Повести о настоящей любви
— Но императрица-мать — двоюродная тётка моего мужа. Царское семейство знает, что мы порядочные люди. Зачем такая жестокость?
— Ваше сиятельство. Не мне обсуждать высочайшие решения. Моё дело — исполнять.
Он помолчал. Потом добавил — уже мягче, почти по-человечески:
— Ваше сиятельство. Я прошу вас — подумайте хорошенько. Не подписывайте сгоряча. Погостите у нас несколько дней. Отдохните с дороги. Осмотритесь. А потом — если ваше решение не изменится — подпишем.
— Мне не нужно думать, Иван Богданович. Я всё обдумала ещё в Петербурге. Дайте перо.
— Ваше сиятельство…
— Дайте перо.
Цейдлер вздохнул. Достал чернильницу. Обмакнул перо. Подал ей.
Екатерина взяла перо. Наклонилась над документом. Быстро, размашисто расписалась.
«Княгиня Екатерина Трубецкая».
Отдала перо обратно.
— Всё. Теперь могу я ехать?
— Ваше сиятельство. К сожалению, нет. Есть ещё некоторые формальности. И, кроме того, дорога сейчас затруднена. Начинаются осенние дожди. Реки разливаются. Мосты повреждены. Нужно подождать.
— Сколько?
— Недели две-три. Возможно, месяц.
VIII
Прошёл месяц. Дороги «оставались непроходимыми».
Прошёл второй месяц. «Не готовы лошади для дальнейшего пути».
Прошёл третий месяц. «Есть распоряжение из Петербурга — уточнить некоторые детали». — «Какие детали?» — «Не могу разглашать. Официальная переписка».
Екатерина жила в снятом ей домике на окраине Иркутска. Одна. С горничной. Ей было холодно, тоскливо, страшно. За окном шёл сначала осенний дождь, потом — первый снег. Начиналась сибирская зима.
Она писала мужу — письма перлюстрировались, часть не доходила.
Писала отцу — то же самое.
Писала императору — просила ускорить решение вопроса.
Ответа не было.
Она поняла: это тактика. Её медленно, методично, терпеливо ломают. Ждут, когда она устанет. Когда сдастся. Когда согласится вернуться.
Иногда — вечерами, когда за окном выла метель, — ей и правда хотелось сдаться. Заплакать. Броситься назад. К отцу, к матери, к тёплому дому, к прежней жизни.
Но потом она думала о Сергее. Как он там — за семьсот вёрст отсюда, в остроге, в кандалах, не знающий, доехала ли она.
И — оставалась.
IX
В конце декабря тысяча восемьсот двадцать шестого года — через три с половиной месяца после её приезда в Иркутск — губернатор снова вызвал её к себе.
Она пришла — исхудавшая, с бледным лицом, с запавшими глазами. Но такая же прямая, такая же решительная.
Цейдлер посмотрел на неё — и что-то в нём дрогнуло. Он был человеком служебным, но не бесчеловечным.
— Ваше сиятельство. Я получил из Петербурга новое предписание.
— Какое?
— Ещё один документ. Который я должен вам предъявить.
Он достал бумагу.
Екатерина взяла. Прочитала.
Это было последнее, самое страшное, что могли придумать. Документ, в котором она должна была отказаться от возможности видеть своего мужа до его смерти. То есть — принять условия, при которых она может приехать в Нерчинск, но никогда не увидит Сергея. Она будет жить в отдельном доме, за много вёрст от острога. Только письменное общение. Свидания — по особому разрешению, раз в полгода, десять минут через решётку.
Это было издевательство. Абсурд. Никакого смысла в этом не было — кроме одного: испытать её решимость до предела.
Екатерина читала. Читала. Потом посмотрела на Цейдлера.
— Иван Богданович.
— Слушаю, ваше сиятельство.
— Скажите мне честно. Как перед Богом. Это последнее? Или потом будет ещё что-нибудь?
Цейдлер долго молчал. Потом ответил тихо:
— Не знаю, ваше сиятельство. Может, будет и ещё. Я не знаю их планов.
— Но вы должны это исполнять?
— Должен.
— И если я подпишу — вы меня отпустите?
— Скорее всего — да. Оснований задерживать больше не будет.
Екатерина кивнула.
— Хорошо.
Она наклонилась над документом. Обмакнула перо.
— Подождите, — сказал Цейдлер вдруг.
Она подняла голову.
— Что?
Цейдлер встал. Прошёлся по комнате. Долго стоял у окна. Потом обернулся.
— Ваше сиятельство. Я исполняю свой долг. Но я — тоже человек. И у меня есть жена. И я не могу больше… не могу больше видеть, как вы… как вы губите себя из-за нашего бесчеловечия. Я подпишу вам разрешение на выезд. Без этой последней подписи. Я — превышу свои полномочия. Могу быть наказан. Но я это сделаю.
Екатерина не могла поверить своим ушам.
— Иван Богданович… как же так?
— Езжайте. Езжайте к мужу. И — если получится — молитесь за меня. За старика, который слишком долго был чиновником и слишком редко — человеком.
Он подошёл к столу. Взял чистый лист. Быстро написал разрешение. Проставил печать. Подписал.
— Вот. Возьмите. Завтра же выезжайте. Я распоряжусь о лошадях.
Екатерина взяла бумагу. Слёзы текли по её лицу. Она не могла говорить.
Цейдлер тоже был взволнован. Он подошёл к ней. Взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал — по-старинному, по-рыцарски.
— Ваше сиятельство. Я никогда не видел такого мужества. Особенно в женщинах. Езжайте. И знайте — я буду помнить вас всю оставшуюся жизнь.
X
На следующее утро — двадцать четвёртого декабря тысяча восемьсот двадцать шестого года — Екатерина Ивановна Трубецкая выехала из Иркутска.
Ровно через пять месяцев после того, как выехала из Петербурга.
Впереди было ещё семьсот вёрст. По снегу. По морозу. По глухой сибирской тайге. Но она уже знала — это последний отрезок. Дальше — Сергей.
Она сидела в возке, укутанная в тулуп. Горничная — рядом. Ямщик — на козлах.
Возок катился по накатанной снежной дороге. Полозья скрипели. Морозный воздух обжигал лицо.
Екатерина думала: «Пять месяцев. Я потеряла пять месяцев. Но я не сломалась. Я не отступила. Я еду к тебе, Серёжа. Я еду».
Она достала из-за пазухи маленькую иконку Богородицы — материнское благословение. Прижала к губам.
— Спасибо, Владычица. Спасибо, что не оставила меня. Спасибо, что дала силы.
Возок катился и катился. Впереди — тайга, мороз, ночь. Впереди — Нерчинск. Впереди — свидание с мужем, о котором она мечтала все эти долгие месяцы.
XI
Через четыре дня, вечером двадцать восьмого декабря, возок княгини Трубецкой подъехал к воротам Благодатского рудника.
Небольшой сибирский острог. Деревянные стены. Караульные вышки. Тусклые огни в окнах комендантского дома.
Екатерина вышла из возка. Ноги её дрожали — от долгого сидения, от холода, от волнения.
Часовой у ворот преградил ей путь.
— Кто такие? По какому делу?
Она подняла голову. Голос её был твёрдым и ясным.
— Я — княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. Я приехала к своему мужу, князю Сергею Петровичу Трубецкому. Прошу немедленно проводить меня к нему.
Часовой опешил. Он не ожидал такого. Он видел этих каторжников — оборванных, в кандалах, обритых. И вдруг — княгиня. Настоящая. К одному из них.
Он позвал начальника караула. Тот — коменданта. Комендант — растерянно принял разрешение из Иркутска. Прочитал. Проверил печать.
— Так точно, ваше сиятельство. Всё в порядке. Проходите.
Её повели через двор острога. По тёмным коридорам. К дверям одной из камер.
Комендант достал большой ключ. Долго возился с замком. Наконец — замок щёлкнул.
Дверь открылась.
Из тёмной камеры пахнуло сыростью, дымом, потом. На узкой лавке, у крошечного окошка, сидел человек. В сером арестантском халате. Обритый. С кандалами на ногах.
Он поднял голову.
Их глаза встретились.
Секунду он не мог понять. Потом — понял.
— Катя, — прошептал он. — Катенька…
Он попытался встать. Кандалы звякнули. Он покачнулся, чуть не упал.
Екатерина бросилась к нему.
Через два шага упала на колени. И — обхватила руками эти цепи. Прижалась к ним губами.
— Серёжа. Мой Серёжа. Прости меня, что так долго. Прости меня, что не быстрее. Я здесь. Я приехала. Я больше никогда не оставлю тебя. Никогда. Никогда. Никогда.
Он плакал. Не мог говорить. Только гладил её волосы своей грязной, исхудалой рукой.
Комендант стоял в дверях. Он видел всё это. И — впервые за много лет службы — не мог сдержать слёз.
Он повернулся. Тихо закрыл дверь. Оставил их вдвоём.
За окошком камеры выла зимняя сибирская метель. А внутри — тихо, тихо, беззвучно — плакали и обнимались двое. Муж и жена. Через кандалы. Через все преграды. Через все пять тысяч вёрст, которые их разделяли.
Она приехала. Она — первая — доехала.
Теперь оставалось дождаться вторую.
Часть 6. Мария едет следом
I
Мария Николаевна Волконская выехала из Петербурга ранним утром первого января тысяча восемьсот двадцать седьмого года.
Первый день нового года. Первое утро новой жизни.
За её плечами оставались: дом на Мойке, свекровь, крестившая её у крыльца, спящий в детской годовалый сын, вся её прошлая жизнь — двадцать лет, которые казались одним долгим счастливым сном.
Впереди — заснеженная петербургская застава. Дорога. Урал. Сибирь. Муж.
Она сидела в кибитке, укутанная в тулуп и соболью полость. На груди — маленькая иконка Богородицы, материнское благословение. Рядом — небольшой сундучок с самыми нужными вещами. Основной багаж следовал за ней в отдельном обозе, с двумя слугами.
На козлах — молодой ямщик по имени Иван. Двадцати трёх лет. Крепкий, высокий, с русыми волосами и честными серыми глазами. Свекровь наняла его лично — приказала камердинеру найти самого надёжного. Такого, кто довезёт до Иркутска и не подведёт.
Иван покосился на барыню. Она сидела прямо, смотрела перед собой. Глаза сухие. Только руки, сжимавшие иконку, немного дрожали.
Он сочувственно вздохнул и тронул лошадей.
— Ну, милые. С Богом.
II
Первые дни пути прошли примерно так же, как у Екатерины пять месяцев назад.
Ярославский тракт. Почтовые станции. Смена лошадей. Ночёвки в трактирах. Морозы. Метели. Ясные морозные дни, когда снег искрится на солнце и белые дали кажутся бесконечными.
Мария ехала молча. Разговаривала мало. Только с Иваном — коротко, по делу.
— Иван, далеко до следующей станции?
— Пятнадцать вёрст, ваше сиятельство.
— Успеем засветло?
— Успеем.
Иван быстро понял свою барыню. Она не была капризной. Не жаловалась. Не кричала. Терпела холод. Терпела тряску. Терпела скудную еду на станциях.
Только одного она не могла терпеть — задержек. Как только останавливались — она тревожилась. Спрашивала: «Скоро ли поедем? Когда лошадей запрягут?»
Иван понимал её. Он не знал точно, куда и зачем она едет, — но знал главное. Барыня едет к мужу. Мужа увезли в Сибирь. Стало быть, к декабристу.
О декабристах в народе говорили разное. Кто-то ругал — бунтовщики, изменники. Но большинство — сочувствовало. Простой народ понимал: господа эти хотели добра. Не для себя — для народа. За это и пострадали.
Иван относился к барыне с глубоким уважением. Молодая, красивая, богатая — а всё бросила. Ради мужа. Такое не каждая мужская душа выдержит, не то что женская.
III
Через десять дней пути они пересекли Волгу.
Это было в Нижнем Новгороде. Река ещё не совсем замёрзла — на середине оставались чёрные полыньи. Возок переезжали по льду медленно, осторожно, следом за санями местного купца, который знал безопасные места.
На той стороне — уже другая Россия. Более провинциальная. Более простая. Более настоящая.
Мария смотрела на волжские берега. На старинные монастыри. На деревни, притулившиеся у самой реки. И думала — как же велика её страна. Она никогда раньше не выезжала так далеко от Петербурга. Всё, что она знала, — это столица, дачи под Петербургом, имение Раевских на Украине. А теперь — Волга. Скоро Урал. Сибирь.
На одной из ямских станций, где они остановились менять лошадей, Мария вышла из кибитки размяться. Прошлась по двору. Зашла в трактир.
Внутри было тепло, пахло щами и хлебом. За длинным столом сидели проезжие. Ямщики. Купцы. Отдельно — какой-то господин в дорожном плаще, читавший книгу.
Мария заказала себе чаю. Села за отдельный стол, у окна.
И вдруг почувствовала — на неё смотрят.
Она подняла глаза.
Господин в плаще опустил книгу и внимательно на неё смотрел.
Мужчина лет тридцати. Худощавый, высокий. Тёмные волосы. Умное, немного печальное лицо. Одет прилично, но не богато. Не барин. И не купец. Кто-то среднего сословия — офицер в отставке? Учёный? Литератор?
Он встретил её взгляд — и быстро отвёл глаза. Уткнулся в книгу.
Мария подумала: странно. И — забыла.
IV
На следующей станции — та же история.
Мария вышла из кибитки. Пошла в дом отдохнуть. И снова — там же — тот же господин с книгой.
Мария насторожилась. Совпадение? Или он едет тем же путём?
Она села в стороне. Незаметно наблюдала за ним.
Он не смотрел в её сторону. Пил чай. Читал. Расплатился и вышел.
Мария посмотрела в окно — как он садится в свои сани. Тоже кибитка. Тоже одна лошадь. Тоже ямщик.
Совпадение. Просто едет в ту же сторону.
Но на третьей станции — снова он.
И на четвёртой.
И на пятой.
Мария поняла: не совпадение. Этот человек едет за ней.
Кто он? Тайный агент? Жандарм, приставленный следить, чтобы она не остановилась и не повернула назад? Или, наоборот, — чтобы найти повод её задержать, обвинить в чём-то, помешать?
Или — не приведи Господь — грабитель, высматривающий одинокую богатую путешественницу?
Она позвала Ивана. Отвела его в сторону от кибитки. Прошептала:
— Иван. Ты заметил того господина в тёмном плаще? Который едет за нами уже несколько станций?
Иван кивнул серьёзно:
— Заметил, ваше сиятельство. Уже дня три как.
— Кто он? Что ему надо?
— Не знаю, барыня. Но нюхом чувствую — не простой человек. И не жандарм. Жандарма я бы узнал.
— Что же нам делать?
Иван подумал.
— Ваше сиятельство. Позвольте мне вечером с ним поговорить. Как ямщик с ямщиком. С его возницей. У ямщиков языки развязанные — я всё узнаю.
— Хорошо. Только — осторожно.
V
Вечером остановились на большой станции — не то селе, не то маленьком городке. Мария сняла себе комнату для ночёвки. Иван пошёл в общую людскую — переспать и, как условились, поговорить.
Она долго не могла уснуть. Лежала в тёплой избе. Слушала, как за окном воет ветер. Как где-то далеко лают собаки. Как в соседней комнате переговариваются проезжие.
Она думала о Николушке. Как он там? Проснулся ли ночью? Плачет ли? Кто его успокаивает?
Она думала о Сергее. Дошёл ли он до Нерчинска? Жив ли? Здоров ли?
Она думала о Кате Трубецкой. Где она сейчас? Тоже, наверное, в дороге. Или уже приехала. Или — задерживают, как её сама Мария знала, что задержат.
Уснула она поздно. И проснулась рано, ещё до рассвета — от того, что кто-то тихо стучал в дверь.
Это был Иван.
— Ваше сиятельство. Простите, что рано. Но мне нужно с вами говорить.
Мария накинула халат. Впустила его.
— Что узнал?
Иван вошёл, сел на стул у двери, снял шапку.
— Ваше сиятельство. Дело странное. Ямщик его — простой мужик, из-под Твери. Молчаливый. Но за штоф водки — разговорился.
— Ну?
— Господин этот — не совсем простой. Ямщик сам не знает, кто он такой. Говорит: барин заплатил хорошо, велел везти на восток, до самого Иркутска. Никаких документов не показывал. Имени не назвал. Держится замкнуто.
— Значит — тайный агент?
— Не думаю, ваше сиятельство. Тайные агенты не так ездят. У них подорожная — от властей, всё в порядке. А этот… этот от властей скрывается. Ямщик заметил — на каждой станции он держится в стороне. Не подходит к смотрителю. Документы старается не показывать. Спит в кибитке, а не в комнате — чтобы никто в лицо не запомнил.
— Странно.
— Странно, барыня. И ещё одно. Ямщик слышал ночью, как господин этот во сне разговаривал. Бредил. Называл какое-то имя. Женское. Настя, или Наташа, или Надежда — не разобрал.
Мария нахмурилась.
— Иван. Что же нам с ним делать?
— Не знаю, ваше сиятельство. Может, обгоним его? Или, наоборот, отстанем? Если он за нами следит — увидим, поедет ли следом.
— Хорошо. Давай попробуем обогнать. Пусть увидим, что будет.
VI
В тот день они выехали пораньше — до рассвета. Гнали быстро. Меняли лошадей быстрее обычного — Иван совал ямщикам лишние деньги, торопил.
К вечеру они были на два станка впереди таинственного попутчика.
Мария думала: всё, оторвались.
Заночевали в очередной деревне. Утром выехали снова рано.
И на следующей станции — снова он.
Кибитка стояла у крыльца. Тот же ямщик распрягал лошадей. И тот же человек в плаще выходил из трактира, застёгивая пуговицы.
Мария и Иван переглянулись.
— Ваше сиятельство. Он нас догоняет. Значит — точно за нами.
— Что же он хочет?
— Не знаю, барыня. Но я его сегодня прижму к стенке. Спрошу напрямую.
— Иван, будь осторожен. Он может быть опасен.
— Ничего. Я тоже не из робких.
VII
В тот же вечер, в маленьком трактире на очередной станции, Иван подошёл к таинственному попутчику.
Тот сидел за отдельным столом. Пил чай. Читал.
Иван без приглашения сел напротив.
Господин поднял глаза. Спокойно.
— Что вам угодно?
— Мне угодно понять, — сказал Иван тихо, но твёрдо. — Кто вы такой и зачем едете за моей барыней.
Господин посмотрел на него внимательно. Долго. Потом закрыл книгу.
— А ты, парень, не робкого десятка.
— Не робкого. Отвечайте.
— Хорошо. Отвечу. Только не здесь. Здесь уши. Выйдем.
Они вышли во двор. Мороз обжигал лицо. Луна светила над крышами.
Господин остановился у сарая. Огляделся. Убедился, что никто не слышит.
— Меня зовут Александр. Фамилию называть не буду — тебе не нужно. Я — не жандарм. Не агент. Не грабитель. Я — друг твоей барыни. Точнее — друг её мужа. И многих его товарищей.
Иван смотрел настороженно.
— Докажите.
— Как я могу доказать? Слушай. Твою барыню зовут Мария Николаевна Волконская. Её муж — князь Сергей Григорьевич. Он был осуждён по делу четырнадцатого декабря. Приговорён к двадцати годам каторги. Сейчас отправлен в Нерчинские рудники. Верно?
— Верно.
— Я знал его лично. Мы вместе служили в лейб-гвардии Кавалергардском полку. Я не был замешан в деле — потому что перед восстанием уехал на юг, к семье. Меня не искали. Но многие мои друзья — казнены или в Сибири.
— Так что же вы здесь делаете?
Александр помолчал. Потом сказал тихо:
— У меня был близкий друг. Его повесили. На кронверке. Тринадцатого июля. Его звали Кондратий Рылеев. Слыхал?
Иван кивнул. Про Рылеева знали все.
— У него осталась вдова. Наталья Михайловна. С двумя маленькими детьми. Она в отчаянии — не знает, что делать. Хочет ехать в Сибирь, к его родственникам, — но не решается. Я везу ей его последнее письмо. Он написал накануне казни. Отдал его коменданту крепости — но комендант не стал передавать. Испугался. А потом, через полгода, — тайно передал мне. Через знакомого. Просил доставить вдове.
— Так вы едете к вдове Рылеева?
— Да. Она сейчас в имении под Тобольском, у родных. Мой путь лежит через Иркутск. А там — дальше, к ней.
— А почему вы едете за нашей барыней?
Александр посмотрел прямо в глаза Ивану.
— Потому что одному ехать опасно. У меня нет подорожной. Я езжу под другим именем. Меня могут задержать в любой момент. А если я еду рядом с знатной барыней — сам понимаешь, никто не станет придираться. Тень княгини Волконской меня прикрывает.
— То есть вы её используете.
— Да, — просто сказал Александр. — Использую. Но не во зло. Наоборот. Мы едем в одну сторону. Я могу быть полезен ей — как она мне.
— В чём же вы можете быть полезны?
Александр помолчал.
— В том, что я знаю Сибирь. Я там уже был — четыре года назад, по делам семьи. Знаю дорогу. Знаю нравы. Знаю, где какие смотрители, кому можно верить, кому нет. Знаю, что везти в подарок жандармам, чтобы не придирались. Знаю, как обходить проверки — если понадобится. Твоя барыня едет впервые. Ей будет трудно одной. А со мной — легче.
Иван думал. Долго. Потом сказал:
— Я передам барыне ваш разговор. Она сама решит — верить вам или нет. И если верить — то до какой степени.
— Хорошо. Согласен.
VIII
Ночью Иван всё рассказал Марии.
Она слушала молча. Потом задумалась.
— Иван. Как ты думаешь — он говорит правду?
— Ваше сиятельство. Врать может любой. Но я на него смотрел долго. Глаза — честные. Не бегают. Не прячутся. Голос ровный. И — самое главное — он о Рылееве говорил так, как говорят о близком человеке. Не понаслышке. С болью.
— И что ты советуешь?
— Ваше сиятельство. Я вам не советчик — я простой ямщик. Но я так думаю. Одному этому Александру доверяться сразу — рано. А присмотреться — можно. Пусть едет рядом. Мы будем наблюдать. Если он честный — сам себя покажет. Если врёт — обманет — и уйдёт.
Мария кивнула.
— Хорошо. Так и сделаем.
IX
На следующий день они встретились с Александром в трактире.
Мария подошла к нему сама. Он поднялся ей навстречу.
— Ваше сиятельство.
— Александр. Иван мне всё рассказал. О вашей цели путешествия. О вашем друге.
— Всё чистая правда, ваше сиятельство. Клянусь памятью Кондратия Фёдоровича.
— Хорошо. Я вам верю. По крайней мере — сейчас. Я не возражаю, если вы поедете рядом. Но с одним условием.
— Каким?
— Никаких попыток скрыть от меня что-то важное. Никакой лжи. Если у вас есть с собой что-то — какие-то документы, письма, — я хочу знать. Иначе — если нас остановят, если найдут что-то у вас, — пострадаю и я. Мне это не нужно.
Александр посмотрел на неё уважительно.
— Ваше сиятельство. Согласен. Я скажу вам всё, что вожу с собой. У меня — письмо Рылеева жене. Больше ничего опасного. Никаких документов, никаких списков, ничего.
— Хорошо. Тогда — едем вместе.
Они пожали друг другу руки. Странный жест для мужчины и знатной дамы. Но в тот момент — единственно правильный.
X
Так их стало трое.
Мария — молодая княгиня, едущая к мужу.
Иван — молодой ямщик, преданный ей всей душой.
Александр — таинственный отставной кавалергард, везущий последнее письмо казнённого декабриста.
Три человека, разных по происхождению и по судьбе. Но связанных одной целью — доехать до Сибири. Одной болью — потеря близких. И одной верой — что они делают правое дело.