Последний из рода Мирарин. Ветер с Ярмарского поля

Глава 4

Снег валил густой, тяжёлый, забивался за воротник. Едва карета замедлилась, я выскочил, поскользнулся, едва не упал. Кучер что-то крикнул вслед, но я не слушал. Снег хрустел под сапогами – сухо, коротко, – холод пробирал сквозь плащ, добирался до рёбер, до позвоночника. Я не чувствовал. Перед глазами стояла только дверь поместья.

Кармина стояла в дверях – тёмный силуэт на фоне жёлтого света. Лицо бледное, под глазами тени. Она держала спину неестественно прямо, словно боялась, что если расслабится хоть на миг – сломается. Я знал эту спину. Так стояла мать, когда отец уезжал надолго. Так стояла она сама, когда я уезжал в Фольт.

– Дорин, куда ты так спешишь? – Голос дрогнул, но она тут же выпрямилась ещё сильнее.

Кучер нагнал у порога, выдохнул паром, начал отчитывать за то, что выскочил на ходу. Я даже не обернулся. Его голос растворился в морозном воздухе, как пар.

– Сестра у себя?

Кармина посмотрела мне в лицо. Уголки губ дрогнули в тени горечи. Она молча посторонилась. Я вошёл. Тепло дома ударило в лицо, но не согрело. Здесь пахло воском и застоявшимся дымом.

Я прошёл коридорами, взбежал по лестнице. У двери Авроры замер. Ладонь легла на ручку – бронза обожгла холодом. Вдох. Толкнул дверь.

В комнате стоял серый сумрак. Окно заледенело, свет едва сочился сквозь морозные узоры. Вещи в беспорядке, присыпанные пылью. На подносе у кровати – нетронутая еда: хлеб зачерствел, суп затянулся.

А на постели – она.

Я помнил её другой – смешливой, вечно дёргающей меня за рукав, когда я приезжал на каникулы. Она ждала меня у ворот, высматривала из окна, бежала навстречу, спотыкалась – и смеялась. Смех у неё был звонкий, как колокольчик на ветру. А теперь – комок под сбитым одеялом. Острые плечи, поджатые колени, спутанные рыжие волосы разметались по подушке. Лицо бледное до синевы. Губы потрескались. Глаза открыты, но смотрели в никуда – в стену перед собой, не мигая.

В кулачке, прижатом к груди, она сжимала что-то белое. Край носового платка с вышитой буквой «Р».

Мама вытирала им глаза, когда я уезжал в Фольт в последний раз. Стояла на ветру, платок в пальцах мокрый от слёз. Она не плакала в голос – просто смотрела на меня и прижимала платок к щеке. Я тогда думал: надо подойти, обнять на прощание. Но кучер прикрикнул на лошадей, карета тронулась, и я не спрыгнул. Так и не обнял. Так и не попрощался по-настоящему.

Теперь платок был здесь, в побелевших пальцах Авроры. Взяла из маминых вещей. Или мать сама отдала. Я не знал. Но этот кусок ткани с вышитой буквой был единственным, что осталось от неё у сестры.

Мама. Мысль была тупой и далёкой, как боль в отмороженных пальцах. Её больше нет. Но перед глазами стояла не мать – сестра. Маленькая, сломанная, вцепившаяся в платок.

Половица скрипнула под ногой. Аврора вздрогнула всем телом – резко, судорожно, как от удара. Плечи сжались, руки дёрнулись к лицу, закрываясь, и платок заскользил по простыне. Она не закричала – просто сжалась в комок ещё сильнее, натянув одеяло до подбородка, и от этого безмолвного ужаса меня будто ударили под дых. Воздух вышел из груди разом, и я на секунду замер, не в силах шагнуть.

– Аврора... – прошептал я.

Она не ответила. Даже не моргнула. Только пальцы, сжимавшие платок, побелели. Костяшки выступили, как мел.

Я подошёл, коснулся её плеча – осторожно, едва касаясь. Ткань под пальцами была холодной. Она дёрнулась, как от ожога, и наконец подняла глаза. В них не было узнавания – только мутная плёнка страха. Потом что-то дрогнуло. Зрачки расширились, потом сузились. Она смотрела на меня, и я видел, как страх медленно отступает, уступая место чему-то другому. Не радости. Облегчению. Слабому, как вздох.

– Это ты, Дорин. – Голос хриплый, едва слышный. Как будто она давно не говорила.

– Да. Это я. Не бойся.

Я обнял её. Она была холодной, как лёд. Маленькое тело дрожало в моих руках, и я прижал её крепче, чувствуя, как острые плечи упираются в ладони. Платок оказался зажат между нами – я чувствовал его мягкую ткань плечом. Ткань пахла лавандой. Мама всегда пахла лавандой.

– Не бойся. Я сделаю всё, чтобы ты больше никогда этого не видела. Никогда.

Она не ответила. Только пальцы слабо вцепились в мой рукав. Я чувствовал их – холодные, цепкие, как утопающий за соломину.

Я посидел с ней ещё немного, гладя по спутанным волосам, пока её дыхание не стало чуть ровнее. Платок она так и не выпустила. Потом поднялся и вышел, тихо притворив дверь.

В коридоре было холодно. Камень стен пробирал сквозь плащ. Забрать её. Увезти отсюда. Но куда? В Фольт? Смешно. Обратно в общежитие, к соседям по комнате? Она не выдержит. Ей нужен покой, а не казарма.

Значит, Фольт – для меня. Доучиться. Встать на ноги. А потом – забрать её. Навсегда. Оставить отца гнить в его пергаментах.

Я не знал, сколько это займёт. Но я вернусь.

Я отлепился от стены и пошёл к кабинету.

Дверь распахнул без стука.

Он сидел за столом, склонившись над пергаментами. Перо скрипело по листу – ровно, без запинки. На мой приход даже не поднял головы.

– Отец. Как ты мог бросить её в таком состоянии?

Он не спросил об Авроре. Жива ли она. Плакала ли. Ест ли. Ничего.

Перо замерло на миг. Я видел, как пальцы, сжимавшие его, побелели. Как он чуть сильнее, чем нужно, надавил на лист – кончик пера дрогнул, оставив кляксу. Клякса расползлась по пергаменту. Он смотрел на неё секунду, потом перевёл взгляд на меня.

Я заметил то, чего не замечал раньше. На краю стола, у локтя, стоял поднос с нетронутой едой – такой же, как у Авроры. Хлеб зачерствел, суп затянулся. А в полуоткрытом ящике стола, прямо под его рукой, лежал край траурной ленты. Он не повязал её – просто спрятал в ящик, чтобы не видеть. Но и выбросить не мог.

Всё это мелькнуло за секунду и исчезло. Я не стал задерживаться на этом взглядом. Сейчас во мне говорил гнев. Не любопытство.

В его глазах стояло что-то мутное, размытое. Что-то, чего я не понимал и не хотел понимать.

– Ты ещё слишком мал, чтобы понимать, – голос ровный, но тише обычного. – Если бы ты это понимал, ты бы не задавал таких вопросов.

Перо снова заскрипело. Он не смотрел на меня – и, казалось, не смотрел и на лист. Просто водил рукой, чтобы чем-то занять пальцы. Скрип был ровный, однообразный, как звук мельничного жёрнова.

Я хотел, чтобы вместо матери умер он. Мысль пришла ясно и просто. Без стыда. Без сомнений. Просто факт, вставший перед глазами: он – здесь, живой, скрипит пером. Она – в земле. И если бы можно было поменять, я бы поменял не задумываясь.

– Если на этом всё, дай мне работать.

Я не ответил. Вышел, захлопнув дверь.

В коридоре прислонился спиной к стене. Холодный камень давил между лопаток. Внутри всё кипело – гнев, пустота, и под ними, глубоко, угли того обещания, которое я дал себе минутой раньше. Я вернусь. Я заберу её. Чего бы это ни стоило.

Сколько лет? Я не знал. Но я вернусь.

Глава 5

Тело помнило. Всякий раз, стоило подняться и сделать несколько шагов, горло сжималось – глухо, непроизвольно, – и комната плыла. Я садилась на край кровати и ждала, пока стены перестанут качаться. Они качались долго. Дольше, чем в прошлый раз. Я считала вдохи – один, два, три, – и с каждым становилось чуть легче. Потом тяжесть возвращалась. Усталость. Глухая, тянущая. Как после долгой болезни.

Пальцы не согревались. Я тёрла их о подол, дышала на них – не помогало. В комнате было не холоднее, чем вчера. Но знобило.

Платье висело мешком. То самое, что он надел на меня в первый день, – бордовое, шерстяное, с чужого плеча. Рукава я закатывала, лиф топорщился, и всякий раз, поправляя складки, я чувствовала себя так, будто украла чужую одежду. Других не было – только эти платья в шкафу, все одного фасона и не моего размера. Я провела ладонью по ткани. Грубая. Колючая. Пахла старым сундуком. Дёрнула рукав – слишком резко, ткань затрещала. Я замерла, разжала пальцы. Не хватало ещё порвать.

Он приносил еду. Лепёшки, вяленое мясо, кувшин с водой – ставил у кровати и отходил, не глядя. Я видела, как ввалились его щёки, как он отламывает себе самый маленький кусок, а миску пододвигает ко мне. Сказать «поешь» – значит услышать «я не голоден». Он спал у двери на стуле. Или не спал. Я слышала, как он ворочается. Слышала, как затихает. Потом снова ворочается.

Я пыталась считать дни. Сбивалась. Считала вдохи. Сбивалась. Считала трещины на потолке. Их было семь. Одна длинная, извилистая, как река на карте. Я смотрела на неё и думала: если досчитать до конца, всё кончится. Не досчитывала.

А потом я попыталась встать сама – и пол ушёл из-под ног. Комнату качнуло. Я бы рухнула, если бы не его руки. Он поймал меня у самого края кровати, ладони легли на плечи – твёрдые, надёжные. Но дрожали. Мелкой, частой дрожью – словно он держал не меня, а что-то, от чего хотел отдёрнуть пальцы, но не смел.

Он застыл. И я застыла вместе с ним.

Сквозь головокружение я вдруг ощутила всё разом: сухой, горьковатый запах – старая кожа и пепел, – тепло его груди сквозь тунику, частое биение сердца. Тепло. Настоящее. Я подалась к нему – не потому, что не держалась на ногах. Потому что от него шло тепло, а меня знобило. Могла бы выпрямиться, сказать, что всё в порядке. Но не стала. Просто осталась в его руках. Его пальцы впились в мои плечи – не больно, но крепко. Как будто он боялся, что я исчезну, если он отпустит.

Он поднял меня медленно, осторожно, донёс до кровати и опустил на одеяло. Руки соскользнули с моих плеч так, будто он возвращал то, на что не имел права.

– Отдыхай, – сказал он и вышел.

Я уткнулась лицом в подушку. Улыбка не сходила с губ. Сама. Я не звала её. Он держал меня. Не отдёрнулся. От этой малости внутри разливалось тепло – и зябкость отступала. Я лежала и чувствовала его руки на плечах – даже когда их уже не было.

К утру что-то изменилось. Я проснулась с незнакомой лёгкостью в груди. Тело ещё ныло, но тяжесть, давившая с самой площади, отступила. Отступила настолько, что я села и впервые за долгое время захотела просто встать и пройтись по комнате. Не потому, что надо. Просто захотела.

Он сидел за столом спиной ко мне. Пламя свечи дрожало, бросая тени на каменные стены. Перед ним лежала раскрытая книга. Я засмотрелась на его затылок, на жилы, напрягавшиеся при каждом перевёрнутом листе, и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь без причины. Просто потому, что он здесь. Что он не ушёл. Что он всё ещё сидит за этим столом, а не где-то там, в темноте.

– Прочтёшь вслух?

Он помедлил, потом кивнул, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, почти монотонно. Он читал, чтобы заполнить тишину. Но я слушала его – низкий, хрипловатый звук, заполнявший каменную нору. Этот звук был живым. Единственным живым в этих стенах.

Он читал о мальчике Эйдаре, который брёл по вечерней степи и увидел в траве свет, похожий на осколок луны. Из света появилась девочка с серебряными волосами, босая и замёрзшая. «Не бойся. Пойдём со мной. Я тебя не оставлю», – прочитал он.

Что-то дрогнуло внутри. Я вспомнила подвал, заброшенное поместье, дождь за стенами. Его плечо – твёрдое, единственная опора. Я тогда не знала, что будет дальше. Не знала, что он останется. Но он остался.

Дальше шла болезнь Эйдара. Селена бегала к знахарям, платила последними монетами. «Не трать силы понапрасну, – сказал ей умирающий отец. – Если Сханна зовёт меня, значит, так тому и быть».

Винирион запнулся. Голос дрогнул. Я не знала почему. На словах «авторитет его рос» он замолчал намиг, будто узнал что-то. Потом продолжил.

А потом явился странник, предложил исцеление за плату. Селена готова была заплатить собой. Эйдар приподнялся на локте с последним усилием: «Никогда. Слышишь? Никогда не плати собой за меня».

Я смотрела на сгорбленную спину мужа и думала: он ведь тоже не слушает. Тоже готов платить собой – и не принимает платы от меня. Он не позволял мне даже еду принести. Не позволял коснуться его. Он делал всё, чтобы я не платила. А я хотела. Хотела хотя бы чем-то.

Сказка закончилась тем, что Селена шагнула с лунного обрыва в солнечный свет и растворилась, встретив отца в Пустоте. «Дочка. Вот мы и вместе. Теперь навсегда».

Винирион закрыл книгу. Я молчала. В горле стоял ком. Я не хочу встречаться с ним в Пустоте. Я хочу здесь. Сейчас. Пока мы оба живы. Пока он сидит за этим столом, а я лежу на этой кровати, и между нами – только несколько шагов. И тишина.

И всё же временами, когда он делал резкое движение или наклонялся слишком близко, моё горло сжималось само – быстрее, чем разум успевал напомнить, что это он. Тело помнило пальцы на шее, помнило удушье. Этот страх жил во мне отдельно. Сам по себе. Он просыпался раньше, чем я успевала вспомнить, что это он. Я ненавидела этот страх. И каждый раз, когда Винирион замечал мою дрожь и отступал ещё дальше, мне хотелось крикнуть: «Это не ты! Это не из-за тебя!» – но слова застревали. Потому что это был он. И не он. А я не знала, как объяснить разницу. Может, и не нужно было объяснять. Может, нужно было просто ждать. Пока тело поверит тому, что уже знала голова.

Он вдруг поднялся из-за стола, замер, глядя на свою ладонь. Желваки на скулах заходили. Что-то происходило с ним – глубоко, куда мне не было хода. Я хотела спросить, но промолчала. Он вышел, не взглянув на меня.

Я осталась одна. Слова «Никогда не плати собой за меня» ещё звучали в ушах. Я закрыла глаза и увидела серебристую траву, лунный свет на воде и мальчика, снявшего с себя плащ.

Коридор уводил в темноту. Я шёл, не разбирая дороги. Её плечи всё ещё были под моими пальцами – тёплые, хрупкие. Там, в прошлый раз, когда я поймал её у края кровати. Я не имел права касаться. Знал – и всё равно поймал. Пальцы помнили тепло. Пальцы помнили всё.

Я попытался вслушаться в тишину внутри. Раньше там звучали голоса. Один – вкрадчивый, искушающий. Другой – тёплый, защищающий. Теперь – ничего. Пустота. Сколько я ни звал – ни Альтйор, ни Драмела не отзывались. Я подождал. Ничего. Только шаги – мои собственные, гулкие, отскакивающие от стен.

Кулон. Мысль вспыхнула. Он забирал всё. Выпивал страх, гнев, боль. Оставлял холод и ясность. С ним я был никаким. Но не тем, кто разрывает себя на части. Я остановился. Прислушался к себе. Под рёбрами было пусто. Не холодно. Просто пусто.

Ноги сами принесли меня к комнате. Той самой, где Кальдирен убрал камень в футляр под столом. Я не был здесь с того дня.

Футляр лежал на столе. Тёмное дерево, простые петли. Пыль ещё не успела осесть. Я стоял и смотрел. Пальцы дёрнулись, коснулись крышки – и отдёрнулись. Снова коснулись. Замерли. Я чувствовал под пальцами дерево – гладкое, тёплое. Оно нагрелось от моей кожи.

Оно поможет. Оно сделает меня чудовищем. Я и так чудовище. Оно даст покой. Оно заберёт всё. Я стоял и слушал себя. Один голос говорил – возьми. Другой – не смей. Я не знал, какой из них мой.

Пальцы легли на крышку. Я открыл футляр.

Камень лежал в тёмном бархате. Чёрный, гладкий, холодный – я знал это ещё до того, как коснулся. Моя ладонь сомкнулась на нём, и холод хлынул вверх, к запястью, к локтю, к плечу – родной, знакомый, вымывающий всё лишнее. Страх за неё. Вина. Воспоминание о том, как она смотрела на меня снизу вверх, когда лежала в моих руках. Всё отступало, сворачивалось, таяло.

Оставался холод. Покой. Пустота. Я выдохнул. Впервые за долгое время дышалось легко.

Мир качнулся. Комната поплыла, стены выгнулись, и тьма – не моя, чужая, древняя – потянулась из камня, окутывая сознание. Я не сопротивлялся.

Я ждал Альтйора. Ждал, что тьма снова заговорит – вкрадчиво, насмешливо, как всегда. Что красный глаз вспыхнет из ниоткуда и предложит силу, власть, забвение. Я был готов. Почти хотел этого – потому что знакомый голос, даже вражеский, лучше глухой, звенящей пустоты.

Но тьма не пришла.

Вместо неё изнутри ударил свет. Ослепительный, белый, как снег на солнце. Он хлынул из моей груди, заливая комнату, стирая тени, и я зажмурился – единственный глаз не выдержал. А потом почувствовал тепло. Внутри. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер, мягкое, живое, и с ним пришло странное, забытое чувство – словно кто-то держал меня. Не руками. Чем-то большим.

Тепло поднималось выше – к плечам, к затылку. И наконец я ощутил её позади. Не увидел – ощутил. Как ребёнок, который знает, что мать стоит за спиной, даже не оборачиваясь.

Её руки легли на мои плечи. Она обняла меня – и в этом объятии было столько покоя, что я покачнулся. Земля ушла из-под ног. Я парил в чём-то светлом, и она держала меня, не давая рассыпаться.

«Я вижу, вы у моего правнука».

Голос прозвучал не в ушах – глубже. Тихий, как шелест листвы, и в то же время – как эхо в огромном зале.

«Правнук?» – мысль мелькнула прежде, чем я успел осознать. Кальдирен.

«Спроси у него про голос тьмы. Назови ему имя. Альтйор».

Альтйор. Я повторил про себя. Слово было чужим, древним, но ложилось на язык так, будто я знал его всегда. Значит, Кальдирен не так бесстрастен, как кажется.

«А тот, другой... – она помедлила, и в её голосе мелькнула тень, – его голос ты больше не услышишь».

Я хотел спросить: «Как? Почему?» Но в этот миг боль пронзила грудь – резкая, ослепляющая, будто кто-то провернул клинок в сердце. Я задохнулся, согнулся, и свет погас разом, как задутая свеча.

Тишина. Пустота.

Я открыл глаз. Вокруг – полумрак. Знакомые стены. Я стоял в комнате Авроры. Не помнил, как вышел. Не помнил, как надел кулон. Но вот я здесь.

Кулон висел на шее. Холод камня струился по телу. Теперь он был ровным, спокойным. Не отнимал чувств. Делал их тише.

Она лежала на кровати, свернувшись. Одеяло сбилось, она прижимала его к груди, уткнувшись лицом в грубую шерсть. Дышала ровно, тихо. Ресницы чуть подрагивали во сне.

Я смотрел на неё. Что-то внутри дёрнулось – глупое, невозможное. Зависть. К одеялу. Оно просто лежало, обнимало её в ответ, давало тепло – и не боялось. Не боялось навредить. Просто делало то, чего я не мог.

«Будь ты скверной, – голос прозвучал в голове, тот самый, тёплый, – стала бы она вот так?»

«Но если я причиню ей боль?» – спросил я не её. Ту, что обнимала меня в видении. Ту, что жила во мне.

«Если бы ты был опасен, я бы не позволила тебе быть здесь».

Я подошёл к кровати. Протянул руку и коснулся её щеки. Осторожно. Едва касаясь. Кожа была тёплой, чуть влажной от сна. И как только мои пальцы легли на скулу, её рука тут же накрыла мою. Во сне. Не просыпаясь. Прижала мою ладонь к своей щеке и замерла.

Я застыл. Её пальцы были холодными. Но держали крепко.

Она медленно открыла глаза. Вздрогнула – не от страха, а от неожиданности. Я был здесь. Рядом. После всех этих ночей, когда я спал у двери или не спал вовсе. Она смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло удивление – а потом что-то ещё. Что-то, от чего я почти сделал шаг назад. Почти.

Она прижала мою ладонь крепче и потёрлась щекой о пальцы. Медленно, не сводя с меня глаз. Я чувствовал её кожу – тёплую, гладкую. Чувствовал, как она дышит. Как смотрит.

Я не ушёл.

Она потянула меня к себе – мягко, но настойчиво, и я поддался. Не сразу. Сначала замер, всё ещё ожидая от себя самого привычного бегства. Ничего не произошло. Тогда я медленно, неуверенно стянул сапоги и опустился на край кровати. Потом лёг – поверх одеяла.