Черный человек

+ Пролог 1 Забирают лекаря

1494 год от Рождества Христова.

Где-то в объединенном Королевстве Кастилии и Арагона.

Прямо через городскую площадь тащили человека.

Он почти не сопротивлялся, не пытался вырваться. Двое рослых монахов в черных рясах крепко держали его под руки за плечи и уверено шли вперед. А его ноги семенили, не всегда доставая до земли и заплетаясь.

Он крутил головой, то ища глазами хоть какого-нибудь заступника в толпе, то пытаясь поймать взгляд церковников. Тщетно. Он все же что-то бормотал, что-то еще пытался объяснить. Что это ошибка. Что он ни в чем не виноват...

Толпа расступалась перед ними.

«Именем Инквизиции!» время от времени низким хриплым голосом провозглашал один из пленителей. И этого было достаточно.

Монахов было всего двое, горожан — много, десятки, может даже сотня людей всех возрастов и сословий. Многие знали того, кто сейчас столь безуспешно искал в толпе поддержки, защиты. Многие приходили к нему за лекарством или советом долгие годы.

Но никто не осмеливался не то, что попытаться их остановить, но даже спросить, что происходит и за что забрали лекаря.

Никто.

Потому что все знали — если Инквизиция пришла, надо стоять молча. А лучше — вообще скрыться с глаз долой. Чтобы случайно не обратить и на себя внимания.

Иначе в следующий раз они придут за тобой.

Монахи довели несчастного до коновязи у церкви, отвязали лошадей, один скрутил руки лекаря веревкой, привязал к луке седла...

Горожане против воли стояли и смотрели, как двое всадников выезжают из города по центральной улице, а за ними, поднимая пыль и спотыкаясь отчаянно бежит человек, пытаясь не отстать и не упасть на землю...

Пока еще живой человек. Но, для всех — уже почти мертвый.

+ Пролог 2 Монах идет по дороге

За полгода до этого.

Поздняя осень. Пыльная дорога вдоль границы степи и леса неподалеку от Кордовы, что в южной Андалузии. Ветер гоняет пожелтевшую, опадающую листву. Серые облака бегут по темнеющему небу. Близится ночь.

По дороге идет человек, ступая основательно и размерено. Он высок ростом и широк в плечах.

На нем монашеская ряса. Черная и выцветшая. Капюшон надвинут на глаза и лицо скрыто. Лишь квадратный подбородок выступает из тени и видна узкая, прямая линия рта. Уголки губ чуть опущены вниз. В руках тяжелый посох.

Случайному прохожему вряд ли захочется обратиться к такому монаху за благословением.

Пришлым лихим людям, что промышляют на дорогах он тоже скорее всего не будет интересен.

Сразу видно – беден, угрюм. Что с него взять?

А толстый, узловатый посох из странного, черного дерева слишком смахивает на дубину, которая в сочетании с саженными плечами наводит на мысли о том, что добыча бывает легкая и не очень.

А бывает, что и не добыча вовсе. И лучше бы не ошибиться.

Но то пришлым лиходеям.

А местным разбойникам, которых, что греха таить, тоже хватает в округе, несмотря на исправно служащую, да только не слишком многочисленную городскую стражу, подобные мысли давно уже не приходят.

Лет десять уже.

Так как все на тридцать миль вокруг знают этого монаха-странника.

Хотя не имени его, ни возраста не ведают, рода-племени на слыхали.

Но каждый год, как сходят снега, он приходит в город и деревни окрестные. Нанимается к местным хозяевам на работу.

На самую простую и тяжелую. Пашет землю, валит лес, корчует пни. Расчищает русла рек и ручьев от завалов, копает и устраивает колодцы. А надо — рубит дрова. Ладит мебель.

Поначалу удивлялись люди - вроде монахи пожертвованиями да проповедями живут. Хотя может он из ордена терциариев? Они ближе к миру, хотя и монашествуют. Но собственность имеют и труд с благотворительностью сочетают. Однако спросить прямо как-то никто не решился.

Но глава городской в самом начале его к себе приглашал, да расспрашивал. О чем - неизвестно, с другими не делился. Но после разговора объявил, что доверие к тому есть, препятствий не чинить. И потом в ближнем кругу обмолвился, что у странника этого вроде как обет такой. Грех какой-то свой исправляет.

И берет монах с тех пор у горожан работу. За плату никогда не торгуется, сколько предложат – соглашается. Вообще говорит мало. Совсем мало. Хотя вроде как, говорит все-таки. Или нет?.. Взглядом, да жестами. И как-то его понимают...

Вперед аванс не требует. Одно только условие – уговор о работе и оплате при свидетелях произнести и рукопожатием скрепить. И расчет также. Доволен хозяин – платит, недоволен – при свидетелях объявляет, что не так и даром сделанное получает. Все в его совести.

Где зимой тот монах обретается никому не ведомо. А с весны до осени живет за городом у границы леса в срубе простом, который много лет назад сам поставил. Или в шалаше быстро собранном, где работу ведет, если далеко она. Работает с рассвета до заката. Дело делает честно и быстро. Поэтому и платят ему честно.

Поэтому и еще потому, что в первый год один из первых заказчиков, местный богач, многими нелюбимый, потому как был гоношистый и не всегда чистый на руку, пообещал одно, а как время расчета пришло, вынес платить половину. Прямо при народе, при свидетелях. На площади базарной, у лавки своей, как раз дело к концу дня шло.

Год, сказал, неурожайный. Денег нет совсем. Сказал и стоит, смотрит, довольный. Мол, как ты, монах? Что ты теперь - уговаривать меня станешь? Или совестить? Или грозить?

Люди, кто при этом был, головами покачали, некоторые зароптали. Но не вмешиваются – дело чужое. Переглядываются, кто с укоризной на бессовестного, кто с любопытством на монаха.

А монах ни слова не сказал. Половину предложенную не взял. Молча протянул руку хозяину. Тот решил, что смирился монах. Выдохнул, осклабился и небрежно руку барскую подает. А монах принял дряблую ладонь богача в свою, с лопату шириной. И сжал. Медленно, понемногу добавляя силы. Как в тисках железных, если неспешно, да плавно рычаг закручивать. Сначала рука скряги побелела, потом стала синеть, а лицо – краснеть. Дыхание сбилось.

Смешки в толпе пошли, были видно те, кто также обделен был этим или может каким другим хозяином, слово не держащим.

И тогда монах его за эту руку к себе подтянул. Так что тот на цыпочках засеменил. Заглянул жадный богач ему в глаза, что под капюшоном в тени таились. И что-то такое там увидел, что вмиг из красного белым стал. Забормотал скороговоркой. Что сейчас найдет деньги, что у купца знакомого займет, что уговор и слово держать надо. И он держит. Просто сказал не подумав. И еще что-то лепетал.

А монах не торопился руку возвращать, с минуту еще подержал. Пока лепет всхлипами не сменился, а рука из синей в черную превращаться не стала. Тогда только отпустил.

И осел хозяин на землю, ноги подкосились, руку к груди прижимает, словно ожог на ладони у него. Долго сидел, вокруг глядел бессмысленными глазами. А как через несколько минут рассудок к нему вернулся, он вдруг вскочил, побежал в дом и скоро совсем выбежал, деньги вынес. И не как договаривались, а вдвое больше. И смотрел теперь совсем иначе. Даже не со страхом, а с оторопью какой-то на ужасе замешанной. Протягивает деньги, а рука дрожит мелко.

Монах деньги счел и взял ровно сколько уговорено было. Остальное обратно в ладонь хозяина дрожащую положил и другой рукой накрыл. Еще раз взглянул богачу в глаза, молча кивнул. Но вроде как не тому, а мыслям своим каким-то. Развернулся и пошел своей дорогой.

А богач с тех пор стал заикаться, да заговариваться иногда. Правда зато характером, вроде как, спокойнее стал, смиреннее что-ли.

Вроде ничего особенного не случилось. И богач не жаловался. И градоначальник, которому доложили люди верные, ничего не сказал, только головой покачал, да усмехнулся.

Но с тех пор никто более слово данное монаху нарушить не пытался. На дороге с ним все вежливо расходились. Кто попроще – бывало рукой помашет или поклонится. Кто поосновательнее – кивнет, шапку приподнимет. С уважением. А может и опаской некоторой. Хотя это вряд ли. С чего бы?

Ведь ни разу за многие годы, никому в городе не было от него ни ущемления, ни обиды какой. Жил он на особицу. Был спокоен, молчалив и нелюдим. Но дело делал верно и за это ему многие благодарны были. И голова городской в том числе. Который в жизни много чего повидал и умел различать добрых людей от скверных.

Монах был примерно на полпути к своему дому, что стоял в двух милях от города. Смеркалось. Тут что-то замедлило его шаг. Он остановился. Поднял голову словно прислушиваясь. Постояв с минуту, двинулся дальше.

Когда четверть часа спустя он подошел к дому, границы земли которого были по четырем углам обозначены высокими черными столбами, покрытыми странной вязью узора, то увидел привязанного к дереву гнедого коня. А рядом стоял высокий статный господин. Темно-синий камзол, черный плащ, шпага. Каштановые волосы, волевое лицо. Жесткий взгляд прищуренных глаз изучал монаха, который подойдя остановился и оперся на посох.

+ Пролог 3 Исчезновение Посланника

Несколько дней спустя всадника в темно-синем плаще на гнедом жеребце видели въезжающим в Севилью. Путь его лежал к замку Триана, к Трибуналу священной канцелярии инквизиции. Он беспрепятственно вошел в замок, лишь показав что-то страже у входа, но долго там не задержался. Ибо не застал того, с кем искал встречи.

Вечером того же дня он уже выезжал из города на север.

Но на два часа раньше него в том же направлении направился невзрачно одетый гонец, что пустил коня быстрой рысью. Три часа спустя гонец пересел на свежую лошадь, которую ему без единого вопроса, вывел угрюмого вида конюх в придорожном трактире. А еще через тридцать миль, на другом постоялом дворе его ждала следующая смена лошади.

Всадник же продолжал путь на своем гнедом жеребце, потому вынужден был делать остановки. Обедал в том самом трактире, ночевал на следующем постоялом дворе. Вот почему лишь на следующий день ближе к вечеру, преодолев почти шестьдесят миль, он приблизился к предгорьям Сьерра-Морена.

Оказавшись на одной, вроде бы ничем не примечательной развилке, он на некоторое время задержался, затем достал какой-то свиток, заглянул в него, похоже, сверяясь с картой и свернул на восток, на едва заметную тропу, зачем-то покинув торную дорогу.

Если бы наблюдатель, которого чем-либо заинтересовал этот господин с военной выправкой и лицом человека, с которым лучше не связываться, проследовал за ним, то обнаружил бы, что буквально через двести метров тропинка вдруг расширилась и превратилась в достаточно широкую дорогу с плотно утоптанной землей и еще не стертыми следами проехавшего два-три дня назад отряда всадников.

А примерно час спустя он бы увидел, как деревья, обрамлявшие дорогу расступились и взгляду путника вдруг открылась пустошь, покрытая пожухлой травой с тут и там видневшимися бурыми пнями, оставшимися от десять, а то и больше лет назад проведенной вырубки.

А вдалеке, примерно через милю высились мрачные темно-серые стены то ли крепости, то ли монастыря прижимающегося обратной своей стороной к скалистым предгорьям. И становилось понятно, что деревья были вырублены для того, чтобы единственный подход к цитадели был открыт на много сотен шагов, так, чтобы никто не смог подойти, подъехать, приблизиться незамеченным.

Всадник не знал, что гонец, еще накануне вечером прибыл в монастырь.

Однако, словно предчувствуя неясную угрозу всадник в темно-синем плаще сбавил ход. Пустив коня шагом, он медленно приближался к твердыне. Десять минут спустя остановился напротив ворот, оглядывая тяжелые створки, над которыми нависал овальный щит с изображением грубо срубленного креста, оливковой ветви слева и длинного меча, направленного острием вверх, справа. Увидев этот щит всадник замер. А затем поднял взгляд к бойницам на стенах.

Время тоже замерло. Очень долго ничего не происходило.

Затем раздался тихий посвист в несколько голосов и всадник, опрокинувшись с коня назад, упал на землю. В его груди торчало три стрелы, еще одна вошла в горло.

Часть Первая + Глава 1 ПА Воплощение

Четыре месяца спустя.

Он открыл глаза и некоторое время просто наблюдал разноцветные круги, которые не спеша вращались перед ним.

А если глаза закрыть? Интересно...

Хоровод сменил направление, но продолжал свое движение.

Он полежал еще пару минут, ожидая, чтобы зрение прояснилось, шум в голове сошел на нет, затем приподнялся, попробовал сесть.

Оказалось он, совершенно обнаженный, лежал на огромной, мягкой кровати. Теплое одеяло, пуховые подушки, на наволочках вензеля и монограмма, резные стойки темного полированного дерева по четырем углам, прозрачный балдахин...

Неплохое начало!

Он огляделся.

Спальня была просторной, под стать кровати и со столь же богатой мебелью и отделкой. За узкими, высокими окнами темно-серое небо и кроны деревьев, на которых только-только начала раскрываться первая листва. Значит вечер, поздний весенний вечер.

У кровати на небольшом столике с изящными изогнутыми ножками стоял подсвечник с тремя свечами, которые создавали уютный полумрак, кувшин, бокал и ваза с фруктами.

Вино и фрукты, совсем неплохо!

Он встал, слегка покачнулся, на минуту замер, привыкая к телу и его движениям. Затем уже уверенно шагнул вперед, взял со столика кувшин, налил в бокал.

Сделал глоток, гадая каким будет букет.

Букет был прекрасен. Только оказалось, что это не вино, а чистая родниковая вода.

Он пробормотал проклятие и сделал еще глоток.

Вода — тоже неплохо.

Он помнил, что первые часы всегда преследует жажда и некоторая слабость. Следовало бы поблагодарить того, кто позаботился о нем. Ведь так бывало не всегда. Далеко не всегда.

Он увидел у противоположной стены зеркало, поставил бокал и подошел к нему.

Постоял глядя на незнакомца, проступавшего в полумраке игрой теней и бликов света.

Высокий, стройный, рельефная, но не чрезмерная мускулатура.

Тело, которым тот обладал, составило бы честь любому атлету.

Его тело. Воспоминания, как обычно приходили не сразу, а как бы поднимались из глубины подсознания.

И за это спасибо!

Бывали ведь и иные варианты. Хорошо, что он не слишком-то их помнил. Это было давно и много воплощений назад.

Он сделал шаг вперед, приблизился к отражению. Из тени проступили черты лица.

Около сорока лет, если считать по человеческим меркам.

Черные прямые волосы ниспадали по обеим сторонам, обрамляя лицо, которое было бы по-настоящему красивым, если бы не было таким жестким. Правильные, хотя и резковатые черты, широкий лоб, прямой нос, твердый подбородок. Рот прямой линией...

Хотя казалось, что один уголок рта чуть загнут вниз, а другой — вверх. Как будто его обладатель иронически улыбается. Присмотрелся... нет просто иллюзия.

Затем он посмотрел уже не совсем незнакомцу в глаза.

Глаза были темные. Кажется, темно-темно-синие. Твердые, с опасной искрой в глубине. Долго смотреть в такие никому не захочется.

И это хорошо. Это помогает. Способствует решению многих простых вопросов.

И упрощает решение вопросов сложных.

Он чуть улыбнулся.

А вот улыбка была иной. Когда он улыбался, лицо, как будто освещалось изнутри. Словно внутренний огонь на секунду вырывался наружу. Мог согреть. Мог и обжечь.

Он удовлетворенно кивнул и оглядел комнату. Рядом с зеркалом стояла ширма, гобелен на которой изображал сцену охоты на волков.

На ширме, на крючках висело белье, белая рубашка с кружевными манжетами, камзол темного сукна, брюки. Рядом стояли сапоги тонкой кожи.

Когда он оделся, раздался стук в дверь.

Он крикнул «Входите» и она плавно распахнулась.

В комнату вошел … следовало бы сказать пожилой дворецкий. Так как волосы его были почти совершенно седыми, лицо покрывала тонкая сеть морщин, а в глазах была спокойная мудрость бывалого человека, которая приходит (да и то далеко не ко всем), уже под старость. Когда кровь успокоилась и разум наконец-то обретает достаточный контроль над телом. А также над суждениями и поступками.

Жаль только тело к этому времени уже становится, зачастую, не вполне послушным, а иногда и немощным. Что не дает обладателю столь желанной внутренней гармонии насладиться ею в полной мере.

Но не в данном случае. Не в данном случае.

Движения старика были все еще плавными и уверенными. А если он и чуть сутулился, то скорее не от возраста, а от почтения, которое он считал своим долгом проявлять чуть склоняя голову перед господином. А судя по всему он вошел в комнату своего господина.

Облачившийся в отлично сидящий благородный костюм господин с минуту смотрел на дворецкого, ожидая, что и здесь придет узнавание. Но нет. Ни черты лица, ни манера держаться не породили никакого внутреннего отклика.

Кто же это, действительно просто дворецкий или?..

Как только тот заговорил стало понятно, что «или».

– Вас зовут Габриэль де Мар, одиннадцатый граф де Монтгомери. Сейчас одна тысяча четыреста девяносто четвертый год от Рождества Христова. Десятое апреля. Мы в северной Кастилии, в замке Бутрон, владелец замка любезно предоставил его в полное ваше распоряжение в связи с отбытием на неопределенное время с дипломатической миссией ко двору короля Франции Карла Восьмого. Я — ваш покорный слуга, управляющий замком, мэтр Лоран Карно. И ваш Хранитель.

– Так ты..., - начал граф.

Но управляющий остановил его.

– Здесь меня зовут Лоран Карно.

Новонареченный граф посмотрел на мэтра Карно чуть прищурив глаза, затем кивнул.

И так бывало. Не всегда воплощение происходило в одном и том же теле. Поэтому и не пришло сразу узнавание. Ну что же, наверху виднее. И в прямом, и в переносном смысле.

Он посмотрел вопросительно на… управляющего замком, ожидая продолжения.

И оно последовало.

– Тринадцать лет назад был учрежден Трибунал Священной канцелярии инквизиции. За двести лет прошедшие с основания Инквизиции она произвела достаточное количество разрушений, искоренений ереси, наставлений сомневающихся на путь истинный и прочих действий по просветлению блуждающего во мраке человечества. Не менее ста человек были казнены и более пятисот грешников были направлены на искупление своих заблуждений и прегрешений.

– Но?..., - спросил пока не понимающий сути сей исторической справки граф.

– Но за последние десять лет к ним прибавились еще около девяти тысяч сожженных на костре еретиков и более тридцати тысяч подвергнутых пыткам или пропавших без вести. Из которых подавляющее большинство были врачами, художниками, учеными, музыкантами, актерами и прочими людьми, которые не столько грешили, сколько творили, открывали, создавали. Но, вероятно, создавали и открывали то, что отцам Церкви и Инквизиции представляется неугодным Богу.

– Жаль, что Он им об этом напрямую не сообщил..., - произнес как бы про себя синьор де Мар.

На лице дворецкого проступило неодобрение. Которое не было высказано словами, так как не пристало слуге указывать господину.

Выдержав небольшую паузу, в течение которой он, возможно, проговорил про себя то, что не сказал в слух, он продолжил:

– Инквизиция существует уже двести лет, ведет поиск и искоренение ереси во многих государствах, но нам представляется, что там она лишь орудие в руках служителей церкви. Да, используемое равно и в политических целях, но … ничего выходящего за рамки мира людей. Хотя и не в лучших их проявлениях.

– Так почему же мы здесь?, - хмуря брови спросил граф.

Карно продолжил, не отвечая напрямую на вопрос.

– А вот Испанская инквизиция стала чем-то иным. Она была создана по инициативе Короля Кастилии и Арагона Фердинанда. И подчинена ему напрямую. Ему и той, кто правит из-за его плеча — Изабелле Кастильской. Папа Римский лишь формально утверждает ее главу — Великого Инквизитора и членов верховного совета. Возможно, все происходящее лишь следствие религиозного фанатизма, возможно — неуемная жажда власти. Но...

Он сделал паузу. И после проговорил:

– Но возможно, это что-то большее. И у этого безумного праздника смерти и страданий есть наставник, который ведет своих марионеток к иной, одному ему известной цели. Которая выходит за пределы королевской власти.

– Почему вы так думаете?

– Потому, что за десять лет казнено в сто раз больше, чем за двести предыдущих. Потому что черная тень ширится с каждым днем. Потому, что для утверждения власти ведут интриги и подсылают убийц. Вступают в битвы и завоевывают земли. Но не сжигают лекарей и художников, не калечат музыкантов и ученых. Системно и целенаправленно. И уж тем более — этого не делают во славу Божию. Превращая людей в толпу кричащую: Огня! Еще огня!

Его собеседник медленно вздохнул, соглашаясь.

– Вы думаете, что произошло вмешательство одного из нас?

– Да, из вас

- Карно мрачно кивнул, - поэтому мы здесь.

Он помолчал, давая время своему … господину, воспринять сказанное. Затем сообщил:

– И вот еще немного дополнительных сведений о том, что происходило за те столетия, что вы провели..., - управляющий чуть запнулся, потом продолжил, - в других местах.

Он указал на кресло:

– Присядьте, прошу вас.

Граф сел в стоящее у окна широкое, обшитое бархатом кресло и … вдруг почувствовал, что засыпает.

И он видел сны. Яркие, быстрые, стремительно сменявшие друг друга.

Одни он наблюдал с высоты птичьего полета, другие - как будто из глубокой ниши, из темноты, в то время, как события разворачивались в центре большого зала или на городской площади.

Он видел битвы и переговоры. Тайные встречи и бокалы, в которые подсыпали яд. Смеющихся людей, которые клялись друг другу в верности. И удары, которые позже наносил один из них другому в спину.

Видел мрачных людей в черных рясах, перед которым склоняли головы простолюдины и богато одетые господа. Видел застенки и пыточные камеры, где те же монахи вели допросы и выжигали железом признания...

Еще он видел праздники, веселящуюся толпу, музыкантов и актеров на сцене. Счастливых людей, собирающих урожай и готовящих припасы на зиму. Но таких снов было мало...

И он знал, что это не сны. Что ему передавалась память десятков, сотен, тысяч людей из разных мест и разных времен.

Не самая приятная память.

Воистину, в великом знании - великие печали.

Когда он открыл глаза за окном уже совсем стемнело.

Он посмотрел на управляющего и на его лице не было ни капли воодушевления. Только мрачная усмешка.

– Времена идут. Но они не меняются. А если и меняются — то не в ту сторону.

– Меняются... Но... что-то идет не так. И слишком долго. Вы знаете, что мы стараемся не вмешиваться явно без очень значимых причин.

Он помолчал, было видно, что ему неприятно говорить о том, о чем он вынужден сообщить:

– Но шесть месяцев назад мы сделали шаг. Я был направлен в мир. Вскоре привлек троих людей. Сильных, надежных. Да, сначала людей, но людей не простых. Каждый был воином, прошедшим огонь и воду, десятки битв и множество интриг. Каждый из них стоил отряда в рукопашной и имел немало влияния в разных кругах. Их задачей пока не было остановить. Лишь узнать, что именно происходит. Найти единый замысел или убедиться, что это просто общий путь к погибели, которым люди идут сами по себе. Или что у них все же есть особый пастырь на этом пути. И если этот пастырь есть, то где он: при Королевском дворе Испании в Вальядолиде, у престола Святейшего Понтифика в Ватикане или в самой Инквизиции в Севилье.

Взгляд графа стал вопросительным.

– Трое были посланы, каждый со своей целью. Не вернулся ни один. Все пропали без вести.

Граф слушал молча и лицо его было мрачно и задумчиво. Карно продолжил:

– Они отправляли зашифрованные послания. Я покажу их вам вечером. Как минимум двое из них на что-то натолкнулись. Нашли, что-то важное, но что — не успели до конца выяснить. Один отправил сообщение, что нашел какой-то след из Вальядолида, после чего исчез. Другой сгинул где-то между Флоренцией и Римом. Последнего видели выезжающим из Севильи на север. Куда — неизвестно. Известно только, что утром того же дня он посетил замок Триана, трибунал Инквизиции.