Последний из рода Мирарин. Ветер с Ярмарского поля
Я вдохнул. Воздух обжёг горло – не тёплый, не морозный, просто чужой. Запах земли ударил в нос, а с ним – смолистый дух сосен. Смола. Я знал этот запах – отец приносил пропитанные смолой щепки для растопки. Здесь запах был гуще, старше. Кроны смыкались над головой, и в этом сумраке не было ни птиц, ни движения.
Я дёрнулся. Тело среагировало раньше рассудка – страх рванул мышцы, заставил приподняться на локте. И замер.
На моих коленях лежала Аврора.
Рыжие волосы разметались по моим бёдрам, лицо спокойное, почти безмятежное – если бы не бледность, разлившаяся по щекам. Голова безвольно покоилась на моих ногах. Я смотрел на её губы – посиневшие, сухие, – и ждал, что они шевельнутся. Ждал, что она дышит.
Я коснулся её щеки. Пальцы дрогнули. Кожа едва теплилась – не теплом, лишь намёком на него. Я отдёрнул руку. Потом коснулся снова – уже всей ладонью, пытаясь нащупать это тепло, удержать его, не дать уйти.
И тут – будь прокляты Шестеро – её ресницы дрогнули.
Я прижал её к себе и в тот же миг отдёрнул руки. Мои руки висели в воздухе, не зная, куда деться.
Веки дрогнули снова. Медленно, невероятно медленно они поползли вверх. И на меня посмотрели глаза цвета молодой хвои.
Я хотел провалиться. Исчезнуть. Сгинуть в Марловазе – куда угодно, лишь бы не увидеть в её глазах страх. Я ждал его. Готовился. Знал, что заслужил.
Радость?
Я не понимал. Не мог понять. Она смотрела на меня как прежде. Как будто ничего не случилось.
– Вини… – Голос сорвался в хрип, едва слышный. – Кх-кх… это ты?
Я не ответил. Слова рассыпались, стоило попытаться их произнести. Горло сжалось. Я только смотрел на неё – на её губы, на её глаза, на то, как она смотрит на меня, – и не мог поверить.
Ты меня слышишь?
Тишина.
Ни тягучего голоса, ни эха. Только шум ветра в сосновых кронах. Раньше он отзывался сразу – стоило лишь подумать. Теперь молчал. Я подождал ещё. Ничего.
– Винирион… посмотри на меня.
Аврора говорила с трудом – голос сипел, срывался на шёпот. Я не выдержал. Посмотрел. И тут же отвёл взгляд.
Не смел. Я гнал эту мысль прочь, но она возвращалась – назойливая, липкая. Стоило посмотреть на свои руки, и я снова видел их на её шее.
Она потянула ладонь к моему лицу. Я, не думая, взял её руку и прижал к щеке, проклиная себя за это. Её пальцы коснулись места, где раньше была повязка. Под кожей – гладкая, стянутая. Затянулось. Я не помнил, как. Не помнил, когда.
Я отпустил её ладонь. Аврора попыталась опереться на локоть, но тело не слушалось – она завалилась обратно, прижавшись щекой к мёрзлой земле.
– Я знаю, – прохрипела она, не пытаясь подняться. – Но я также знаю… что это был не ты.
Я хмыкнул. Горько, сухо.
Альтйор. Как же я ненавидел его. Пророчество. Себя. Лучше бы тьма забрала меня ещё там, на площади.
Издалека донёсся треск – кто-то наступил на ветку.
Дыхание участилось. Я огляделся, цепляясь правым глазом за каждую тень. Взгляд упал на камень – весь исписанный незнакомыми символами. Не раздумывая, я попытался встать, осторожно, чтобы Аврора не соскользнула с колен. Тело не слушалось. Я покачнулся, едва не упал, и в последний миг схватил её, увлекая за собой в тень валуна. Она слабо охнула, вжавшись лицом мне в грудь.
– Я вас и так видел.
Голос раздался совсем рядом. Спокойный, почти безразличный.
Я поднялся. Медленно, превозмогая дрожь, всё ещё прижимая Аврору к себе. Она слабо упёрлась руками мне в грудь, но я не отпустил.
Из-за камня я увидел его.
Худой человек в объёмном меховом плаще. Капюшон низко надвинут, лицо скрыто. Только несколько прядей выбились наружу – огненно-рыжие, яркие на фоне серого неба. Как кровь на снегу.
Янтарные глаза. Как у меня. Но в его – ничего. Ни света, ни тьмы. Пустота. Я вглядывался в эти глаза и не мог понять, что вижу. Не безумие. Не холод. Просто отсутствие. Как будто за ними ничего не было. Как будто там, где у людей душа, у него – выжженная пустошь.
– Мне неинтересно, как вы здесь оказались, – продолжал он. – Но, глядя на вас, могу предположить: вы скоро замёрзнете насмерть.
– Кто вы? – Голос прозвучал хрипло, сорванно.
Он чуть склонил голову, прислушиваясь к чему-то далёкому.
– А вправду, кто же я? – Вопрос прозвучал без интереса, как эхо. – Спроси у моря его истинное имя. Оно даст первое, каким его назвали, но не настоящее. Слушай – может, ответит. Может, нет.
Я слушал и не понимал. Безумец. Отшельник. Или что-то иное. Слова были странные, но не пустые. В них что-то было. Что-то, чего я не мог ухватить.
– Но если отбросить загадки, – он поднёс руку к шее, коснувшись чего-то под плащом, – моё имя сейчас Кальдирен.
Мелькнули две тонкие цепочки. На одной – кольцо с красным камнем, чистым, без изъяна. На другой – кольцо с золотисто-жёлтым свечением, и в глубине его, если приглядеться, угадывался вертикальный зрачок. Живой. Смотрящий.
Я непроизвольно потянулся к своему кулону и отдёрнул руку. Кулон был на месте – холодный, тяжёлый, – и от этого холода под рёбрами что-то сжалось.
– А если вспоминать дни давно утерянные, – продолжал он глуше, – то имя моё Кальдирен Мирарин.
Кальдирен Мирарин. Император из легенд. Мой разум отказывался это принимать. Самозванец. Сумасшедший. Но глаза… эта пустота… Я смотрел в них и понимал: он не лжёт. Не может лгать. Слишком пусто. Слишком тихо.
– А ваши имена? – спросил он. – Те, кого я вижу впервые за семьсот двадцать восемь лет.
Цифра упала обыденно, как снег. Семьсот двадцать восемь лет. Я не мог осознать. Не мог представить. Просто стоял и смотрел на него.
– Винирион Мирарин-Роквейн, – выдавил я.
Он посмотрел мне прямо в глаз. Не на лицо – куда-то глубже, сквозь кровь и плоть. Я напрягся, прижал Аврору крепче, но тут же ослабил хватку. Она судорожно вздохнула, но не отстранилась.
Его взгляд скользнул чуть выше, к моему лбу. На мгновение – едва уловимое – в уголках губ дрогнула тень. Не улыбка. Что-то похожее на узнавание. Исчезла.
– Много лет прошло с тех пор, как умерли все, кого я помнил, – проговорил он, – но твоё лицо, Винирион, напоминает мне очень далёкого предка. Имя его в вашей истории, верно, давно забыто.
Он перевёл взгляд на Аврору. Она почти спряталась за моей спиной, вжавшись в меня. Я чувствовал, как дрожат её пальцы на моей тунике.
– А ты похожа на другого знакомого. Угасшего ещё раньше. Но судьба любит совпадения. Имя тебе Аврора.
Тень усмешки снова тронула его губы и пропала.
– Моё предположение истинно. – Он опять посмотрел на нас обоих. – Глядя на вас, очевидно: вы скоро замёрзнете. С моей стороны было бы невежливо не предложить путь к моему… пристанищу.
Он запнулся на последнем слове, будто оно было чужим.
Я молчал. Аврора дрожала, губы посинели. Решение было очевидно.
– В твоём глазу, Винирион, я вижу страх, – добавил он, не оборачиваясь. – Значит, у тебя ещё есть то, что я давно утратил.
Он развернулся и пошёл. Медленно, не оглядываясь.
Аврора попыталась шагнуть следом – ноги подкосились. Я подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой, почти невесомой. Голова упала мне на плечо, дыхание – тихое, прерывистое.
Лес густел. Ветер становился злее – хлестал по лицу ледяными иглами, пробирал под плащ. Ноги подкашивались, но я не останавливался. Аврора на руках казалась тяжелее, чем была, и в то же время я не смел ослабить хватку. Я считал её выдохи. Каждый. Если считать, можно не думать о том, что будет, если они прекратятся.
Кальдирен шёл впереди. Ветер, казалось, не касался его. Фигура в меховом плаще двигалась ровно, бесшумно, как тень, скользящая сквозь снег.
– Ещё… долго? – выдавил я. Голос сорвался на хрип.
– Долго ли? – Он не обернулся. – Зависит от того, веришь ли ты в то, что ждёт впереди.
Я опустил взгляд на Аврору. Лицо бледное, почти прозрачное. Ресницы подрагивали, губы сжаты – даже во сне она боролась с холодом. Моя рука, недавно державшая тьму, теперь прижимала её к себе. Чудовище. Но пока я чувствую её дыхание, я не сдамся.
Кальдирен остановился так резко, что я едва не налетел на него. Он смотрел прямо перед собой, туда, где меж двух замшелых валунов уходила в лес обычная заснеженная тропа. Ничего примечательного.
Он небрежно махнул рукой – словно отгонял муху.
Воздух перед ним дрогнул. Из ничего заклубился туман – густой, белый, непроницаемый. Он не полз по земле, а возникал прямо из морозного воздуха, закручиваясь вопреки ветру. Мгновение – и перед нами стояла плотная стена, поглотившая свет.
Туман всколыхнулся, начал рассеиваться. Изнутри пробился слабый желтоватый свет – и погас. Перед нами открылся тёмный провал – каменные ступени, круто уходящие вниз, под корни деревьев.
Я замер.
То, что я видел, не поддавалось рассудку. Не просто укрытие. Не потайная дверь. Нечто иное – древнее, скрытое. Корнелий рассказывал о временах, когда императоры повелевали силой, недоступной простым смертным. О Камнях. О пророчестве. Тогда это были слова из старого свитка. Теперь я смотрел на подтверждение этих слов – и не мог отвести взгляд.
Кальдирен не просто знал путь – он создал его.
– Чего стоишь, – бросил он, не оборачиваясь.
Я пошёл за ним вниз по винтовой лестнице. Ступени уходили всё глубже. Воздух стал плотным, пахло сырой землёй и холодным камнем – скорее пещера, обтёсанная человеческими руками, чем подвал. Аврора тяжелела с каждым шагом. Она не шевелилась, дыхание едва угадывалось. Я прижимал её крепче, пытаясь укрыть от холода этого колодца.
Кальдирен остановился на площадке, где лестница делала поворот.
– Тебя это не удивляет, – заметил он с тенью любопытства. – Значит, то, что ты видел прежде, было страшнее.
Он махнул рукой. Пустые держатели на стенах засветились ровным желтоватым светом – бездымным, неживым. Не факелы. Нечто иное.
– И если это то, о чём я думаю, твои дела хуже моих.
Он снова повернулся и пошёл вниз. Впереди, в колдовском свете, открывался коридор – длинный, уходящий во мрак, с десятками тёмных дверных проёмов по обе стороны. Стены грубо выдолблены, кое-где проступали прожилки породы – здесь не заботились о красоте. Жильё по необходимости, не дворец.
Кальдирен остановился у начала коридора. Когда я, шатаясь, поравнялся с ним, он шагнул ближе. Его пальцы потянулись к моей шее, туда, где под туникой висел кулон. Замерли на волосок от ткани. Он закрыл глаза.
Кулон под одеждой вспыхнул – не светом, а тьмой. Чёрное сияние пробилось сквозь ткань, пожирая жёлтый свет. Тени сгустились. Коридор превратился в пасть бездны.
Дыхание перехватило. Я увидел её лицо. Её горло под моими пальцами. Нет. Лучше смерть.
Я рванул цепочку, сдёрнул через голову. Кулон – тяжёлый, холодный – с глухим стуком упал на каменный пол у ног Кальдирена. Тьма отступила.
И вместе с ней ушло всё. Я перестал чувствовать холод камня – только пустоту в груди. В левой глазнице засаднило, будто сама пустота напомнила о себе.
– Знаешь, невежливо выбрасывать хранимую тебе вещь тому, кого ты даже не знаешь. – Кальдирен открыл глаза. Пустота в них не дрогнула. Он наклонился, поднял кулон, повертел в пальцах. – И даже если эта вещь опасна, ты мог бы и не бояться того, о чём думаешь. Страх делает её сильной. Только твоя тень может стать тенью. Но также она может стать тем, что эту тень поглотит.
Он протянул кулон мне. Я отшатнулся.
– Ну что ж. Выбор за тобой. – Он смотрел сквозь меня. – Если, конечно, понимать, что такое выбор. Иллюзия пути в лабиринте, где стены возведены заранее? Миг колебания перед прыжком в пропасть, которая была твоей судьбой с начала? Или просто слово, которым слабые утешают себя, плывя по течению реки, не ими созданной?
Он замолчал. Потом добавил, уже отворачиваясь:
– Вам не помешает укрытие. Пройдите в девятую комнату по правой стороне. Ждите меня там.
Он пошёл назад, вверх по лестнице. Шаги гулко отдавались в тишине, пока не затихли.
Я двинулся по коридору, считая двери. Девятая справа. Тёмное дерево, грубые петли – толкнул плечом, дверь подалась со скрипом.
Комната просторная, почти пустая. Кровать с серым одеялом. Стул. Огромный стол, заваленный свитками. У дальней стены – шкаф с книгами от пола до потолка. В углу, у изголовья, витал слабый запах трав, давно высохших, – здесь когда-то жила женщина. Стены – грубый камень, холодный на вид. Но хотя бы не было ветра.
Аврора. Я осторожно опустил её на кровать. Она застонала, но не проснулась. Платье – мокрое насквозь, ледяное. В углу стоял платяной шкаф. Внутри – женские платья, все одного фасона, тёмно-бордовые, от лёгких до зимних.
Я выбрал самое плотное, шерстяное. Отложил. Пальцы дрожали, пока снимал с неё промокшую одежду. Быстро, почти не дыша, надел сухое платье. Оно оказалось великовато – рукава пришлось дважды подвернуть, подол укрыл её ступни с запасом. Она свернулась калачиком, непроизвольно ища тепло.
Я хотел уйти. Сесть на стул в углу, дать ей покой. Но когда отступил от кровати, её рука скользнула из-под одеяла и слабо, но цепко сжала край моей туники.
– Останься.
Голос – сонный, едва слышный.
Я замер. Смотрел на её бледное лицо, на тёмные ресницы. Остаться? Рядом с ней? После всего? Я осторожно попытался высвободить ткань.
– Винирион… прошу…
Голос сорвался в хрип, дыхание перешло в кашель. Но пальцы не разжались. В этом слабом пожатии было больше силы, чем в моих руках, державших меч. Она не боялась меня. Она боялась, что я не вернусь.
Мои пальцы замерли на её руке. Секунда. Другая. Я аккуратно, почти не дыша, высвободил ткань туники из слабой хватки. За спиной раздался тихий, сдавленный всхлип. Я не обернулся. Вышел. Плотно прикрыл дверь.
Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Я сжал кулаки – ногти впились в ладони, но боль не заглушала ту, что рвала изнутри.
Я брёл вперёд. Коридор сворачивал, раздваивался, возвращал к началу. Толкнул первую попавшуюся дверь. Кладовая. На грубой лавке – аккуратно сложенная одежда. Чёрная туника, чёрные штаны. Я переоделся, бросив мокрое на пол. Сухая ткань согрела тело.
Следующая дверь. Комната – почти как та, где осталась Аврора. Шкаф с книгами, стол, заваленный томами. Ни кровати, ни следов жизни.
Я опустился на стул. Взял первую попавшуюся книгу. Пожелтевшие страницы, незнакомые символы. Пролистал – ни слова не понял. Вторая, третья – то же самое.
Четвёртая поддалась. На обложке – светлодайские буквы, хоть и непривычного начертания: «Хроники Безумного Короля, или Как король Мирин погрузился в безумие».
Король Мирин. Кровь, которую я ношу.
Я открыл книгу. Взгляд зацепился за стихотворный фрагмент:
В летописях старых, в преданьях седыхО Трене, чей образ был скрыт от других,Как тень он являлся, чтоб с братом идти,Творцов мирозданья постигнуть пути.Но молот судьбы обрушился вновь –Угасла Ринии прекрасная любовь.И Мирин, король, утратив покой,Пошёл за запретной, ужасной чертой.Та сила, что разум травит,Которую сам Альтйор запретил,Его обезумевшее сердце пленила,И чаяньем власти ему заменила.Тогда над подданными, в замке глухом,Начал творить он невиданный глум.Светоносцы, могучи когда-то народ,В несчастных теневцев уйдут.Исчезла их плоть, их телесный закат,Остался лишь дух, что за форму дрожать был бы рад.Полупризраки, что не живы, не мертвы,Воплощённой тоски безобразные чревы.Но король, ослеплённый своей же мечтой,Решил завершить этот ужасный бой:«Солью свет и теневцев! – провозгласил он в тиши. –И род появится сильнейшей души!»Так гласит нам хроника о тех днях,О безумстве, о боли, о страшных грехах.О короле, что любовь потеряв навсегда,Превратил в Марловаз когда-то счастливые года…Я перечитал последние строки. Любовь потеряв навсегда. Я закрыл книгу. Слишком громко. Стук обложки о стол отдался в тишине – резко, будто раскололся камень под ногой.
– Как я вижу, ты не совсем послушал, – раздался голос за спиной.
Я вздрогнул. Кальдирен стоял в дверях. Он подошёл к столу, бросил на него кулон. Чёрный камень глухо стукнул о дерево.
– Похвально, что тебе интересны события давно минувших дней. – Он кивнул на книгу. – Но ответа на несказанный вопрос я не услышал. Почему ты покинул комнату, которую я указал?
Я молчал. Его взгляд изменился: пустота сменилась чем-то похожим на тлеющий уголь.
– Если это одна из причин, – он указал на кулон, – я слушаю остальные. И если я прав, мне придётся заставить тебя сделать то, чего ты избегаешь.
Я смотрел на камень. Отвращение. Желание. Ком в груди. Я не знал, чего хочу больше – схватить его или раздавить.
– Если боишься ноши, что сам надел, прими её сначала духом. – Он накрыл кулон ладонью и убрал в деревянный футляр под столом. – Потом – деянием. Он будет здесь. Когда пожелаешь.
Я повернулся к двери – к Авроре, – но остановился.
– Это вы составили пророчество?
– Если бы. – Лицо его не дрогнуло. – Что ты понимаешь под словом «пророчество»? Тогда я скажу, чьё оно.
Я начал произносить въевшиеся в память строки:
– «Соберутся камни мироздания – и засветят они у вечности тьмы…»
– Ничего подобного я не слышал и не произносил, – перебил он.
Значит, правда. Я заперт в чужом замысле. Слова, которые я повторял как молитву, слова, которые жгли меня изнутри, – они были не его. Чьи-то ещё. Кого-то, кого он боялся даже называть.
– Кто тогда это сказал?
– Имя его забыто. Упоминать здесь – всё равно что танцевать на костях. – Взгляд Кальдирена ушёл вдаль. – Придёт время. А пока…
Он протянул мне тяжёлый глиняный кувшин.
– Наполни себя и свою спутницу силами. Прежде чем тебе откроется истина.
Он открыл дверь, жестом приглашая выйти. Я пошёл за ним.
У комнаты Авроры он пропустил меня вперёд. Я вошёл. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.
Заперты. Вместе.
С кровати доносился тихий, приглушённый плач. Голос сорванный, слабый – она не могла кричать, только всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку. Аврора лежала спиной ко мне.
Я поставил кувшин на стол. Подошёл. Коснулся её плеча.
Плач оборвался. Она резко повернулась и бросилась ко мне, вцепилась в плечи, зарылась лицом в тунику. Пальцы сжали ткань так, что я не смог бы оторвать её, даже если бы захотел.
– Винирион… ты пришёл… – Голос сорвался в хрип, дыхание перешло в кашель. – Я… я так боялась… что ты не…
Она не договорила. Слова утонули в новых всхлипах.
Я не обнял её в ответ. Руки висели плетьми. Взгляд единственного глаза упёрся в стену за её спиной – в серый камень, в холодные тени. Только не на неё. Если посмотрю – сломаюсь. А ломаться мне нельзя.
Её тепло пробивалось сквозь тунику. Каждый всхлип отдавался у меня в груди. Я стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Боясь, что любое движение – и она исчезнет.
Но и не оттолкнул. Просто стоял, чувствуя, как она дрожит, как вжимается в меня, ища опору.
Глава 3
Дорин19 Драмела 970 года, ЛоронинПоместье встретило меня тишиной. Не ночной – когда слуги спят, а дом дышит во сне, – а иной. Мёртвой. Воздух стоял спёртый, пахло пылью и чем-то ещё – затхлым, будто тряпку долго держали в сыром углу. С моего отъезда прошло около месяца – разве что грязи на полу прибавилось. Я вдохнул и тут же пожалел: пыль осела на языке, горькая, как старая зола.
Я шёл по коридору, шаги гулко отдавались от голых стен. Картины исчезли. Остались только тёмные прямоугольники на выцветшей штукатурке – там, где рамы защищали камень от копоти. Где-то за этими стенами прошло моё детство. Теперь – склеп. Я провёл ладонью по стене. Холодная. Шершавая. Пальцы оставили светлые полосы на пыли.
Позади раздавался неровный стук костыля. Лорталь. Тащился за мной с того самого момента, как мы сошли с экипажа. Я не просил. Он не предлагал. Просто шёл следом. Тук-шарк, тук-шарк – по камню, потом по половицам, потом снова по камню. Этот звук ввинчивался в затылок.
– Ты всегда будешь ходить за мной? – бросил я через плечо.
– Пока ты не перестанешь вляпываться в дерьмо. – Голос ровный, почти скучающий.
Я не ответил. В конце коридора, у поворота к лестнице, висела единственная уцелевшая картина. Та самая, что я видел в первый день здесь, – женщина с рыжими волосами и девочка. Я замедлил шаг. Потом остановился. Ноги сами.
Мать. Аврора.
Мать улыбалась – так, как никогда не улыбалась при нём. Только при нас. Аврора жалась к её юбке, маленькая, ещё ничего не знающая. Я смотрел на сестру и чувствовал, как внутри что-то сжимается – туго, как мокрый ремень. Где она сейчас? Жива ли? Корнелий искал её где-то за морем, а я стоял тут и разглядывал её детское лицо. Там, на поле, я хотя бы знал, что делать. Здесь – только ждать. Ждать и смотреть на картину, как будто она могла что-то сказать.
– Долго стоять будем? – раздалось за спиной.
Я оторвал взгляд от картины и пошёл дальше. Не обернулся. Незачем было – я и так знал, что Лорталь смотрит. Он всегда смотрел.
Кабинет отца находился в восточном крыле. Тяжёлая дубовая дверь – приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.
Здесь всё осталось по-прежнему. Массивный стол у окна, кресло с высокой спинкой, шкафы с книгами и свитками. Пахло старой кожей и сухими чернилами. Я обошёл стол, провёл пальцами по столешнице. Пыль. Тонкий слой. Разбросанные пергаменты – счета, письма, распоряжения. Пробежал взглядом: старьё, ничего важного. Смахнул в сторону – веером разлетелись по полу, зашуршали, затихли.
Сел в кресло. Оно скрипнуло подо мной – резко, как будто протестуя. Откинулся на спинку, глядя в зашторенное окно. Ткань плотная, тёмно-зелёная, выцветшая по краям. Потянулся, отдёрнул. Пыль взметнулась в воздух, и я зажмурился, пережидая, пока она осядет.
За окном неуверенно озирался человек. Самаэль фон Лугус. Вертел головой, будто впервые оказался в этом дворе, и явно не знал, куда идти. Я отпустил штору и повернулся к Лорталю:
– Приведи его.
Лорталь кивнул и вышел. Костыль простучал по коридору, стих. Я остался один в кабинете отца. В кресле, которое когда-то казалось мне троном. Теперь – просто старая мебель. Как и всё в этом доме. Я положил ладони на подлокотники, чувствуя под пальцами потёртую кожу. Когда-то отец сидел здесь и решал, кого казнить, кого миловать, кого продать. Теперь я сидел здесь и решал, как вести войну. Разница была только в том, что я не собирался продавать сестру.
Дверь отворилась. Лорталь пропустил Самаэля вперёд и замер у порога, опершись на костыль.
– Господин Дорин. – Самаэль склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет. Голос спокойный, слова лились гладко, как заученные. – Рад видеть вас в добром здравии.
– Взаимно. Присаживайтесь.
Он опустился на стул напротив, оправил камзол. Синие глаза смотрели прямо, без вызова, с твёрдостью человека, привыкшего вести дела. Я отметил, как он сел – не на край, не вжавшись в спинку, а уверенно, будто этот кабинет был его собственным. Привычка. Или претензия.
– Перейду сразу к сути. На начальный этап кампании кланы совокупно выделяют пятьсот вальдталеров.
Я мысленно прикинул. Сто, может, сто пятьдесят человек. Жалованье, провиант, фураж, походное снаряжение – разойдётся быстро. Дальше – из своего кармана. Или из отцовского. Отец. Он всё ещё сидел под домашним арестом в этом же поместье. Надо будет навестить. Позже. Сейчас – не время.
– Исходим из того, что каждый клан снаряжает собственные отряды самостоятельно, – сказал я вслух.
Самаэль кивнул.
– Вопрос снабжения остаётся. Лоронин – остров. Связь с материком только по морю. Если после высадки мы не двинемся к Новосвету достаточно быстро, снабжение растянется по степи. Придётся ставить гарнизоны для охраны коммуникаций. А гарнизоны, господин Дорин, начнут съедать армию. Без сражений. Просто от распыления сил.
– Если двигаться не спеша, нас перебьют на равнине ярмарской конницей. – Я подался вперёд, чувствуя, как стол врезается в рёбра. – Медленно – значит никак.
Я замолчал, глядя в стол. Гарнизоны. Если не ставить – потеряем тыл. Если ставить – потеряем ударный кулак. Выход один. Я провёл пальцем по краю столешницы, чувствуя, как ноготь царапает дерево.
– В занятых городах будем опираться на местные элиты, – произнёс я медленно, выстраивая мысль. – Оставлять небольшие отряды – несколько десятков человек – только для связи между пунктами. Остальное – вперёд.
Самаэль чуть наклонил голову, обдумывая. Потом кивнул:
– Рискованно. Но иного, полагаю, не дано.
Он поднялся. Я остался сидеть. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то – не одобрение, не сомнение. Оценка. Он взвешивал меня, как взвешивал бы лошадь на торгу.
– Благодарю за откровенность, господин Дорин. Детали обсудим на совете.
Он вышел. Лорталь проводил его взглядом и перевёл на меня.
– Пятьсот, – сказал он. – Щедро.
Я смотрел на штору. Золото – не единственное, что заперто в этом доме.