Полицейский между двух миров

Зайдя в оружейку, я получил свой старый пистолет — он был мне знаком до последней царапины, до каждого миллиметра рукоятки. Положив его в кобуру, я почувствовал привычную тяжесть, которая одновременно успокаивала и напоминала о серьёзности моей работы. После этого я вышел оттуда, готовый к новому дню, к новым вызовам.

Поднявшись по лестнице в актовый зал, я тотчас поздоровался с теми, кто заступал в наряд. В воздухе витал запах свежего кофе и полироли для обуви — неизменные спутники утреннего развода.

Ответственный Папарыга Дмитрий Сергеевич, поправляя свою рубашку синего цвета, выглядел как всегда безупречно. На плечах его формы блестели две большие звезды на каждом погоне — символ его опыта и авторитета. Он был человеком, который не терпел небрежности ни в чём: ни в форме, ни в работе, ни в словах.

Рядом с ним стоял его помощник, которого он любил подколоть, — Субботин Антон Олегович. Тот, в свою очередь, тоже не упускал случая подшутить над подполковником, и их перепалки стали почти ритуалом, который все ждали с улыбкой. Субботин был старшим лейтенантом и заместителем командира роты. Человек он был, конечно, странным: в нём сочетались невероятная внимательность к деталям и какая‑то детская непосредственность, которая порой пугала окружающих. Особенно после прошлых стрельб, когда его пистолет развалился после одного выстрела, причём не попав по мишеням. Этот случай до сих пор вспоминали с усмешкой, хотя самому Субботину было не до смеха.

Дмитрий Сергеевич был 35‑летним мужчиной, который пробыл на посту командира роты ППСП уже на протяжении семи лет. Человеком он был серьёзным, и если его «раздраконить», мог устроить такой разнос, что после него хотелось спрятаться под стол и не высовываться до конца смены. Но при всей своей строгости он был справедливым и всегда прикрывал своих, если дело доходило до вышестоящего начальства.

Встав на своё место, я почувствовал, как сзади меня встал старший сержант Заскалько, который только вчера получил высшее образование и хорошенько выпил, отмечая это событие. От него слегка несло крепким напитком, вроде виски, — запах был едва уловимым, но знакомым каждому, кто хоть раз дежурил с ним в одной смене.

— Серёг, я там гостинец тебе принёс, потом, после развода, дам, — сказал Антон с улыбкой на лице, его глаза искрились озорством, будто он задумал какую‑то шалость.

Я, почесав затылок, стоял и слушал всё, что говорит Папарыга. Его голос звучал твёрдо, без лишних эмоций, перечисляя задачи на день, напоминая о важности каждого действия, даже самого незначительного на первый взгляд.

Вдруг из двери вышел капитан Хорошун — весь строй резко замолчал. Его пугающий взгляд и походка, которую можно было расслышать ещё в коридоре, действовали на всех как ледяной душ. Он двигался с той особой уверенностью, которая приходит только с годами службы и знанием того, что от твоих решений зависят жизни других людей.

Зайдя на развод, он тотчас начал ходить вокруг каждого из нас, осматривая весь наш внешний вид с такой тщательностью, будто искал не просто расстёгнутую пуговицу, а малейший признак небрежности. Его взгляд скользил по погонам, по начищенным ботинкам, по аккуратно заправленным рубашкам, и каждый под этим взглядом чувствовал себя как под микроскопом.

— Мне больше интересует, где прапорщик Владимир Новохатский? — спросил Хорошун, нахмурив брови, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая заставляла даже самых стойких чувствовать себя неуютно.

Папарыга стал обзванивать прапорщика, который должен был заступить на КПП. Телефон звонил и звонил, но ответа не было. Напряжение в зале росло с каждой секундой, и все переглядывались, гадая, что будет, если Новохатский не появится вовремя.

Спустя 12 минут Новохатский появился — запыхавшийся, с автоматом наперевес, его форма была слегка помята, а лицо покрыто каплями пота. Он бежал так, будто за ним гнались все демоны ада, и, остановившись перед строем, попросил прощения, объяснив, что по пути на работу на дороге упал человек, и он оказывал первую помощь. Его слова прозвучали искренне, и даже строгий Хорошун на мгновение смягчился, хотя виду не подал.

После развода нам дали приказ найти человека, который не оплатил свои штрафы. Вручив нам протоколы, начальство коротко обозначило задачу, и мы, не теряя времени, сели в наш «Патриот» и выехали по указанному адресу.

Городок был маленьким, но уютным для глаз: старые домики с резными наличниками соседствовали с новыми постройками, а узкие улочки петляли, словно приглашая заблудиться и открыть для себя что‑то новое. Доехав до старого домика, мы вышли из патрульной машины и постучали в дверь. На стук никто не отреагировал — внутри дома было тихо, будто там никого не было уже много лет. Простояв полчаса и обойдя всё вокруг, мы сели в машину и позвонили Папарыге. На наш отчёт он сказал ждать там, потому что Хорошун велел ожидать данного человека.

Простояв ещё минут 15, мы заметили, как по улице шёл пьяный человек. Его одежда была где‑то потрёпана, где‑то порвана, а походка была неуверенной, будто земля под ногами была не твёрдой, а зыбкой. Представившись, мы вышли и объяснили суть остановки. И как только он предоставил документы, мы поняли, что этот человек и есть тот, кого мы ищем, — Барадин Константин Михайлович, 1995 года рождения. Его лицо было усталым, а в глазах читалась смесь страха и усталости, будто он давно ждал этого момента.

Расписав протокол, мы сели в машину и поехали в отдел. Дорога казалась длиннее обычного, а тишина в салоне была наполнена невысказанными мыслями: каждый из нас думал о своём, о том, что ждёт впереди, о том, как этот случай повлияет на чью‑то жизнь.

Как только мы поднялись к себе в кабинет, чтобы перекусить и немного перевести дух, мы услышали громкие крики полковника Папарыги, который кричал на кого‑то с такой силой, что стены, казалось, дрожали.

— За то время, что вам дали, можно было паука задрочить, чтоб вам китель сшил! — гремел его голос, и в этих словах была вся его ярость, вся накопившаяся усталость от бесконечных недочётов и ошибок.

Подойдя к его кабинету, я увидел, как он отчитывал Субботина. Лицо Папарыги было красным от гнева, а Субботин стоял, опустив голову, но в его взгляде мелькали искры упрямства — он не собирался сдаваться без боя. Эта сцена была одновременно пугающей и привычной: такие моменты были частью нашей работы, частью той реальности, где эмоции часто выходили из‑под контроля, а дисциплина становилась единственным якорем, который удерживал всех на плаву.

Зайдя в учебный класс, я на мгновение замер, будто время решило чуть притормозить свой бег, чтобы дать мне впитать эту картину во всех её мелких, почти незаметных деталях. Помещение было типичным для ведомственного центра подготовки — высокие потолки, слегка потёртые стены, на которых ещё виднелись следы старых объявлений, давно снятых, но не до конца стёртых; ряды парт, расставленных ровными линиями, и стулья с чуть скрипучими спинками, помнившие не одну смену стажёров. Свет из окон падал косо, вытягивая длинные тени и придавая всему пространству какой-то приглушённо-серый оттенок, словно утро само по себе было не столько бодрым, сколько усталым от необходимости наступать снова и снова.

Там, в самом дальнем ряду, сидели два стажёра — те самые парни, что только недавно переступили порог службы, полные ожиданий и одновременно скованные неловкостью первых дней. Они устроились на жёстких стульях, облокатившись о парты, будто искали в этих простых предметах хоть какую-то опору — не столько физическую, сколько моральную. Утро было сонным, тягучим, словно воздух загустел от недосыпа и напряжения, которое всегда витает в воздухе перед началом серьёзного дня. У одного из парней, того, что сидел чуть ближе к окну, из приоткрытого рта едва заметно тянулась тонкая ниточка слюны — он даже не замечал этого, настолько глубоко провалился в полудрёму, балансируя на грани сна и бодрствования. Второй, его напарник, просто сидел, облокотившись на свою руку, и тихо подрёмывал, время от времени вздрагивая, будто внутренний голос настойчиво шептал ему: «Не спи, не спи», но тело упрямо сопротивлялось этому призыву.

Вдруг тишину, эту вязкую, почти осязаемую тишину, разорвал резкий, но до боли знакомый звук — звонок моего старого, но удивительно бодрого телефона. Он звенел так настойчиво, так требовательно, будто сам аппарат знал, насколько важен этот вызов, и не собирался уступать, пока я не возьму его в руки и не отвечу. Этот телефон был со мной уже несколько лет: корпус поцарапан в десятках мест, экран покрылся мелкой паутинкой трещин, но он всё ещё работал, упрямый и надёжный, как старый служебный УАЗ, который не сдаётся даже там, где другие машины давно бы встали. Я машинально потянулся к нему, чувствуя, как пальцы привычно скользят по знакомым граням, и, нажав кнопку ответа, поднёс трубку к уху.

— Слушаю, — произнёс я, стараясь придать голосу бодрость, которой в тот момент почти не чувствовал.

На том конце провода раздался голос Бельской — чёткий, собранный, с той самой интонацией, которая сразу давала понять: новости будут не из приятных. Она предупреждала о том, что сегодня придёт тот самый человек, которого мы меньше всего хотели видеть в нашем отделе. Её слова прозвучали как тихий, но уверенный удар гонга, возвещающий начало чего-то неизбежного, и в груди тут же шевельнулось то самое неприятное чувство, знакомое каждому, кто хоть раз сталкивался с внезапными переменами в устоявшемся распорядке.

Тем временем в соседнем кабинете Заскалько уже устроился в старом, потёртом кресле, которое скрипело при каждом движении, словно недовольно ворчало на любого, кто решался в него сесть. Он неторопливо поджёг сигарету, и в воздухе тут же поплыл горьковатый запах табака, смешиваясь с запахом бумаги, пыли и старого дерева, который всегда витал в этих стенах. Рядом на столе стоял энергетик — единственная роскошь, которую он мог себе позволить в этом месяце, потому что всю зарплату отдал своей жене, оставив себе лишь мелочь на самое необходимое. Он покуривал сигарету и медленно попивал энергетик, будто растягивал эти мгновения, пытаясь выжать из них хоть немного спокойствия перед грядущей бурей. Его движения были размеренными, почти медитативными, но в глазах читалась усталость — та самая усталость, которая приходит не от физической нагрузки, а от бесконечной череды мелких проблем, каждая из которых сама по себе незначительна, но вместе они давят на плечи тяжёлым грузом.

Вскоре в наш кабинет вошёл Богачёв. Он закрыл за собой дверь с тем характерным щелчком, который в этом здании означал одно: начинается серьёзный разговор. Не тратя времени на лишние приветствия, он достал свой телефон и развернул экран так, чтобы мы все могли видеть открытые карты. На них было отмечено странное место, расположенное в восьмидесяти километрах от города, возле реки Битюг. Точка мигала, будто насмехаясь над нашей уверенностью в том, что мы знаем каждый уголок в округе.

— И что там есть? — спросил я, пытаясь скрыть волнение за лёгкой улыбкой и привычным жестом поправил чёлку, которая всё время падала на глаза, мешая сосредоточиться.

— Я надеюсь, там закопан клад, — невозмутимо ответил Антон Заскалько, выпуская тонкую струйку дыма и глядя куда-то сквозь карту, будто уже видел этот мифический клад, сверкающий в лучах утреннего солнца.

— У Заскалько ответ правильный, — вставил Илья, наклонившись к нам и шепча прямо рядом с ушами, так тихо, что его слова казались почти секретом, предназначенным только для нас троих. — Давайте на выходных съездим, хоть чикушечку выпьем, да и порыбачим немножко. В конце концов, иногда нужно просто выдохнуть, а что может быть лучше рыбалки, чтобы забыть обо всех этих бумажках и отчётах?

Наше общение было не особо длинным и не особо коротким — как раз таким, каким и должно быть в моменты, когда впереди маячит неизвестность: достаточно, чтобы немного сбросить напряжение, но недостаточно, чтобы забыть о деле. Разошедшись по своим кабинетам, мы вскоре получили задание от командира роты: выехать за город на патрульной машине, чтобы найти мужчину, который жил в одном из домов на окраине и не оплачивал свои штрафы. Задача казалась простой на первый взгляд, но мы все знали, что в таких делах простота — это чаще всего иллюзия, за которой скрываются свои сложности и неожиданные повороты.

Садясь в старый, потрёпанный от времени УАЗ «Патриот», Антоха запустил мотор этого старого зверя. Двигатель взревел, прокатившись эхом по двору отдела, и машина тут же рванула вперёд, будто сама рвалась в путь, устав стоять на месте. Колёса заскрежетали по асфальту, оставляя за собой лёгкий след пыли, и мы помчались по улице, вдоль которой стоял наш отдел — знакомой до каждой выбоины, до каждого столба, до каждой трещины в асфальте.

Выехав из города, мы свернули в лесополосу, где асфальт внезапно закончился, уступив место старой песчаной дороге. Она была такой узкой и изрытой, что ни одна легковушка не смогла бы проехать по ней без риска застрять в первой же яме. Только наш «Патриот» с его выносливым характером и полным приводом мог справиться с этим маршрутом, уверенно пробираясь вперёд, несмотря на все препятствия. Включив полный привод, мы двинулись прямо, проезжая через глухой лес, где деревья смыкались над дорогой, создавая полумрак, в котором даже дневной свет казался приглушённым и таинственным. Ветви царапали бока машины, словно пытались задержать нас, не пустить дальше, но мы упорно продолжали путь.

Проехав лес, мы наконец выехали на открытое пространство и увидели перед собой посёлок с названием Старовёрск. Он выглядел так, будто время обошло его стороной, оставив здесь свой отпечаток в виде покосившихся заборов, старых крыш и тихих дворов, где даже собаки лаяли как-то нехотя, без привычной городской суеты. Подъехав к дому номер 13, мы вышли из машины и двинулись к калитке, чувствуя, как с каждым шагом нарастает это странное напряжение — смесь ожидания и лёгкой тревоги перед встречей с человеком, о котором мы знали лишь сухие строки из рапорта.

Домик был маленьким, почти игрушечным, настоящей избушкой, которая поросла мхом и листвой, будто природа постепенно пыталась вернуть себе это место, стереть следы человеческого присутствия. Стены потемнели от времени, окна казались тусклыми, а крыша слегка просела, придавая дому вид усталого, но упрямого старика, который отказывается сдаваться, несмотря на все невзгоды. Подойдя к окошку, мы постучали, ожидая услышать хоть какой-то звук изнутри — шаги, скрип половиц, голос, — но в ответ была только тишина, густая и неподвижная, как стоячая вода в заброшенном колодце.

Через какое-то время из двери вышел мужчина — невысокий, с неухоженной бородой, в которой запутались сухие травинки и пыль. От него пахло дешёвой водкой и дымом, будто он провёл последние дни у костра, пытаясь согреться не столько телом, сколько душой. Его взгляд был тяжёлым, усталым, в нём читались годы мелких неудач и больших разочарований, которые оставили свой след не только на внешности, но и на самой манере держаться.

Представившись сотрудниками МВД, мы задали ему вопросы об неуплате штрафов, стараясь говорить спокойно и ровно, без излишней строгости, понимая, что перед нами не закоренелый преступник, а человек, попавший в сложную ситуацию. Гражданин Барадачов Георгий Михайлович — так звали этого мужчину — вздохнул, провёл рукой по бороде, будто пытаясь стряхнуть с себя не только пыль, но и груз своих проблем, и сказал, что в данный момент он не может оплатить свои штрафы из‑за проблем с работой. Его голос звучал не как оправдание, а как горькое признание реальности, с которой он вынужден был считаться каждый день. Он пообещал, что в ближайшее время оплатит все штрафы до единого рубля, и в его словах не было бравады — только тихая решимость сделать хоть что-то, чтобы выбраться из этой ямы.

Глава

Глава 2 : Тень из Ставрополя

Августовское утро выдалось на редкость душным. Небо над нашим отделом затянуло свинцовыми тучами, но дождь так и не начинался, зависнув над городом тяжелым, влажным прессом.

Я стоял у окна в коридоре второго этажа, разглядывая припаркованный внизу наш УАЗ «Патриот». После вчерашней поездки в Старовёрск машина казалась покрытой не просто грязью, а каким-то серым налётом утомления. В кармане завибрировал телефон. Я достал его — пришло сообщение от Оли: «Удачи на смене. Береги себя». Я невольно улыбнулся, и на мгновение духота коридора отступила, а внутри разлилось мягкое, теплое свечение.

— Костырко! — резкий, как выстрел, голос заставил меня вздрогнуть.

Из-за угла стремительно вышел капитан Хорошун. Его портупея была затянута так туго, будто он пытался перекрыть себе доступ кислорода, а лицо выражало крайнюю степень раздражения. Вокруг его фигуры я явственно увидел то, от чего уже давно болела голова — тяжелый, липкий фиолетово-черный туман, клубившийся при каждом его шаге. Эта аура буквально заполняла коридор, выдавливая чистый воздух.

— Почему не на инструктаже? Опять форму не по уставу носим? Шеврон на левом рукаве почему замялся? — Хорошун остановился в шаге от меня, обдав запахом дешевого одеколона и мятной жвачки. — Писать рапорты научился, а выглядеть как офицер — нет?

— Виноват, товарищ капитан. Исправлю, — глухо ответил я, стараясь не смотреть ему прямо в глаза и мысленно закрываясь от волн его фиолетовой агрессии, которая уже начинала давить мне на виски.

— Бегом в актовый зал. Сегодня у нас пополнение. Будешь лично вводить его в курс дела, раз у тебя времени много на разговоры с должниками, — процедил он сквозь зубы и пошел дальше, оставляя за собой шлейф гнетущей тревоги.

В актовом зале было необычно тихо. Даже вечно шутящий Заскалько молча листал свой блокнот, не пытаясь никого подколоть. На заднем ряду, отдельно от всех, сидел человек в новенькой, еще не застиранной форме лейтенанта.

Я сразу понял, о ком вчера предупреждала полковник Бельская.

Новичок был худощав, с бледным лицом и невероятно темными, почти черными глазами, которые, казалось, вообще не отражали свет ламп. Но сильнее всего меня поразила его энергетика. Вокруг него не было ровного свечения, как у Бельской или моей Оли. Пространство вокруг его плеч шло легкой рябью, словно воздух над раскаленным асфальтом, а по краям этой ряби проскакивали тонкие, как иглы, фиолетовые молнии.

Он медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня. По моей спине пробежал ледяной сквозняк.

— Громов Ярослав Игоревич, — негромко представился он, когда я подошел ближе. Его голос звучал абсолютно ровно, без единой эмоции. — Перевелся из Ставрополя. Будем работать вместе.

— Костырко, — представился я и протянул ему руку.

Когда наши ладони соприкоснулись, в моей голове на долю секунды вспыхнул резкий, пугающий образ: разбитая лесная дорога, перевернутый на бок наш УАЗ и чья-то полицейская фуражка, лежащая в луже, окрашенной фиолетовым бензиновым блеском. От неожиданности я едва не отдернул руку.

— Интересный у вас отдел, — тихо произнес Громов, убирая руку в карман и продолжая сверлить меня своим пустым взглядом. — Но скоро здесь станет очень шумно. Буря уже близко.

Я хотел спросить, что, черт возьми, это значит и откуда у него эта странная энергетика, но в этот момент в зал вошел подполковник Папарыга.

Рад, что этот кусок тебе зашёл! Давай продолжим с этого же момента. Атмосферу держим ту же: суровые будни, первый пасс напарников и это давящее мистическое предчувствие.

Вот продолжение:

— Смирно! —зычно гаркнул дежурный.

Стулья со скрипом отодвинулись. Зал послушно вытянулся по струнке. Я тоже встал, мельком глянув на Громова — он поднялся плавно, без единого лишнего движения, словно тень, отделившаяся от стены.

Подполковник Папарыга прошёл к трибуне. На его лице лежала печать многолетней усталости, а его аура — плотная, стального цвета, как броня старого танка — тяжело нависла над первыми рядами. От него не исходило злобы, как от Хорошуна, только глухое, давящее чувство долга и бесконечной бюрократической рути

.

Рядом пристроился Хорошун, его фиолетово-черный туман всё еще злобно искрил по краям, задевая стоящих ближе офицеров.

— Вольно, садитесь, — Папарыга устало махнул рукой и раскрыл папку с суточной сводкой. — Начнем с кадровых изменений. С сегодняшнего дня в нашу роту переведен лейтенант Громов Ярослав Игоревич. Прибыл к нам из Ставрополя. Прошу любить и жаловать.

По залу пробежал едва слышный шепоток. Заскалько, сидевший через два стула от меня, скосил глаза в мою сторону и одними губами спросил: «Что за мертвец?» Я лишь едва заметно покачал головой, призывая его заткнуться.

— Громов, — Папарыга поднял глаза от бумаг. — Закрепляю тебя за экипажем младшего лейтенанта Костырко. Костырко, введи человека в курс дела, покажи территорию, объясни специфику. Работать сегодня будете втроем: ты, Заскалько и Громов. Вопросы?

— Никак нет, товарищ подполковник, — ответил я, хотя внутри всё сжалось.

Втроем. На том самом УАЗе «Патриот». Образ перевернутой машины на лесной дороге снова вспыхнул перед глазами так ярко, что я почувствовал во рту металлический привкус страха.

— Тогда за работу. По коням, — подытожил Папарыга.

Когда развод закончился и все потянулись к выходу, Заскалько тут же пристроился ко мне сзади, косясь на Громова, который молча шел чуть впереди нас.

— Слышь, Костыч, — тихо зашептал напарник мне на ухо. — У меня от этого новенького зубы ломит. Он вообще живой? У него лицо как у манекена из магазина одежды. И бледный, как будто его неделю в подвале держали.

— Работай давай, — буркнул я, стараясь скрыть собственную дрожь в руках. — Меньше болтай, целее будешь.

Мы вышли на крыльцо отдела. Тяжелый влажный воздух тут же облепил лицо. На парковке, серая и уставшая, ждала наша рабочая лошадка — УАЗ «Патриот».

Громов остановился у задней двери машины. Он не спешил садиться. Его взгляд был прикован к правому переднему колесу, а фиолетовые игольчатые молнии вокруг его плеч задвигались быстрее, словно реагируя на металл автомобиля.

— Нам на ней сегодня далеко ехать? — тихо, почти беззвучно спросил он, не оборачиваясь ко мне.

— В Старовёрск надо заскочить, — ответил я, открывая водительскую дверь. — Барадачев обещал штрафы закрыть, надо проверить. А что?

Громов медленно повернул ко мне свое бледное, идеально правильное лицо. В его темных глазах не было страха — только холодная, констатирующая факт пустота.

— Дорога туда идет через старую просеку, — сказал он, и его голос показался мне шелестом сухой травы. — Нам не стоит ехать там сегодня. Металл этой машины пахнет гарью и сырой землей.

Я замер с ключом в руке. Заскалько, который уже устроился на пассажирском сиденье, недоуменно высунулся из окна:

— Эй, философы! Вы ехать собираетесь или как? Дождь сейчас ливанет, по глине вообще не проедем!

Я посмотрел на Громова, потом на УАЗ. Внутри меня боролись два чувства: здравый смысл полицейского, который привык верить только фактам, и этот странный, пугающий дар, который кричал мне, что лейтенант из Ставрополя видит то же самое, что и я.

— Садись назад, Громов, — тихо сказал я, принимая решение. — Поедем в объезд. Через федеральную трассу. Потеряем лишний час, зато дорога асфальтированная.

Громов ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул и плавно скользнул на заднее сиденье. Но как только я завел мотор, по стеклу ударили первые тяжелые капли начинающейся грозы. Буря, о которой он говорил, всё-таки началась.

Дворники нашего «Патриота» со скрипом и натужным воем метались по лобовому стеклу, едва справляясь с потоками воды. Дождь превратился в сплошную водяную стену, за которой мир серых панельных пятиэтажек нашего городка стремительно растворялся, превращаясь в размытые, грязные силуэты.

Я крепче сжал пальцами руль. Кожа на ободке давно облезла, и под ладонями чувствовался холодный, шершавый пластик. В салоне пахло старой сыростью, пылью из дефлекторов и дешевым освежителем воздуха с ароматом «Новая машина», который Заскалько повесил на зеркало заднего вида еще весной. Сейчас этот приторный химический запах только раздражал, смешиваясь с тяжелым ощущением надвигающейся грозы.

— Ну и погода, мать её, — проворчал Заскалько, поудобнее устраиваясь на пассажирском сиденье и натягивая капюшон куртки пониже на лоб. — Костыч, мы так до Старовёрска до ночи плестись будем. По трассе в такой ливень фуры идут под сотку, из-под колес фонтаны — ни хрена же не видно. Может, зря мы старую просеку срезать не стали? Там хоть деревья ветер держат, да и трафик нулевой...