Иней на стыках: Подземный город

Глава 1

Здесь не было рассвета. Свет включался по расписанию — мягко, не резко, будто кто-то медленно поворачивал рубильник. Луиза давно привыкла к этому: глаза открывались за минуту до того, как лампы набирали полную мощность, будто тело само подстраивалось под ритм бункера.

Она посмотрела на часы. 6:30.

Тихо, стараясь не разбудить Марка, Луиза села на край кровати, потянулась. Встала, набрала воды из крана — тонкая прохладная струйка, ровно столько, чтобы умыться. Плеснула на лицо, проморгалась. Набрала ещё — в небольшую алюминиевую кастрюльку, поставила на конфорку. Чай. Ароматный, листовой. За запасами в бункере следили хорошо, и это всё ещё казалось роскошью, хотя они жили здесь уже несколько месяцев.

Квартира была небольшой, но добротной. В прихожей — узкий коридорчик, крючки для одежды, полка для обуви. Сразу за ним — кухня: обеденный стол на четверых, два стула и скамья, мягкий диван у стены. На столе — чистая скатерть, которую Луиза постирала вчера и повесила сушиться над батареей. На полке под имитацией окна стояли два стакана с ложками и сахарница.

Луиза прошла дальше. Душевая и туалет — за пластиковой перегородкой, чисто, уборку они с Марком чередовали через день. Рядом, в углу — лоток Шмыги. Луиза машинально проверила: чистый, Марк менял наполнитель вчера вечером. Кот любил порядок не меньше людей.

Дальше — детская. Леон ещё спал. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и тёр щёки кулачками во сне, чуть улыбаясь. «Мой маленький малыш», — подумала Луиза и остановилась в дверях, не заходя, чтобы не разбудить.

А Шмыга уже не спал. Он сидел в своей коробке с одеялами рядом с кроватью Леона — пушистый, тёплый, с аккуратно расчёсанной шерстью. Луиза сама его недавно помыла: кот ворчал, но терпел, потому что знал — после этого Леон будет гладить его без остановки, и можно будет свернуться у мальчика под боком и спать сколько хочешь.

Луиза улыбнулась, глядя на эту картину. Она вспомнила тот вечер, когда они впервые устроили Шмыге настоящую «баню» в тазике — Марк держал, Луиза мыла, а Леон стоял рядом и командовал: «Аккуратнее, он же котик!» Кот тогда смотрел на них с таким оскорблённым достоинством, будто не мог поверить, что с ним так поступают. А потом, когда его вытерли и завернули в полотенце, он сразу пошёл к Леону, уткнулся носом в его плечо и замурчал. С тех пор он всегда первым делом шёл к мальчику.

Теперь Шмыга сидел в коробке, чуть поджав лапы, и внимательно следил за дверью, будто охранял сон Леона. Иногда он вытягивал лапу наружу — Леон говорил, что это значит «я тут, всё в порядке».

Иногда к Леону приходила Кристен. По правилам бункера дети перемещались между уровнями только в сопровождении: родитель или охрана. Но если ребёнок оставался с проверенным, добросовестным человеком — родственником, знакомым семьи, — разрешение оформлялось без проблем.

Луиза и Марк прошли эту проверку сразу, и Кристен не вызывала никаких вопросов: аккуратная, вежливая, никогда не опаздывала, всегда возвращалась вовремя. Они сидели с Леоном в детской, рисовали, иногда играли в настольные игры, которые удалось сохранить из старой жизни. Шмыга обычно ложился между ними и засыпал, будто хотел, чтобы они никуда не делись.

Луиза вернулась в спальню. Марк ещё спал — его смена начиналась в 8:30, и он мог позволить себе ещё час. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, дышал ровно и тихо.

Их комната была самой тёплой во всей квартире, и Луиза старалась сделать её уютной и домашней. Кровать крепкая, с матрасом и одеялом. Два комода для вещей, тумбочка у изголовья. На стене — имитация окна: световая панель в деревянной раме.

Луиза сама сшила шторки — светло-зелёные, с мелкими цветочками, повесила их на тонкий карниз. Под рамой на полке — искусственные цветы в небольшой фаянсовой вазочке. Луизе было важно, чтобы в комнате было что-то живое. Хоть такое. Чтобы глаза отдыхали от серого бетона. Чтобы было за что зацепиться взглядом, когда просыпаешься.

Вода в кастрюльке начала закипать. Луиза вернулась на кухню, достала заварочный чайник — глиняный, тяжёлый, с чуть шероховатой глазурью. Насыпала заварку, залила кипятком. Накрыла полотенцем, чтобы настоялся.

За стеной тихо гудела вентиляция. Ровный, привычный звук — сердцебиение бункера. Луиза прислушалась, как делала каждое утро: гул ровный, без щелчков, без перебоев. Всё в порядке.

Она села за стол, обхватила ладонями керамическую кружку с горячим чаем и смотрела, как пар поднимается к потолку. Тепло растекалось по пальцам. За пределами бункера, наверху, стоял тот же мороз, что и тогда, когда всё началось. Но здесь, в этой маленькой квартире, было тихо, тепло и уютно.

Луиза сделала глоток и закрыла глаза.

Рядом лежал её личный дневник — бордовый, новый, Марк подарил. Старый она уже исписала. Луиза открыла его и записала:

«Доброе утро. День только начинается. Сегодня заказ на пошив пуховиков, скоро привезут материалы. Я уже познакомилась с некоторыми жителями — тут в основном пожилые и взрослые. Детей я видела около тридцати. Я тогда в магазин ходила, а у них как раз урок был — про безопасность. Мы с Марком теперь сами готовим завтраки, обеды, ужины. Мне это привычнее: когда руки заняты, мысли не крутятся по одному и тому же кругу. Всё началось с Эшли. Я заметила, что её кофта совсем протёрлась на локтях, и связала ей новую — с тем самым узором, который помнила с детства. Пряжа была грубоватой, но вязка получилась плотной, будто щит. Эшли сперва растерялась, а потом надела и провела ладонью по рукаву. „Спасибо" прозвучало в коридоре так отчётливо, будто каждое слово легло на пол тяжёлой тенью. А вечером она принесла узелок — молоко, яйца, хороший кусок мяса. Не как плату, а как ответ. Так между нами и пошло: не сделка, а уважение. В бункере это держится крепче любого договора».

Луиза дописала в дневнике последнюю строчку, закрыла его и убрала на полку. Допила чай, накрыла на стол. Время шло, и вскоре Марк уже проснулся.

— Доброе утро, дорогая, — тихо сказал он, поцеловал Луизу в щёку и ушёл в душевую.

Луиза отправилась будить Леона. Мальчик сонно потёр глаза, зевнул, а потом улыбнулся — будто даже утро становилось светлее от этой улыбки.

На завтрак сегодня был омлет, булочки и чай. Шмыга уже крутился у ног, кончик его хвоста подрагивал от нетерпения. Луиза насыпала ему корма, а сверху добавила немного варёной кукурузы и кусочек варёного мяса.

— Ну, не ворчи, ты и так знаешь, что тебя любят, — шепнула она. Кот фыркнул, будто принял это как должное, и тут же уткнулся в миску.

Марк тем временем доел, надел рабочую форму — тёмно-серую, с нашивкой службы жизнеобеспечения — и подошёл к Луизе.

— Сегодня на 35-м что-то с вентиляцией, — негромко сказал он. — Могут звать вниз.

Луиза поняла его.

— Будь осторожен, — только и сказала она, чуть крепче сжав его рукав.

Он улыбнулся, обнял её.

— Обязательно.

И вышел. Дверь тихо щёлкнула за ним.

Луиза собрала Леона в школу: тёплая кофта, альбом, пропись.

Леон поправил рюкзак — тот был чуть великоват, лямки съезжали, и он привычно подтянул их, прижав альбом к груди.

— Всё, я готов, — серьёзно сообщил Леон, глядя на маму.

Она поправила ему воротник, улыбнулась.

— Тогда пошли. Сара уже ждёт.

Они вышли в коридор и направились в класс. Мимо шёл Лукас с ящиком овощей и зелени.

— Доброе утро! — сказал он, улыбнувшись.

— Я разношу продукты по квартирам, где живут старые люди и те, кто не может выходить сам, — добавил он.

— Ты молодец, — ответила Луиза. — Мы идём на занятия, — улыбнулась она.

— Лукас, приходи сегодня в гости! — крикнул Леон. — Будем рисовать!

Лукас кивнул, подмигнул и пошёл дальше.

Луиза проводила Леона до двери класса, дождалась, пока он войдёт, и помахала ему рукой. Она уже собиралась уйти к себе, когда в коридоре появилась Сара.

— Привет, дорогая, как дела? — спросила Сара.

— Всё хорошо, — ответила Луиза. — Мы постепенно привыкаем к новой жизни. У меня есть работа — я швея, и это всегда пригодится.

— Это точно, — кивнула Сара. — Я тоже привыкаю к своей роли учителя. У меня в классе десять детей от шести до десяти лет. Мы учим их разным вещам: что такое холод, как правильно одеваться, как вести себя.

Сара немного замялась, словно хотела сказать что-то ещё, но затем продолжила:

— Сегодня, например, мы обсуждали, можно ли есть снег. Я объяснила, что это опасно, потому что может привести к простуде. Дети сначала не соглашались, но потом поняли. Мы договорились, что снег можно только смотреть и трогать, но не есть.

Луиза улыбнулась:

— Теперь они точно не забудут.

— Надеюсь, — сказала Сара. — Мы также учим их застёгивать куртки, не терять перчатки и соблюдать правила в бункере. Например, не шуметь на переходах и не бегать по лестницам, если свет мигает. Нужно остановиться и подождать. Я стараюсь объяснять это так, чтобы дети чувствовали себя в безопасности и не боялись.

— Я понимаю, — тихо сказала Луиза. — Это действительно важно. Здесь дети, которые родились в бункере, не знают, что находится наверху.

Сара кивнула, словно для неё было важно, чтобы её поняли.

— У нас хорошо оборудованы школы, — продолжила Сара. — Дети разделены по возрастам. Моя Кристен ходит к мистеру Тони, который до катастрофы был учителем. Он ведёт группу детей одиннадцати–тринадцати лет. Он хороший человек.

— Я познакомилась с воспитателем группы для детей от трёх до пяти лет — Клейси Кларк. Она добрая женщина и отлично справляется, — добавила Луиза.

— Да, да, — ответила Сара, улыбаясь. — А вот Эндрю учит детей с четырнадцати до семнадцати лет. Он занимается с ними основами счёта и фермерством. Он волевой и грамотный, знает толк в выживании.

— Я рада, — сказала Луиза. — Сара, увидимся позже. Мне нужно бежать, заказы ждут.

— Конечно, иди, — Сара мягко коснулась её плеча. — Увидимся позже.

Сара улыбнулась, развернулась и скрылась за дверью класса.

Луиза постояла секунду, кивнула сама себе и пошла к лестнице.

Луиза закрыла за собой дверь и на секунду просто постояла. Тишина была не звенящей, а нормальной, домашней: никто не ждёт, что ты прямо сейчас сорвёшься и побежишь. Можно выдохнуть.

В зеркале мелькнуло её лицо. Она поправила волосы. Кудрявые. Пряди тёплые, светлые, как кусочек солнечного дня. Кожа здоровая. В глазах блеск. Она стала увереннее, спокойнее. Луиза улыбнулась сама себе. И отправилась шить.

На столе лежали отрезы: плотная серая ткань для пуховика, кусок оливкового брезента на усиление локтей и плеч, полоса грубого трикотажа для манжет.

Всё не новое, но добротное. На полке привычно стояли катушки: чёрные, синие, одна коричневая — под цвет брезента. Рядом сантиметровая лента, ножницы с чуть стёртыми насечками, иглы в коробочке. Всё там, где должно быть.

Выкройка уже лежала сверху, углы прижаты обрезками ткани. Луиза достала мел, провела линии по ткани — чётко, без размашистых штрихов: лишний расход нельзя. Первый заказ — пуховик. Потом куртка, потом рукав на ремонт. Мерить, кроить, шить.

Машинка стояла тут же — добротная, надёжная, тянет ровно, без рывков. Луиза проверила нить, прокрутила колесо. Первая строчка пошла легко, стежки легли ровно, один к одному.

Между строчками делала короткую паузу, проверяла, не морщит ли ткань, и, если надо, чуть подтягивала. Потом снова вперёд, ровно, до края детали. Когда дошла до места под молнию, остановилась, прикинула, как ляжет планка, и поставила пару булавок.

А потом взялась за пуговицы. Наметила точки мелом, ровно по разметке, чтобы не перекашивало. Пришивала вручную, стежок к стежку, крепко, но без перетягивания. Узелок делала маленький, прятала под пуговицу.

За стеной день тускнел, а на столе уже не куски ткани, а почти готовые детали: спинка с простроченными швами, рукава с укреплёнными локтями, капюшон с кулиской.

Марк продолжал свою работу. Он тщательно проверял вентиляционные системы, внимательно осматривал все стыки. В коридоре стоял запах пыли, старой смазки и озона, как будто где-то тихо потрескивали контакты. Воздух здесь был густым и неподвижным, словно сам бункер лениво дышал через узкие щели.

Марк передвигался по узкому техническому коридору, касаясь плечом холодного металла. Он цеплялся за металлические скобы, подтягивался и изо всех сил вытягивался, чтобы заглянуть под вентиляционный короб.

Его пальцы быстро покрылись серым налётом, который не смывался даже после нескольких попыток с мылом. Зажав карандаш в зубах, он обеими руками проверял крепления, дёргал детали и слушал глухие звуки металла.

Он делал схемы, аккуратно рисуя карандашом на бумаге. Линии ложились ровно, словно он упорядочивал хаос. В журналах появлялись чёткие записи: давление, температура, места с возможными дефектами.

Марк быстро нашёл общий язык с бригадой. Одни были пожилыми, с усталыми, но внимательными глазами, другие — молодыми, торопливыми, но старательными. Он внимательно слушал, наблюдал и запоминал, кто на что способен. В целом, это были нормальные люди.

Но был и Отто Крейс.

Пожилой, жилистый, с поджатыми губами и взглядом, будто говорящим: «Я это уже делал, когда ты ещё пешком под стол ходил». Он работал в бункере с самого начала и считал, что никто не делает всё правильно. Особенно новичок, который появился невесть откуда и сразу начал лезть в технику.

— Зачем ты так затянул? — спросил Отто, наблюдая за Марком, который затягивал крепление на 35-м этаже. — Если перетянешь, сорвёшь резьбу. Здесь не наверху, запчастей нет.

— Знаю, — ответил Марк, не отрываясь от работы. — Чувствую.

— Чувствует он, — фыркнул Отто. — Молодёжь. Всё на интуиции, а потом клапан заклинит.

Марк промолчал. Он проверил детали, затянул крепления и снова перепроверил.

Только когда стрелка манометра остановилась на нужном значении, он с облегчением выдохнул.

Отто наблюдал за стрелкой, хмыкнул и молча ушёл.

К концу смены Марк с трудом разогнулся. Его спина ныла, пальцы были в ссадинах, а под ногтями въелась серая пыль, ставшая частью его рук. Сняв перчатки, он сунул их в карман и медленно пошёл к лестнице. Ему хотелось домой, сесть и просто посидеть в тишине.

Марк вернулся домой к Луизе.

Она приготовила рис на пару, гуляш и отварную морковь. Порции небольшие, но всё было аккуратно разложено по тарелкам — рис пышный, гуляш ароматный, морковь яркая. Пахло так, что Марк остановился в дверях на секунду, просто вдохнул.

— Ну наконец-то, — Луиза обернулась, вытирая руки. — Я уже думала, ты там ночуешь.

— Отто Крейс, — сказал Марк вместо ответа и сел за стол.

— Опять? — Луиза нахмурилась, но с улыбкой, как будто уже привыкла.

— Затянул крепление — ему мало. Переделал — всё равно мало. Я ему, знаешь, что сказал? «Чувствую». Ты бы видела его лицо.

Луиза фыркнула, подавая ему воду.

— Чувствует он. Отто, наверное, чуть не задохнулся.

— Почти, — Марк усмехнулся. — Но стрелка встала ровно, и он молча ушёл. Это у него значит — победа.

Луиза посмотрела на его руки — серые под ногтями, ссадины на костяшках. Потрогала его запястье, тихо, без слов, и вернулась к своему месту.

— Спина?

— Спина, — кивнул Марк. — Но ты меня кормишь, так что переживу.

В углу комнаты Леон рисовал с Лукасом. Оба склонились над листом, локти врозь. Лукас что-то объяснял, водя пальцем по рисунку. Леон пыхтел, зачёркивал, переделывал. Шмыга сидел рядом на краю кровати, поджав лапы, и мурчал — ровно, негромко, как маленький моторчик.

— А тут, кстати, у нас успехи, — Луиза кивнула в их сторону. — Лукас учил Леона кружочки рисовать. Тот так старался — язык высовывал.

Марк оглянулся. Леон именно сейчас высовывал язык от усердия, полностью поглощённый своим шедевром.

— У тебя талант, сынок, — сказал Марк.

Леон не обернулся. Только махнул рукой — не отвлекай.

— Вот видишь, — Луиза тихо засмеялась. — Художник. Ему некогда.

Вдруг раздался стук в дверь.

На пороге появилась Сара, держа в руках корзинку с тремя яблоками.

— Привет, — поздоровалась она.

— Проходи, — ответила Луиза, улыбнувшись и освобождая место за столом.

Они выпили чаю и поболтали о своём, о женском. Марк сидел рядом, почти не слушая их разговор, но это было даже к лучшему: тихие голоса, ароматный чай и мурлыкающий кот создавали уютную атмосферу.

Когда Сара собралась уходить, Луиза собрала чашки и вытерла стол.

Мальчишка уснул прямо над альбомом.

Марк отнёс Леона обратно в постель и укрыл его.

Шмыга мгновенно запрыгнул на кровать и свернулся в клубок. Луиза погасила свет.

Наступила тишина.

Пока подземный город спал, на шестом этаже горел свет.

Вивьен и Карина сидели в кабинете — журналы, папки, две кружки остывшего чая. Обсуждали ремонт в столовой. Столы покрасить, стулья обтянуть тканью — свежей, не той, что протёрлась до ниток.

Старую духовку — заменить. Поставить ещё одну, новую. Вытяжку поменять — старая гудела так, что Хелен не слышала собственного голоса.

Вивьен сверилась со списком. Провела пальцем по строкам — материалы, люди, сроки. Всё ли хватает?

— Так, — сказала она. — Завтра группа во главе Хариса и Тими выходит на поверхность. Десять километров — склад. Там материалы, еда, одежда. Всё, что смогут унести.

Карина кивнула, делая пометку в журнале.

— Хорошо. Благо сейчас минус сорок — пройти ещё можно. Метели нет.

— Пока метели нет, — повторила Вивьен. — Задание Марку и его команде — пусть выйдут, проверят ветрогенератор. Расчистят всё, что намело. И ещё: моя охрана установит зонд над бункером. Отец его четыре года разрабатывал. Четыре года чертил, считал, собирал, тестировал. Температура, давление, состав воздуха, радиационный фон — всё, что нам нужно знать о поверхности. Без него мы вслепую.

Карина подняла глаза.

— Зонд — это серьёзно. Сколько людей нужно на установку?

— Сколько скажут — столько и будет. Но строго в тёплых костюмах. Все. Без исключений. — Вивьен посмотрела на Карину. — Это не просьба.

— Принято, — ответила Карина.

Вивьен откинулась на спинку стула.

Бункер спал — тысячи людей, каждый в своей комнате, каждый в своём сне.

Ровно шесть тридцать. Харис стоял у двери, и даже в двойных перчатках пальцы уже ныли. Он проверял снаряжение с механической точностью: любое сомнение сейчас было роскошью. Тими держался рядом — молчаливый, собранный, привычный до скрипа в костях.

Группа — шестеро. Не просто крепкие мужики, а те, кто знал: здесь сила — не в мышцах, а в том, чтобы не сломаться на десятом километре. Рюкзаки громоздкие, тяжёлые, ремни врезались в грудь и пояс. У каждого — лыжи, термос, верёвка, фонарь, запасная одежда, аптечка. Поверх — утеплённые костюмы, толстые, будто бронированные: холод не должен был пролезть ни единой щелью. Лица скрывали маски — только узкие прорези для глаз. Сани — две штуки, намертво привязанные к рюкзакам. Готовились тащить столько, сколько выдержат.

Харис обвёл группу взглядом — коротко, без лишних эмоций. Ему нужно было увидеть не покорность, а готовность, и он её находил.

— Десять километров на север, — голос Хариса звучал жёстко, без прикрас. — Склад — бывший логистический центр. Стоит на возвышении, его не завалило. Двери стальные, но замок я знаю. Внутри — материалы, еда, одежда. Берём столько, чтобы ноги не подломились на обратном пути. Лишний вес здесь не жадность — это приговор.

Тими щёлкнул кнопкой рации — короткий писк отозвался в ушах, как удар хлыста. Связь есть. Он сунул рацию во внутренний карман и кивнул: «Всё чисто».

Охранник набрал код — глухой щелчок прозвучал почти издевательски буднично. Дверь с натужным скрежетом поползла в сторону, не желая выпускать людей в эту белую ярость.

Холод ударил — не как воздух, а как твёрдое, плотное нечто, что вломилось в лёгкие и застряло там намертво. Маски мгновенно покрылись инеем, превращая мир в слепую пелену, где даже собственная рука казалась чужой.

Снаружи царила злая пустота. Небо и земля слились в единую мутную массу — без горизонта, без намёка на границу. Снег лежал пластами: твёрдый, ноздреватый, хрустел под лыжами, будто издевался: «Попробуй пройди». Каждый шаг отдавался болью в каждой уставшей мышце.

Харис вышел первым. Остальные потянулись гуськом, ступая точно в его следы: не из уважения, а из необходимости. Каждый лишний сантиметр рыхлого снега мог стоить сил, которых и так почти не было.

Идти было тяжело — так тяжело, что мысли сузились до одного: следующий шаг. Ветер бил в лицо — злой, колючий, боковой, забивался под капюшон, царапал кожу.

Через полчаса Харис резко поднял руку. Все замерли. Говорить на таком холоде — роскошь: каждое слово — выдох тепла, которое уже не вернуть. Тими достал термос, разлил по кружкам горячий, сладкий, почти сиропный напиток. Пили через край, не снимая масок, чувствуя, как тепло на секунду обжигает горло — и тут же растворялось в ледяном воздухе.

Дальше. Снег становился глубже. Харис держал маршрут по остовам зданий, по бетонным столбам, торчащим из снега, как обломанные кости. Они были его маяками в этой белой слепоте.

Ещё через два часа остовы исчезли. Осталась только пустота — белая, злая, равнодушная. Следы уже припорошило. Сбоку из снега проступил остов заправки: бетонный навес, колонны, стены наполовину целые, будто застывшие в крике.

— Передохнём, — бросил Харис.

Зашли под навес. Тими разогрел воду на сухой горелке — пламя шипело, будто злилось на холод. Каждому досталась кружка кипятка и сухарь. Двадцать минут — не на отдых, а на то, чтобы вернуть телу намёк на тепло. И снова в путь.

К вечеру впереди выросла эстакада — остатки моста: бетонная плита на колоннах, нависшая над руслом. Под ней — сухая пустота, заслон от ветра.

— Стоим здесь, — сказал Харис. В его голосе не было ни просьбы, ни надежды — только факт, который нельзя оспорить.

Ночь накрыла их тяжёлым, плотным покрывалом. Настоящая, не бункерная — без единого огонька, без намёка на жизнь. Один фонарь на минимальном режиме выхватывал из тьмы только куски реальности: плечо, край капюшона, столбик снега, летящего по ветру. Спали вполглаза, по очереди. Тими не спал первым — сидел у края, вслушиваясь в вой ветра.

На рассвете Харис поднял всех одним жестом — тронул за плечо. Поели на ходу: сухари, остатки горячего из термоса. И снова вперёд, в эту злую белизну.

Склад появился внезапно — из белёсой мути вынырнул угрюмый силуэт: длинное приземистое здание из бетона, с глухими стальными воротами. Харис снял перчатку — пальцы тут же обожгло холодом — и провёл по замку. Лёд покрыл металл коркой. Он плеснул спиртом — лёд зашипел. Ключ на шнурке из внутреннего кармана, провернул — тяжело, с хрустом. Дверь поддалась.

Внутри было темно, сухо и тихо. Харис включил фонарь: луч метнулся по стеллажам, выхватывая из тьмы ящики, коробки, мешки. Всё на месте.

— Грузимся, — коротко бросил он.

Работали быстро, молча, слаженно. Тими считал про себя, кивая на каждый ящик. Консервы — в сани, инструменты — в рюкзаки, ткань — поверх консервов, одежду — между ящиками. В дальнем углу Харис нашёл ящики без маркировки — медикаменты: бинт, антисептик, ампулы. Тими кивнул: «Берём».

Через два часа вышли. Рюкзаки набиты до предела, сани гружены так, что полозья врезались в снег. Обратный путь держали молча. Харис шёл впереди, прокладывая тропу заново — теперь она давалась тяжелее. Тими замыкал строй, вглядываясь в белую пустоту.

К эстакаде добрались к вечеру. Ночь. Утро. И последний рывок — четыре километра, которые казались вечностью. Бункер вырос из белизны сначала тёмной точкой, потом стеной, потом дверью — как обещание тепла, которое нужно было заслужить.

Рюкзаки и сани сняли у двери. Харис посмотрел на свои руки: пальцы красные, с белыми пятнами. Обморожение первой степени — не смертельно, но больно. Это цена, которую он знал, что заплатит.

— Все целы? — спросил он, и голос прозвучал хрипло, будто впервые за день.

— Все, — ответили за всех, и в этом слове было столько облегчения, что оно почти согрело.

Несколько дней их не было.

В тот же день, когда Харис ушёл, Марк собрал свою бригаду. Четверо ребят из службы жизнеобеспечения, двое постарше, двое помоложе. Плюс сам Марк, итого пятеро. Взяли лопаты, ломы, верёвку и фонари.

Перед дверью ждали двое охранников в утеплённых куртках с рациями.

Подошли к ветрогенераторам. Код, щелчок, скрежет. Холод как всегда. Три ветряка стоят к западу от бункера, на возвышении. Стальные мачты по двадцать метров, стоят в ряд, между ними сотня метров.