Повести о настоящей любви

I

Мария Николаевна Волконская въехала в Иркутск в середине марта тысяча восемьсот двадцать седьмого года.

Она была в пути два с половиной месяца. Проехала более шести тысяч вёрст. Побывала за Уралом, в Западной Сибири, пересекла Обь и Иртыш, миновала Красноярск, поднялась на Байкальское плоскогорье.

Она устала так, как никогда прежде не уставала в своей жизни. Похудела. Обветрилась. Волосы, которые прежде укладывала лучшая петербургская парикмахерша, теперь были небрежно собраны под чепцом. Руки — потрескались от мороза. Глаза — запавшие, тёмные, но живые.

Она была уже не та Мария Волконская, которая когда-то блистала на балу в особняке Лавалей. Ей было двадцать один — а казалось, что все тридцать. Она увидела Россию. Настоящую, огромную, неведомую Россию, о существовании которой раньше только догадывалась.

И — с ней рядом были Иван и Александр. Верный ямщик и таинственный старообрядец. Два человека, которые за эти месяцы стали ей ближе многих родственников.

II

Иркутск встретил их серым, ветреным днём. Байкальский ветер продувал улицы насквозь. По серо-жёлтому небу летели рваные облака. Снег на дорогах местами уже подтаял — сибирская весна начиналась.

Город был неожиданно большой. Не столица, конечно, но — настоящий город. Каменные дома. Церкви с золотыми куполами. Гостиный двор. Купеческие лавки. Дощатые тротуары. Множество саней и возков на улицах.

И — множество людей. Русские, буряты, монголы, казаки, ссыльные всех мастей. Иркутск был воротами в Восточную Сибирь. Через него шли все — на восток и с востока. Здесь встречались все дороги.

Мария заранее знала, где остановится. Ещё в Петербурге ей дали адрес — небольшой домик на окраине города, снятый заранее через доверенного человека. Туда же после долгих мытарств переехала Екатерина Трубецкая, ожидая, пока муж не устроится на новом месте и она сможет ехать к нему.

Кибитка остановилась у крыльца.

Мария вышла. Её ноги дрожали — то ли от долгого сидения, то ли от волнения.

Дверь дома распахнулась.

На пороге стояла Екатерина Ивановна Трубецкая.

III

Они смотрели друг на друга — целую вечность. Может быть, секунд десять. Но эти секунды длились годы.

Они не виделись почти год. Целый год.

За этот год Мария потеряла отца — генерал Раевский, узнав, что дочь всё-таки поехала, слёг и вскоре скончался. Она узнала об этом уже в дороге — в Красноярске. Плакала три дня. Потом собралась и ехала дальше — не поворачивать же назад.

За этот год Екатерина потеряла младенца — она была беременна, когда выехала из Петербурга, и уже в пути потеряла ребёнка. Никому не рассказала — даже мужу. Только теперь скажет — Марии.

Обе потеряли многое. Обе прошли через ад — каждая свой.

И теперь они смотрели друг на друга, и не могли говорить.

Наконец Екатерина сделала шаг вперёд. Раскрыла объятия.

— Машенька…

Мария бросилась к ней. Они обнялись. И — обе заплакали. Не притворно, не картинно. Настоящими, тихими, женскими слезами. Слезами боли. Слезами радости. Слезами облегчения.

Иван и Александр стояли поодаль. Не мешали. Просто смотрели.

Иван, ямщик из-под Твери, — деликатно отвернулся. Ему было неловко видеть этот момент — слишком личный, слишком глубокий.

Александр — не отвернулся. Он смотрел на двух женщин и думал: «Вот они. Вот они, настоящие. Ради таких — стоит жить. Ради таких — стоит умереть».

IV

Первый вечер они провели вдвоём.

Александр деликатно ушёл — сказал, что должен разыскать своего иркутского связного, того самого купца, которому нужно передать список. Обещал прийти назавтра.

Иван устроился в людской. Занялся лошадьми, ужином, обычными своими делами.

А Мария и Екатерина остались.

Они сидели у печки. Пили чай из большого самовара. Разговаривали — тихо, вполголоса, как в детстве, когда делятся самыми важными секретами.

— Катя. Как ты? Правда — как?

Екатерина ответила не сразу.

— Машенька. Я узнала, что такое отчаяние. По-настоящему. Здесь, в Иркутске. Когда губернатор Цейдлер полгода меня держал. Каждый день приносил новую бумагу. Каждый день пугал новыми условиями. Ждал, что я сломаюсь.

— И ты не сломалась.

— Не сломалась. Хотя было близко. Один раз, зимой, я сидела у окна и смотрела на снег. И думала — а не проще ли вернуться? Я представила: возвращаюсь в Петербург. Мать плачет от радости. Отец обнимает. Родные, знакомые. Тёплая квартира. Балы. Театры. Всё как раньше.

— И?

— И — поняла. Не смогу. Никогда не смогу. Даже если вернусь — я больше не смогу жить той жизнью. Ни балов не хочу, ни театров, ни знакомых. Мне нужен только он. Только Сергей. Всё остальное — пусто.

Мария кивнула. Она понимала — потому что чувствовала то же самое.

— А как ты попала сюда? Как выехала из Иркутска, если тебя не пускали?

Екатерина улыбнулась — впервые за вечер.

— Цейдлер меня отпустил. Сам. Против всех инструкций. Не выдержал. Сказал: «Езжайте. Молитесь за меня, старого чиновника». И написал разрешение.

— Господи. Значит, есть ещё в этом мире люди с совестью.

— Есть. Даже среди тех, кто должен быть нашим врагом.

V

— Расскажи о Сергее. О своём. Как он там?

Лицо Екатерины стало сразу серьёзным. Даже — счастливым.

— Он там. В Благодатском руднике. Мы приехали в декабре. Я живу в маленьком домике — от острога недалеко. Меня пускают к нему два раза в неделю. По часу. Через решётку — сначала. Потом смягчили — теперь я могу входить в камеру, при часовом. И на полчаса — оставляют одних.

— Полчаса…

— Да. Тридцать минут в неделю — четыре раза. Это — вся наша совместная жизнь. Больше не позволено.

— Как же вы…

— Так и живём. Я читаю ему письма — от матери, от друзей. Приношу еду — то, что могу купить здесь, приготовить. Мы разговариваем. Он рассказывает мне о своих товарищах — их там пятеро сейчас, других декабристов. Держатся вместе. Помогают друг другу. Читают книги, которые я приношу. Учат языки. Один из них, Волконский, — Мария вздрогнула — говорит, что скоро подъедет его жена. Ждёт с нетерпением. Все ждут — говорят, что будет два праздника.

— Значит, они знают, что я еду?

— Знают. Я передавала.

Мария опустила глаза. Слёзы капали на её колени.

— Катя. А как он выглядит? Мой Сергей?

Екатерина помолчала.

— Машенька. Не буду тебя пугать. Тяжело им. Похудели все. Обриты — по каторжному порядку. В кандалах. Одеты в серые халаты арестантские. Работают в руднике — не тяжело физически, но душно, темно, сыро. У Сергея твоего — по вечерам кашель. Легкие подорваны от подземной пыли.

— Господи…

— Но душа его — жива. И горит. Он не сломлен. Никто из них не сломлен. Наоборот — знаешь что? Там, в остроге, — они свободнее, чем были в Петербурге. Здесь никто не следит, что они говорят. Здесь можно говорить открыто — о свободе, о России, о будущем. Они говорят. Спорят. Строят планы. Как будто и не в кандалах.

Мария подняла голову.

— Правда?

— Правда, Машенька. Ты сама увидишь. Скоро.

VI

Ночью Мария не могла уснуть. Ходила по комнате. Смотрела в окно на тёмный сибирский город.

Уже так близко. Так близко. Ещё немного — и она увидит его. После года разлуки. После всего, через что прошла.

Она достала плюшевого медвежонка — того самого, с зашитым в него списком. Прижала к груди. Как ребёнка. Как сына, которого оставила.

«Николушка. Мама уже почти доехала. Мама скоро увидит папу. И расскажет ему о тебе. И передаст твой поцелуй. Спи спокойно, сыночек. Мама тебя любит. Мама тебя не забыла».

Она наконец легла и заснула — тяжёлым, тревожным сном. Ей снилось детство. Одесса. Их дом у моря. Отец в военном мундире, стоящий на балконе и смеющийся. Она — маленькая девочка — бежит к нему по мраморной лестнице.

Проснулась она с мокрым лицом.

VII

Утром пришёл Александр.

Он был возбуждён, и встревожен. Быстро вошёл в комнату, где Мария и Екатерина завтракали, поздоровался, извинился.

— Мария Николаевна. У меня новости. Плохие и хорошие.

Мария встала.

— Говорите.

— Плохие: в Иркутск на днях приехал новый чиновник из Петербурга. Специальный ревизор. Приказано ужесточить контроль над теми, кто едет к декабристам. Возможно, новые проверки. Возможно, новые условия. Ужесточение.

— А хорошие?

— Хорошие: я нашёл своего человека. Купца. Ему я передал список. Он уже спрятал в надёжное место. Медвежонок ваш — теперь чист. Никаких опасных вещей.

Мария вздохнула с облегчением.

— Слава Богу.

— Но, ваше сиятельство. Есть ещё одна новость. Меня, возможно, начинают искать.

— Кто?

— Кто-то. Не знаю точно. Но мой человек здесь предупредил: приезжал какой-то чиновник, спрашивал о разных людях, интересовался, не проезжал ли через Иркутск некий Селиванов. Пока меня не нашли — но могут найти.

Екатерина встревожилась.

— Александр Кириллович. Что вы будете делать?

Он посмотрел на них обеих. Спокойно, решительно.

— Мне нужно уехать. Быстро. Не в Иркутск больше — а дальше, за Байкал, в глушь. Там переждать. Пока меня не забудут.

— Один?

— Один. Так безопаснее. Для меня. И — для всех, с кем я связан.

Мария почувствовала укол в сердце. За эти два месяца дороги она привыкла к нему. Он был не просто попутчиком — он был другом. Соратником. Человеком, которому она доверяла как немногим.

И вот — надо расставаться.

— Александр. Когда вы уезжаете?

— Завтра. Ночью. Так, чтобы никто не заметил.

VIII

Весь день Мария была задумчивая. Александр помогал по хозяйству — тихо, ненавязчиво. Иван возился с лошадьми — Мария велела ему готовиться к последней части пути, до Нерчинска, оставалось ещё около семисот вёрст.

Вечером Мария и Екатерина снова сидели вдвоём.

— Катя. Мне грустно, что Александр уезжает.

— Он замечательный человек. И то, что он делает — это огромный подвиг. Незаметный, невоспетый, но огромный.

— Да. Я не знала, что такие люди есть. Что за пределами нашего петербургского света — так много героев. Тихих. Незаметных. Но настоящих.

— Россия велика, Машенька. Это только мы, в столице, привыкли думать, что весь мир вокруг нас. А на самом деле — настоящая жизнь идёт вдалеке. В деревнях. В скитах. В сибирских глухих острогах. В тайных общинах старообрядцев. В крестьянских семьях, где не забывают старину. Там — настоящая Россия. Не наша, столичная, — а глубинная, вечная.

— Ты стала философом, Катя.

— Здесь поневоле станешь. Сибирь заставляет думать.

IX

Ночью — как и было условлено — Александр пришёл проститься.

Он вошёл тихо. Мария и Екатерина ждали его. Иван тоже был здесь — Мария позвала.

— Ну что, друзья. Прощаться так прощаться.

Александр обнял Ивана.

— Иван. Спасибо тебе. Ты — крепкий парень. Порядочный. Мне повезло с попутчиком.

— И вам, Александр Кириллович. Мне тоже повезло.

Александр повернулся к Екатерине.

— Ваше сиятельство. Мы виделись мало. Но я знаю о вас всё, что рассказала Мария Николаевна. Вы — героиня. Настоящая. Дай Бог вам счастья с вашим Сергеем Петровичем.

— Спасибо, Александр Кириллович. И вам — Господь в помощь.

И — Мария.

Он подошёл к ней. Поклонился. По-старинному, глубоко.

— Ваше сиятельство. Мария Николаевна. Я не смею думать, что мы ещё когда-нибудь увидимся. Но — если Господь даст — буду счастлив.

Мария смотрела на него. У неё в глазах стояли слёзы.

— Александр. Я никогда вас не забуду. И — если что-то будет в моих силах — я всегда помогу. Только знайте это. И — если кому из ваших нужна будет помощь в Сибири — они всегда могут прийти ко мне. Я найду способ.

— Спасибо, ваше сиятельство. Я передам своим.

Он поцеловал её руку — как когда-то, у полицейского в Казани. По-рыцарски. С полным уважением.

Она — вопреки этикету, вопреки всему — наклонилась и поцеловала его в лоб. Как брата.

— Идите с Богом, Александр.

— Идите с Богом, Мария Николаевна.

И — он ушёл.

Она стояла у окна и смотрела, как его сани исчезают в темноте сибирского города. Как тени сливаются с ночью. Как звенит вдали колокольчик — всё тише, тише — и наконец пропадает совсем.

Ушёл. Может быть — навсегда.

Но — не совсем. Что-то осталось. В сердце Марии, в её памяти, в её жизни. Уже навсегда.

X

Наутро — новость, которая опрокинула всё.

К дому Марии и Екатерины подъехала карета. Из неё вышел офицер — молодой, надменный, с бумагой в руке.

Он постучал.

Открыл Иван.

— Княгиня Волконская здесь проживает?

— Здесь.

— Пропустите. У меня к ней депеша от нового ревизора его императорского величества.

Иван его пропустил. Пошёл предупредить Марию.

Мария и Екатерина вышли в переднюю.

Офицер поклонился — сухо, по форме.

— Ваши сиятельства. Мне поручено вручить вам обеим новое предписание. Прошу ознакомиться.

Он подал две бумаги — одну Марии, другую Екатерине.

Они читали.

Это было то же самое, что читала Екатерина полгода назад у Цейдлера. Но — ещё жёстче. Ещё унизительнее.

Отказ от дворянства — без права восстановления. Отказ от всякого имущества. Отказ от всех прав.

Особый пункт — новый. О том, что все дети, рождённые в Сибири, будут не только считаться государственными крестьянами — но и обязаны отработать за родителей определённые повинности. То есть — будут по сути закрепощены.

И ещё один — самый страшный. Условие о том, что жена декабриста, вступив в брак с ним по русскому обряду, теперь должна признать, что её брак — как бы не совсем законный. Что она вступала в него, будучи введена в заблуждение относительно нравственных качеств мужа. И что она может в любой момент подать прошение о расторжении брака.

Мария побледнела.

— Это оскорбление. Оскорбление веры. Оскорбление таинства.

Екатерина сжала губы.

— Это издевательство.

Офицер смотрел на них равнодушно.

— Ваши сиятельства. Это высочайшее повеление. Подпишите — и вы получите разрешение следовать далее. Не подпишете — задерживаетесь в Иркутске до особого распоряжения.

XI

Они переглянулись. Обе поняли — это последнее испытание.

Того самого, о котором говорил Александр вчера. Новый ревизор. Ужесточение. Приехал специально — чтобы сломить их. В последний момент. Когда они уже почти дошли.

Мария вздохнула. Взяла перо. Обмакнула. Спросила офицера:

— Скажите. Если я подпишу — это будет означать, что я признаю Сергея Григорьевича своим нравственно недостойным супругом?

— Именно так, ваше сиятельство. Формально.

— А если не подпишу?

— Не поедете к нему.

Мария посмотрела на Екатерину. Екатерина — на Марию. Они обе, взглядом, поняли друг друга.

— Хорошо, — сказала Мария. — Я подпишу.

Она наклонилась над бумагой. Подписала.

— Но пусть Бог рассудит нас с теми, кто это придумал. Пусть Он ответит им — почему они, называя себя христианами, требуют от жены отречься от мужа, за которого она молилась перед святым алтарём.

Екатерина тоже подписала.

Офицер собрал бумаги. Поклонился.

— Разрешение на дальнейший путь получите завтра в канцелярии губернатора. Всего доброго, ваши сиятельства.

Он вышел. Дверь закрылась.

Две женщины стояли посреди комнаты. Обеих трясло — не от холода, а от гнева. От унижения. От боли.

Наконец Мария сказала:

— Катя. Я никогда, никогда не забуду этого дня. И не прощу этого. Ни им. Ни этому императору. Никому.

— Не надо, Машенька, — тихо ответила Екатерина. — Не надо ненавидеть. Ненависть — сожжёт нас изнутри. Пойми: они боятся. Боятся нас. Боятся женщин, которые сильнее их. Именно поэтому — так унижают. Слабый унижает — от страха.

— Ты как всегда мудрее меня.

— Я старше. И я всё это уже пережила — там, у Цейдлера. Только Цейдлер оказался человеком. А этот ревизор — не человек. Функция.

XII

Через день они выехали из Иркутска.

Уже вместе. Обе — верхом теперь, в двух отдельных возках. Иван вёл Марию. Ямщик Екатерины — её.

Впереди — семьсот вёрст. Через Байкал. Через Забайкалье. До Нерчинских рудников.

Они выехали ранним утром. Солнце ещё не взошло. Морозный воздух обжигал лицо.

Мария в последний раз оглянулась на Иркутск. Город, где она провела три дня, показавшихся ей неделями. Город, где встретилась с Катей. Где простилась с Александром. Где подписала унизительную бумагу.

Город — как перевалочный пункт. Между двумя жизнями. Между прошлой — петербургской, беззаботной, — и будущей — сибирской, каторжной, но с мужем рядом.

Мария смотрела вперёд. Туда, где на восходе разгоралась заря.

— Иван. Едем.

— С Богом, ваше сиятельство.

Кибитки покатились. Полозья заскрипели. Колокольчики зазвенели.

Дорога — последняя часть дороги — началась.

Впереди была ещё одна встреча. Самая важная. Самая долгожданная. Та, ради которой всё это было. Впереди — был Сергей.

I

От Иркутска до Нерчинских рудников — семьсот вёрст.

По петербургским понятиям — расстояние огромное. От Петербурга до Москвы — семьсот вёрст. Но здесь, за Байкалом, это была уже мелочь. По сравнению с тем, что они уже проехали, — почти рядом.

Однако именно этот последний отрезок пути оказался самым трудным.

Во-первых — Байкал.

Огромное озеро, длиной больше шестисот вёрст, окружённое горами. Его нужно было пересечь. Летом — на пароме. Зимой — по льду. Весной — никак: лёд ненадёжен, паромов нет.

А была ранняя весна. Март заканчивался. Байкальский лёд ещё держал — но уже был опасен. В любой момент — трещины, промоины, льдины могли треснуть под тяжестью возка.

Иван предупредил барыню.

— Ваше сиятельство. Через Байкал — рискованно. Может, подождать неделю-другую? Пока лёд совсем сойдёт, откроют переправы?

Мария посмотрела на Екатерину.

— Что скажешь, Катя?

— Скажу — не ждать. Каждый день без Сергея — как год. Едем.

— Согласна. Иван — едем.

Иван вздохнул.

— Хорошо, ваше сиятельство. Только — держитесь. И — молитесь.

II

Байкал они пересекали ранним утром, ещё в темноте.

Иван нанял в приозёрном селе Листвянка местного проводника — старого бурята по имени Дондок. Тот знал озеро как свои ладони. Знал, где лёд крепче, где идут подводные течения, где могут быть промоины.

Дондок ехал впереди — на своих санях, лёгких, почти пустых. Иван и другой ямщик — следом, с возками. Мария и Екатерина сидели, вцепившись в поручни.

Лёд под полозьями трещал. Иногда — звенел, как хрусталь. Иногда — глухо ухал, будто где-то внизу, в чёрной бездне, что-то шевелилось.

Мария смотрела перед собой. Не в сторону — потому что вдоль обозрелось только серо-белое пространство, до самого горизонта. И это пространство внушало ужас — от осознания, что под тобой сотни саженей ледяной воды. И если лёд треснет — не выберешься.

Дондок вёл их сложным маршрутом. Не по прямой — а зигзагом, обходя опасные места. Он знал их каким-то шестым чувством. Иногда останавливался. Стучал по льду длинной палкой. Слушал звук. Потом — направо. Или — налево. Или — назад, объезжая полынью.

Через шесть часов они выехали на восточный берег.

Дондок обернулся. Улыбнулся редкозубой улыбкой.

— Всё, барыня. Проехали. Байкал вас пустил. Хороший знак.

Мария почти без сил вышла из возка. Ноги её дрожали. Ветер с озера продувал насквозь. Но — она стояла на твёрдой земле. И — Байкал был позади.

Она достала мешочек с монетами. Заплатила Дондоку — щедро. Он взял. Поклонился. И — уехал обратно, к своему берегу.

III

Дальше начиналась Забайкальская тайга.

Здесь — уже была настоящая глушь. Дорога — узкая, малоезженая. Деревни — редкие, маленькие, бедные. Люди — русские, буряты, тунгусы. Многие — потомки старообрядцев, бежавших в Сибирь ещё при царе Алексее.

Здесь Мария и Екатерина впервые почувствовали — они не в Европе. И даже не в той России, к которой привыкли. Это была совсем другая страна. С другим воздухом. С другими лицами. С другим временем — здесь как будто ещё жил семнадцатый век.

Ехали они теперь медленнее. Приходилось часто останавливаться — то лошадь захромает, то дорога станет непроходимой, то надо переждать метель.

На одной из ночёвок — в маленькой избе у охотника-тунгуса — произошло то, что чуть не стоило им всего.

IV

Была середина ночи. Все спали. Мария — на широкой лавке у печи. Екатерина — рядом. Ямщики — в сенях. Хозяин избы, старый тунгус — в своём углу.