Последний из рода Мирарин. Ветер с Ярмарского поля

– Жди здесь.

Я шёл через восточное крыло, и с каждым шагом внутри натягивалось всё туже. К двери, которую избегал с самого приезда. Из-под щели не пробивалось света. Тишина – я слышал собственное дыхание, слишком частое, слишком громкое. Сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль была тупой, далёкой.

Злость – она проще. Когда злишься, не думаешь. Когда злишься, не вспоминаешь. Можно просто идти вперёд и не разбирать, на кого эта злость – на него или на себя.

Отец был там. За этой дверью. Сидел в темноте. Надо было сделать это ещё в первый день, когда я вернулся и узнал, что матери больше нет. Но я не смог. Сбежал в свою комнату, заперся, а наутро уехал обратно, даже не взглянув на него.

Теперь бежать некуда.

Я толкнул дверь. Подалась без скрипа – петли смазали, видимо, недавно. Комната встретила полумраком и запахом старого дерева. Никаких украшений, никаких излишеств. Обычная спальня: кровать, стол, стул, платяной шкаф. Окно выходило в сад, серый свет сочился сквозь неплотно задёрнутую штору. На полу – тонкая полоса света, пыль в ней кружилась медленно, как будто нехотя.

Эдвин сидел на краю кровати, ссутулившись. Без привычного дорогого камзола, в простой тёмной рубахе, он казался меньше, чем я помнил. Плечи осунулись, шея втянулась. Услышав шаги, медленно повернул голову.

– Не ожидал, что сын навестит отца так скоро. – Голос ровный, но без прежней властной интонации. Скорее, устало. – Или вообще навестит.

Я не стал тратить слова на приветствия.

– Твои деньги. Сколько у тебя осталось?

Он усмехнулся – коротко, одними уголками губ. Улыбка вышла кривой, как трещина в старой чашке.

– У меня их нет.

Я ждал продолжения. Лжи. Увёрток. Привычной игры, в которой он всегда оставлял себе путь к отступлению. Но он молчал. Тишина затягивалась. Не отводил взгляда, не пытался оправдаться. Просто сидел и смотрел на меня – устало, без вызова. Я чувствовал, как в горле собирается что-то тяжёлое. Не слова. Просто ком. Я его проглотил.

Мой взгляд упал на его руки. Пальцы бездумно теребили что-то белое, смятое. Носовой платок. Женский, с кружевной каймой, пожелтевшей от времени. Ткань была несвежей – он теребил её давно, может, весь этот месяц, может, дольше. В углу виднелась монограмма – «Р».

Розалия.

Она вышивала его последней осенью перед смертью. Я помнил, как она сидела у окна с пяльцами и смеялась, что отец вечно теряет платки. А теперь он сидел здесь, тискал эту ткань грязными пальцами, и монограмма то появлялась, то исчезала в складках. Грязные ногти. Потрескавшаяся кожа. И этот платок – как единственное, что осталось.

Воспоминание ударило под дых. Тот день, когда я вернулся в поместье. Спешил в дом, предвкушая, как обниму её, как расскажу об успехах в Фольте. А вместо этого – отец на пороге. Его лицо, застывшее, как маска. Слова, упавшие, как камни: «Твоей матери больше нет». И больше ничего. Ни объяснений, ни подробностей. Я стоял тогда и смотрел на него, а он смотрел на меня, и между нами была пустота, которую мы оба не знали, чем заполнить.

А теперь он сидел здесь и мял её платок. Хранил его. Все эти годы. И мял – грязными пальцами, как тряпку, как будто имел на это право. После всего, что сделал. После того, как позволил ей умереть.

Я заставил себя вернуться в настоящее. Отец по-прежнему смотрел на меня. Он проследил за моим взглядом, замер. Пальцы сжали ткань крепче. Поднял голову, и я увидел его глаза. В них не было ни власти, ни расчёта. Только усталость. И что-то ещё – глубокое, затаённое на самом дне. Что-то, чего я не хотел видеть.

– Слишком много, чтобы быть счастливым, – проговорил он. Голос дрогнул, сорвался на шёпот. – Слишком много…

Я стоял и смотрел. Пальцы отца теребили платок, губы шевелились беззвучно. Впервые в жизни я видел его таким – и впервые не испытывал к нему ничего, кроме пустоты. И странной, колючей жалости, от которой хотелось отмыться. Жалость. К нему. К человеку, который продал сестру, предал мать, сжёг отца Авроры. Я не хотел её чувствовать. Но она была. Сидела где-то под рёбрами, как заноза.

Я развернулся и вышел, не произнеся больше ни слова.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

В коридоре было темно. Я прислонился спиной к стене и стоял так, чувствуя затылком холодный камень. Платок. Монограмма. «Р». Он держался за неё. Столько лет играл в политику, торговал дочерью, предавал – а держался за кусок ткани с её инициалами. Я не знал, что с этим делать. Простить? Забыть? Или просто уйти и не возвращаться – как тогда, после похорон? Я закрыл глаза. В голове было пусто. Только этот платок – белый, с монограммой – стоял перед внутренним взором. И пальцы отца, сжимавшие его. Грязные. Дрожа