-то важное. Иногда она тихонько напевала себе под нос, когда стояла у плиты, и этот тихий мотив был для меня самым родным звуком в мире.

Пока я стоял и курил, перед глазами вдруг всплыла одна мелочь: в прихожей дома на вешалке висит мой старый свитер, немного растянутый, но такой уютный, что я надевал его даже летом, если вечером становилось прохладно. И ещё — на подоконнике стоит маленький горшок с геранью, который Ольга бережёт, как сокровище, и каждый раз, когда я возвращаюсь со смены, она спрашивает: «Ну, как там наша герань? Не завяла без меня?» И я каждый раз улыбаюсь и говорю, что она цветёт, хотя иногда и правда кажется, что листья чуть поникли. Эти мелочи, такие простые и незаметные, вдруг становились самыми важными, когда день был тяжёлым и длинным.

Вернувшись в инспекторскую, я сел за стол, чувствуя, как приятно холодит спину работающий кондиционер. Он гудел тихо, но уверенно, разгоняя душный воздух, и этот прохладный поток обдувал наши потные от работы лица, принося долгожданное облегчение. Заскалько сидел напротив, склонившись над бумагами, и время от времени потирал шею, будто пытался снять накопившееся напряжение. На столе перед ним стояла наполовину пустая чашка остывшего кофе, а рядом лежала ручка, которую он то и дело крутил между пальцами, когда задумывался.

Дописывая рапорт о проделанной работе, я облокотился о спинку стула и на секунду прикрыл глаза. В голове крутились сухие строчки: «проведено патрулирование», «выявлено нарушение», «составлен протокол». Эти слова казались такими далёкими от настоящей жизни, от запаха нагретого асфальта, от дрожащих рук пьяного мужчины с банкой огурцов, от усталых глаз стажёров, которые сегодня впервые по-настоящему почувствовали, что такое служба. Я думал о том, как приду домой, смою с себя весь этот день, всю эту пыль, пот и напряжение, как горячая вода смоет усталость, а потом я наконец-то обниму свою жену и просто постою так, ни о чём не думая, чувствуя, что я дома, что всё хорошо.

Восемь часов вечера. Мы закрыли кабинет, проверив, всё ли на месте, и вышли на лестницу, направляясь к комнате приёма и сдачи оружия. Лестница была старой, с потёртыми ступенями, и каждый шаг отдавался глухим звуком, который эхом разносился по пустому пролёту. В воздухе пахло старой краской и чем-то неуловимо канцелярским — запахом бумаги, пыли и бесконечных отчётов. Сдав свой табельный пистолет, я на секунду задержался, привычным движением проверив, всё ли в порядке, и почувствовал знакомое спокойствие: оружие на месте, смена почти закончена, можно выдохнуть.

Выйдя на улицу, я повернулся в сторону старшего сержанта Заскалько и попрощался с ним, пожав его уставшую руку. Его ладонь была твёрдой, чуть шершавой, и в этом рукопожатии было больше слов, чем в любых прощальных фразах. Мы не говорили ничего лишнего, не обещали друг другу ничего, кроме того, что завтра снова встретимся на разводе, снова будем стоять плечом к плечу и делать свою работу. Заскалько кивнул, чуть улыбнулся уголком губ, развернулся и пошёл своей дорогой, растворяясь в вечерних сумерках.

Как только мы отошли друг от друга, я открыл свою старенькую, но бодрую машину. Она повиновалась не сразу: сначала щёлкнула замком, потом тихонько скрипнула дверью, словно ворчала на то, что её заставляют работать так поздно. Я сел в неё, облокотившись на сиденье, и на секунду просто посидел, прислушиваясь к себе. В салоне пахло кожей, немного бензином и ещё чем-то своим, родным, что бывает только в машине, на которой проехал тысячи километров. Ключ повернулся в замке зажигания, мотор заурчал, сначала неуверенно, а потом ровно и спокойно, будто тоже был рад, что рабочий день наконец-то закончился.

Доехав до своей квартиры, я медленно вышел из машины, ощущая, как с каждым шагом тяжесть прошедшего дня понемногу оседает где‑то позади, растворяется в тёплом летнем воздухе, пропитанном запахом нагретого асфальта, цветущей липы и едва уловимой сладостью спелых ягод — будто город сам решил подсластить мне возвращение. Город вокруг жил своей привычной жизнью: где‑то хлопали двери подъездов, вдалеке тяжело и ритмично гудел грузовой локомотив, а из приоткрытых окон доносились обрывки разговоров, смех, тихий плач ребёнка — всё это сливалось в тот самый городской гул, который я так хорошо знал, к которому привык, который стал почти родным, несмотря на всю его суету и неровность. Низкий, густой гул локомотива будто задавал городу свой неторопливый ритм — размеренный, мощный, напоминающий о том, что где‑то совсем рядом течёт большая железная жизнь, связывающая города и судьбы.

Я поднялся по ступеням старого подъезда — каждая из них помнила десятки шагов, сотни историй, тысячи судеб, промелькнувших мимо, не оставив следа, кроме едва заметной потёртости на камне. Стены, выкрашенные когда‑то в спокойный бежевый цвет, теперь хранили на себе лёгкие следы времени: едва заметные трещины, потускневшие пятна, надписи, давно потерявшие смысл, но всё ещё цепляющие взгляд, словно шёпот прошлого, который хочется расслышать, но не получается. Свет в подъезде был приглушённым, тёплым, немного дрожащим — лампочка, видимо, вот‑вот собиралась сдаться, помигать в последний раз и погаснуть, оставив лестничные пролёты в полумраке, привычном и даже уютном. А за приоткрытой форточкой где‑то на втором этаже тянуло запахом жареных кабачков и свежей зелени — лето щедро делилось своими ароматами даже в этом замкнутом пространстве.

Поднявшись к почтовому ящику, я на мгновение замер, глядя на его потёртую металлическую поверхность, на царапины, оставленные ключами, на едва заметную ржавчину по краям — он был полон, переполнен письмами, газетами, рекламными листовками, которые кто‑то аккуратно, а кто‑то небрежно засовывал внутрь, не задумываясь о том, что для кого‑то эти бумажки могут значить больше, чем кажется. Я провёл пальцами по холодному металлу, чувствуя, как прохлада неожиданно приятно контрастирует с уличной жарой, напоминая о реальности, о том, что день ещё не закончился, что впереди — ещё несколько мелких, но обязательных дел, ещё несколько строк, которые нужно прочитать, ещё несколько решений, которые придётся принять. Но сейчас, в эту секунду, мне хотелось просто постоять здесь, в этом полумраке старого подъезда, и дать себе минуту тишины, минуту, чтобы перевести дыхание, прежде чем шагнуть дальше, в тепло собственной квартиры, в пространство, которое принадлежало только мне.

Пройдя на третий этаж, я остановился у своей двери, на секунду задержав руку на холодной металлической ручке, словно проверяя, готов ли я войти, готов ли оставить за спиной всё то, что осталось снаружи — шум города, тяжесть службы, чужие взгляды, чужие ожидания. Ключ мягко скользнул в замок, щёлкнул, и этот звук, такой привычный, такой родной, прозвучал для меня как тихая музыка, как обещание покоя, как знак того, что я дома. Дверь тихо открылась, впуская меня в знакомый коридор, в пространство, наполненное не просто вещами, а воспоминаниями, ощущениями, запахами, которые мгновенно возвращали меня к себе, к тому, кто я есть, когда с меня спадает форма, когда исчезают роли и остаются только чувства.

И тут меня накрыл тот самый запах — тёплый, густой, обволакивающий, словно мягкое одеяло, укутывающее с головы до ног. Это был запах тех самых блюд, о которых я мечтал с самого утра, когда ещё только собирался на службу, когда город был тихим, почти безлюдным, а воздух — свежим и прохладным, напоённым ароматом цветущих лип и скошенной травы. В этом запахе было всё: и нежность Ольги, и её забота, и та невидимая нить, которая связывала нас, делая мой день чуть светлее, даже если вокруг всё было серым и тяжёлым. Он проникал в каждую клеточку, прогонял усталость, смывал напряжение, возвращал силы, которых, казалось, уже не осталось.

Зайдя в квартиру, я снял китель — тяжёлый, пропитанный запахом улицы, горячего металла, бензина, чужих разговоров и летнего зноя. Он соскользнул с плеч почти сам, словно тоже устал, словно ему тоже хотелось отдохнуть от этого дня. Я аккуратно повесил его на вешалку, рядом с тем самым свитером — мягким, уютным, связанным Ольгой, который она просила надевать в прохладные вечера, когда летний день вдруг сменялся внезапной свежестью и небо затягивалось тучами. И на секунду я остановился, замер, вдыхая этот домашний запах — запах уюта, заботы и любви, который был не просто смесью ароматов еды, ткани и дерева, а чем‑то гораздо большим, чем‑то, что нельзя описать словами, но можно почувствовать каждой клеточкой. В нём была тишина, в нём была безопасность, в нём было то самое «моё», ради чего стоило возвращаться каждый вечер, несмотря ни на что.

Ольга подошла ко мне — тихо, почти бесшумно, как она всегда умела, словно чувствовала, когда мне нужно было просто почувствовать её рядом, без лишних слов. Она обняла меня, крепко, но бережно, так, будто знала, сколько сил ушло у меня за этот день, сколько невидимых ран осталось на душе, сколько тяжёлых мыслей пришлось пронести через весь город, через все улицы, через все встречи. И в этом объятии было всё: и усталость дня, которая наконец‑то могла найти своё место, осесть, раствориться в её тепле; и радость встречи, тихая, но глубокая, как река, которая течёт спокойно, но мощно; и та самая тихая уверенность, которая согревала лучше любого одеяла, — уверенность в том, что, несмотря ни на что, у меня есть место, где меня ждут, где меня любят, где я нужен не за свои заслуги, не за свою форму, не за то, кем я являюсь на службе, а просто за то, что я — это я.

Мы сели за стол — за тот самый стол, за которым столько вечеров провели вместе, обсуждая всё на свете: от самых простых вещей, вроде того, какой чай вкуснее — с мятой или с лимоном, — до самых сложных, тех, о которых не расскажешь никому, кроме самого близкого человека. Стол был накрыт просто, но с любовью: тарелка с горячим, чашка с чаем, хлеб, нарезанный ровными ломтиками, соль и перец на своих привычных местах, а рядом — миска с крупной, сочной клубникой, только что принесённой с рынка. И в этой простоте было столько тепла, столько заботы, что любая роскошь показалась бы лишней, ненужной, холодной.

Пока Ольга рассказывала, как прошёл её день, я слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы, делился парой деталей о своём дне, но больше всего мне нравилось просто сидеть рядом и знать, что этот вечер — мой, что он принадлежит только нам. За окном тянулся длинный летний закат, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и золотистого, а воздух был таким прозрачным и лёгким, будто сам мир решил сегодня быть добрее. Сквозь приоткрытую форточку тянуло тёплым ветром, пахнущим скошенной травой и далёкими полями, и казалось, что лето обнимает нас даже сквозь стекло. Где‑то вдали снова глухо и мощно прогудел грузовой локомотив — этот звук уже не нарушал покой, а словно вплетался в него, становился частью нашего тихого вечера, напоминая, что мир большой, но прямо сейчас самое важное — здесь, в этой кухне, рядом с Ольгой.

Позже, когда ужин закончился, мы сидели на кухне, пили чай и смотрели в окно, за которым наблюдали за проездом поездов. Где‑то далеко мигали огни, где‑то проезжали редкие машины, а здесь, в нашей маленькой кухне, было тихо и спокойно. Я думал о новом сотруднике, о его странной способности, о том, что завтра начнётся что‑то новое, но сейчас мне не хотелось об этом думать. Сейчас мне хотелось просто быть здесь, с Ольгой, чувствовать тепло её руки и знать, что, что бы ни случилось завтра, сегодня у меня есть этот вечер, этот дом и эта любовь, которая помогает пережить любые штормы.

Ложась на свою прохладную кровать, которую Ольга Сергеевна под вечер аккуратно заправила, я на мгновение замер, впитывая эту тихую, почти сокровенную атмосферу нашего дома. Простыня, едва тронутая вечерним холодом, пахла свежестью и чем‑то неуловимо родным — будто в этот запах впитались все спокойные вечера, когда мы просто сидели рядом, не торопясь говорить, и слушали, как за окном постепенно стихает город. Я медленно опустился на кровать, чувствуя, как напряжение дня понемногу покидает тело, растворяясь в этой уютной прохладе.

Слушая, как где‑то вдалеке едет приближающийся к нашей станции поезд, я отчётливо различал каждый его звук: сначала едва уловимый гул, потом нарастающий рокот, переходящий в ритмичный перестук колёс по рельсам. Этот звук был мне так знаком, что казался почти частью нашего быта, словно метроном, отсчитывающий минуты нашего тихого счастья. Оля, чутко прислушиваясь к этому привычному ритму, тихо подошла к окну, осторожно прикрыла створку, будто стараясь удержать внутри комнаты наше маленькое, хрупкое уединение, и затем легла рядом со мной, доверчиво прижимаясь.

Я протянул свою руку, бережно подложил её под её голову, притянул Олю к себе, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, спокойнее. Её волосы были невероятно мягкими, словно шёлковые нити, и пахли тем самым шампунем, который она всегда выбирала — лёгкий цветочный аромат с едва заметной ноткой ванили, который я научился узнавать среди тысяч других запахов. Этот запах мгновенно возвращал меня к самым тёплым воспоминаниям: к первым свиданиям, к долгим прогулкам по ночному городу, когда мы, не замечая времени, говорили обо всём на свете.

Она легла на мою грудь, нежно сжимая мою руку, будто хотела убедиться, что я здесь, рядом, настоящий, не исчезну в этой ночной тишине. Я чувствовал, как её пальцы едва заметно подрагивают, выдавая лёгкое волнение, которое она старалась скрыть. В этот момент не существовало ничего, кроме нас двоих, этого тихого дыхания, мерного биения наших сердец и ощущения полного, абсолютного покоя.

Я нежно проводил своей ладонью по её спине, ощущая под пальцами тонкую ткань её ночной рубашки и едва заметную дрожь, пробегавшую по её телу от моих прикосновений. В голове не было ни одной тревожной мысли, ни одного лишнего слова — всё, о чём я когда‑либо мечтал, находилось сейчас рядом со мной, дышало в такт моему сердцу, доверчиво прижималось ко мне, и этого было достаточно. Мир за пределами нашей комнаты словно замер, уступая место этому хрупкому, драгоценному мгновению.

Медленно, незаметно для самих себя, мы погрузились в сон, и комната наполнилась глубокой, обволакивающей тишиной, в которой растворились все тревоги и заботы. Это было не просто молчание — это было умиротворение, редкое и драгоценное, словно сама ночь бережно укрыла нас своим тёмным покрывалом, охраняя наш покой.

Очнувшись на утро, я первым делом почувствовал знакомый, едва уловимый аромат её волос и услышал тихое, размеренное посапывание. Оля всё так же лежала на моей груди, доверчиво прижавшись, её дыхание было спокойным и ровным, а на лице застыло выражение безмятежного счастья. Я замер, боясь пошевелиться и нарушить этот идеальный момент, и просто смотрел на неё, стараясь запомнить каждую чёрточку: лёгкий румянец на щеках, едва заметные тени от ресниц на коже, тонкую линию губ, чуть изогнутых в лёгкой улыбке, будто даже во сне она видела что‑то хорошее.

За окном стояла пасмурная погода — не угрюмая, а какая‑то мягкая, уютная, словно небо специально укутало город в серовато‑голубое покрывало, чтобы никто не мешал нам наслаждаться этим утром. Мелкий дождь моросил за стеклом, оставляя на подоконнике крошечные прозрачные капли, которые медленно стекали вниз, рисуя на стекле причудливые узоры. Этот тихий, монотонный стук капель по карнизу звучал как нежная колыбельная, убаюкивающая город и оберегающая наш маленький мир.

Стараясь не потревожить Олю, я медленно приподнялся, бережно переложил её голову на подушку, стараясь сделать это так, чтобы она даже не почувствовала перемены. Её лицо на мгновение чуть сморщилось, будто ей не хотелось расставаться с моим теплом, но затем снова разгладилось, и она продолжила спать, тихо посапывая. Я тихонько встал с кровати, стараясь двигаться бесшумно, и на цыпочках вышел за дверь нашей комнаты, оставив её досматривать свои сны.

Сегодня у меня был выходной — редкий, долгожданный день, который я хотел провести не в суете служебных дел, а в простых, но таких важных вещах: в разговорах с Олей, в совместных прогулках, в приготовлении чего‑нибудь вкусного, в тихих минутах, когда можно просто сидеть рядом и молчать, зная, что тебе не нужно ничего объяснять. Этот день принадлежал только нам, и я собирался сделать его особенным.

Войдя на кухню, я первым делом включил чайник, прислушиваясь к тому, как он сначала тихо шипит, а затем постепенно начинает гудеть, набирая силу. Этот привычный звук почему‑то всегда напоминал мне о детстве, о бабушкиной кухне, о тех временах, когда мир казался простым и понятным. Затем я медленно потёр глаза, всё ещё тяжёлые от сна, и вышел на балкон, вдыхая влажный, свежий воздух, пропитанный запахом дождя и мокрой листвы.

Открыв раму балкона, я выглянул на улицу, наблюдая за тем, как город просыпается. Люди спешили по своим делам, прячась под разноцветными зонтиками, которые напоминали яркие пятна на сером фоне утра. Кто‑то торопился на работу, кто‑то вёл ребёнка в школу, кто‑то просто шёл, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. Поезда проезжали по своим путям, иногда подавая короткие, резкие сигналы, которые эхом разносились по окрестностям, напоминая о том, что жизнь не стоит на месте.

Чайник на кухне уже начал медленно кипеть, издавая тихое, успокаивающее бульканье. Погода, несмотря на дождь, радовала глаз своей особой, осенней красотой — в ней не было ничего кричащего, но было столько уюта и спокойствия, что хотелось просто стоять и смотреть, впитывая каждую деталь. Я стоял на балконе, чувствуя, как прохладный воздух освежает лицо, и понимал, что в этот момент я по‑настоящему счастлив — счастлив каждой минутой, проведённой здесь, в этом доме, рядом с теми, кто мне дорог.

Вернувшись на кухню, я заварил кофе с молоком, наслаждаясь тем, как густой, насыщенный аромат напитка постепенно заполняет комнату, смешиваясь с запахом дождя и свежести. Достав из холодильника белый хлеб, мягкий и воздушный, и баночку шоколадного масла, я медленно намазывал его на ломтики, стараясь делать это аккуратно, чтобы масло легло ровным слоем. В эти простые движения я вкладывал всю свою заботу, всё своё желание сделать этот день особенным для нас обоих. Я готовился к тому, что скоро проснётся моя любимая, и мы вместе займёмся теми самыми важными делами, которые на самом деле не требуют никакого плана — просто быть рядом, разговаривать, смеяться, делиться мелочами, которые другим могут показаться незначительными, но для нас были бесценны.

Через полчаса Оля проснулась. Я услышал, как в комнате тихо скрипнула кровать, затем раздались лёгкие шаги, и вскоре она появилась на кухне, слегка взъерошенная после сна, но такая красивая, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она начала расчёсывать свои волосы, глядя на меня с тёплой, искренней улыбкой, в которой было столько нежности и радости, что казалось, будто весь мир стал светлее.

— Доброе утро, дорогой, — сказала она, глядя на наш с ней завтрак, и в её голосе прозвучали нотки счастья и предвкушения чего‑то хорошего.

— Доброе, любимая, — ответил я, улыбнувшись ей в ответ, и в этот момент понял, что ради таких мгновений стоит просыпаться каждое утро, независимо от погоды и настроения.

После нашего завтрака, за чашкой тёплого кофе и ломтиками хлеба с шоколадным маслом, мы долго разговаривали о сегодняшнем дне, делясь своими планами и мечтами, которые, возможно, и не были грандиозными, но были нашими, личными, наполненными теплом и заботой друг о друге. Мы говорили о том, куда можно сходить, что приготовить на ужин, вспоминали смешные истории из прошлого и строили маленькие, но такие важные для нас планы.

Когда завтрак подошёл к концу, я вышел с кухни, помыв за нами посуду, и пошёл одеваться, чувствуя, как приятное тепло от утреннего разговора всё ещё живёт внутри, согревая даже в прохладный дождливый день. Надев джинсы и чёрную футболку, я почувствовал себя готовым к новому дню, к любым его сюрпризам и неожиданностям.

Оля подошла ко мне, нежно погладила мои волосы, словно хотела запомнить это прикосновение, и села рядом, доставая свою косметичку. В её движениях была такая привычная, уютная обыденность, которая почему‑то казалась мне самой большой ценностью в мире. Пока она аккуратно красила брови, я включил телевизор, пробежался по всем каналам, надеясь найти что‑нибудь интересное, но, к сожалению, везде мелькали одни и те же передачи, не вызывавшие ни малейшего желания их смотреть. Поняв, что там нечего глядеть, я выключил телевизор, и комната снова наполнилась тишиной, которая теперь не казалась пустой — она была наполнена нашим присутствием, нашими мыслями и чувствами.

— Мда… Даже поглядеть нечего, — сказала Оля, глядя на себя в зеркало и слегка вздыхая, но в её голосе не было раздражения — скорее лёгкая ирония над тем, как иногда будни бывают однообразными.

— И не говори, — ответил я, ложась возле неё и начиная мягко массировать её плечи, чувствуя, как под моими пальцами постепенно уходит напряжение, скопившееся за последние дни.

Как только Оля накрасилась, я вышел на улицу. Проходя через старый подъезд, я на мгновение задержался у окна, глядя на двор, который знал наизусть, и вышел во двор, вдыхая свежий, влажный воздух, который после дождя казался особенно чистым и прозрачным.

Оглядев территорию, я заметил, как капли воды сверкают на листьях деревьев и на мокрой брусчатке, превращая обычный двор в маленькую, но удивительно красивую картину. Со мной поздоровался мой старый сосед, Артём Витальевич Кливцов, с которым мы на прошлой неделе хорошенько съездили на рыбалку на Битюг. Правда, в памяти осталось не так уж много деталей — день слился в одно яркое, счастливое пятно, но я точно помнил, что рыбалка удалась: мы поймали несколько хороших рыб, много смеялись, рассказывали друг другу истории и просто наслаждались тем, что выбрались из городской суеты.

— Ну что, Серёг, когда на рыбалку? — спросил Артём с широкой, искренней улыбкой на лице, и в его глазах читалось то самое предвкушение, которое знакомо каждому настоящему рыбаку.

— Да как‑нибудь надо ещё съездить, — ответил я, почесав затылок и слегка улыбнувшись. — Ото тёща спрашивала про рыбку.