Иней на стыках: Подземный город

До первого ветряка полчаса. Сугроб у основания метра три, плотный. Подъёмник обледенел. Марк и двое ребят с лопатами взялись за сугроб. Охрана растянула верёвку для страховки. Остальные кололи лёд на подъёмнике. Через час всё расчистили. Марк поднялся, постучал по лопастям, спустился, проверил генератор. Включил. Загудел. Лопасти закрутились.

Второй ветряк — быстрее. Руки уже привыкли. Сугроб за сорок минут, лёд за двадцать. Генератор в порядке, работает.

На третьем ветряке подъёмник заклинило. Трос обледенел. Один из старших, с крепкими руками, сел, достал отвёртку и плоскогубцы. За десять минут трос заработал. Марк поднялся, проверил лопасти, спустился, включил генератор. Работает.

Три ветряка гудят. Марк постоял, послушал.

— Всё, — сказал он.

Обратно шли час. Один из молодых ребят потёр нос и скривился. Кончик белый.

— К врачу, сейчас же, — сказал Марк.

Парень ушёл, спорить не стал.

В столовой третий день продолжались ремонтные работы.

Столы сдвинули к стенам и накрыли серым брезентом. Стулья обтягивали плотной рыжей тканью, которую Харис заранее привёз со склада. Ткань закрепляли степлером, натягивали и приглаживали.

Хелен молча наблюдала за процессом, стоя у входа. Она сложила руки на животе и не вмешивалась, не давая никаких советов. Когда внесли новую стальную духовку с двойным стеклом, Хелен одобрительно кивнула и принесла две чашки чая. Она поставила их на край стола, ничего не говоря.

Менять вытяжку взялись те, кто знал, как это делать. Старая гудела настолько громко, что Хелен не могла услышать собственные слова. Новая вытяжка, компактная и оснащённая фильтром, была в два раза тише прежней.

К четвёртому дню столовая заметно преобразилась. Столы стали чистыми и гладкими. Стулья были обтянуты тугой тканью. В помещении установили две духовки: новая работала ровно, а старую заменили. Вытяжка теперь функционировала тихо. Пол вымыли, но ещё оставалось завершить работу с четырьмя стульями и старым разделочным столом, который, по словам Хелен, качался.

На ферме всегда лето. Шестнадцать часов света под лампами — и растения тянутся вверх, не зная, что солнца больше нет. Лукас приходит первым, уходит последним. Он не скучает — здесь слишком много работы, чтобы скучать.

На этом уровне трудят восемь человек. Они не просто выполняют работу — вкладывают в неё всё, что у них осталось. Трое из них — опытные фермеры, знавшие землю, дождь и солнце. Они молчаливы, и Лукас не тревожит эту тишину: в ней слышно прошлое. Пятеро — молодые, до катастрофы не державшие в руках мотыгу. Но учились быстро: здесь цена ошибки слишком высока.

Грунта здесь много. В первые недели, пока снег окончательно не затвердел, успели завезти тонны — тяжёлые, влажные, с запахом, который будто вытаскивал из памяти что-то давно забытое. Этого хватило на грядки, даже с избытком. Остальное выращивают на гидропонике: трубы, поддоны, растворы, которые Лукас сам готовит, сверяясь со старинными таблицами. Вода, минералы, микроэлементы — не земля, но растения растут. Если и жалуются, то своим способом: пожелтевшие листья — признак нехватки азота, скрученные говорят о недостатке калия, вялый стебель указывает на неправильную температуру.

Капуста — его гордость. Она не похожа на ту грубую и плотную, что росла на поверхности. Это новая разновидность, выведенная здесь, под лампами. Четвёртый месяц Лукас отбирает лучшие ростки, пересаживает их в отдельный поддон, меняет раствор и регулирует освещение. Из десяти выживают только три-четыре — остальные погибают, и он безжалостно их убирает. Оставшиеся становятся крепкими: листья сочные, светло-зелёные, хрустящие, кочаны небольшие, но плотные, словно набитые изнутри. Вкус — чистый, без примесей жестяной банки. Лукас откусил первый лист и закрыл глаза: это был вкус, которого он не чувствовал семь месяцев. Вкус еды, которая растёт, а не достаётся из хранилища.

Помидоры более капризны. Им нужно больше света и тепла. Лукас увеличил температуру на два градуса, и вентиляция загудела громче, будто ворчала на него. Помидоры тянутся вверх, тонкие и хрупкие, словно не верят, что имеют право жить. Он подвязывает их к колышкам мягкой верёвкой, стараясь не пережать стебель. Стебель помидора — как нерв: пережмёшь — и всё.

На третьей неделе появились цветы — маленькие, жёлтые. Лукас остановился посреди зала и смотрел на них. В бункере цветы — это не просто цветы. Это доказательство того, что здесь возможна жизнь, а не просто выживание.

Плодов пока нет, но Лукас уверен, что они появятся. Может, через месяц, а может, через два. Он не спешит. С растениями нельзя торопиться: либо ты даёшь им всё необходимое, либо не даёшь вовсе.

Свёкла растёт молча и упорно. Ей не нужны особые условия — дай землю, воду и свет, и она будет расти. Лукас сажает её в грунт. В гидропонике свёкла получается водянистой и пустой, а в земле она плотная, тёмная и сладковатая.

Картофель — самый упрямый. Лукас выращивает его из глазков — крошечных ростков на старых, сморщенных клубнях. Он осторожно вырезает их вместе с мякотью и сажает глубоко, на пять-шесть сантиметров. Картофель растёт под землёй, что в бункере кажется почти насмешкой: они все живут под землёй, и он тоже. Только картофель не знает об этом и продолжает расти — тихо, медленно, набирая массу в темноте.

Урожай невелик — по три-четыре клубня с куста, размером с яйцо. Но он добротный: кожура тонкая, мякоть белая и плотная. Лукас сортирует клубни прямо у грядки. Самые ровные и крепкие откладывает в отдельный ящик — на посадку в следующем цикле. Лишь часть относит на кухню. Хелен берёт эти клубни, кивает, и через час по коридорам разносится аромат варёной картошки.

День у Лари начинался с обхода. Каждый уровень, каждое помещение, каждый хвост и каждое ухо. Он шёл быстро, почти не хромая — нога зажила за последние месяцы, осталось лишь привычное подёргивание при долгой ходьбе, и то к обеду проходило.

Квартира на двадцатом этаже была угловой, тёплой, с отдельным входом из санитарной зоны. Не люкс, но для бункера — привилегия, которую Карина выбила специально. Она тогда твёрдо сказала: «Ветврачи у нас — люди ценные. Животные, птица, скот без вас встанут. Так что я не экономлю».

Две комнаты, душ, кухня. Полки с медикаментами, журналы, старые справочники по ветеринарии — потёртые, с закладками на самых потрёпанных страницах. На стене — схема кровообращения собаки, приклеенная скотчем. На крючке у двери висел рюкзак.

Буч спал у кровати, положив морду на лапы. Грей — на одеяле в углу, свернувшись калачом. Утро у Лари всегда начиналось с них. Он опускался на корточки перед Бучом, ощупывал суставы, раздвигал шерсть на загривке.

— Живёшь. Только не лезь в мусорную шахту. Знаю, что лезешь.

Буч вилял хвостом и не признавал вины ни на грамм. Лари хмыкнул. С этим псом всё было понятно: любовь и упрямство пополам.

Потом — Грей. Спокойный, с умными глазами, будто знавшими все секреты бункера. Лари клал руку ему на бок, считал дыхание. Грей вздыхал глубоко, будто весь день ждал именно этого прикосновения.

Дальше был обход. Куры на одиннадцатом: гребень, перья, живот. Бледный гребень — анемия, взъерошенные перья — стресс, сидит в углу — беда. Одну несушку он вытащил — клоацит. Обработал мазью, вернул на место.

— Завтра будешь нестись как положено.

Кролики в клетках его работы разводились лучше всех. Он считал их раз в неделю, записывал: родилось, пало, забито. Жалость при забое давно перестал чувствовать — она не лечит и не кормит. Но крольчат — с закрытыми глазами, прозрачными ушами — иногда разглядывал лишнюю минуту. Не как ветеринар. Как человек, которому нужно видеть, что-то маленькое живёт.

Козы — две, чёрные, с жёлтыми глазами. Бодались, если подходил слишком быстро.

— Ну и характер. С вами только по-хорошему.

Одна коза фыркнула. Он фыркнул в ответ. Иногда это помогало. Иногда нет. Но он всё равно делал так каждый раз — будто в этом был свой маленький ритуал.

Коровы на тринадцатом — две, крупные. Копыта на бетоне росли криво, он обрезал их вручную, ножом. Корова стояла смирно, будто понимала: это нужно.

— Хорошая девочка. Терпи.

Корова мычала. Не протестовала — подтверждала.

Шмыгу Лари обычно находил между пятым и четвёртым этажами. Этот кот жил у Луизы и Марка, спал в коробке с одеялами возле кровати Леона, а днём свободно бродил по бункеру. Леон обожал кота, и тот это знал: каждый вечер Шмыга возвращался к мальчику, устраивался под боком и мурлыкал, пока они оба не засыпали. Но днём кот был сам себе хозяин.

— Ну что, кот, проверим уши. Не благодари, — говорил Лари.

Шмыга терпел с видом оскорблённого императора: не мяукал, не вырывался, но смотрел так, словно всё запоминал. Лари ставил кота на пол, и тот медленно, с достоинством удалялся, не оглядываясь.

К концу дня Лари сидел в ветеринарном кабинете, перебирая медикаменты и делая записи в журнале. Тетрадь в клетку, аккуратный почерк. Беззаписей ветеринар — не ветеринар, а слепой врач в подземном городе — просто риск. Буч лежал под столом, Грей дремал у стены. Они следовали за Лари весь день.

Дверь мягко скрипнула. На пороге стояла Карина с двумя кошками из котельной, из прошлого бункера. Они стали спокойнее и красивее.

Лари приподнял бровь, но ничего не сказал. Только кивнул на стол:

— Садись. Посмотрим.

Карина села, будто только сейчас выдохнула. Рыжая прижалась к её руке, серая забилась в угол. Лари начал с рыжей — провёл пальцами по бокам, животу, лапам.

— Уши чистые. Глаза чуть воспалены, дам мазь. Шерсть сухая, нужны витамины. Всё в порядке, — сказал он, осторожно ощупывая живот.

— Они дикие, — тихо заметила Карина. — Серая не даётся.

— Дикая кошка — та, что не сидит на руках. А эти выбрали тебя. Ты прошла испытание.

Серая кошка зашипела, но тихо, словно для приличия. Лари не обратил внимания. Он положил руку ей на спину и подождал. Через минуту животное успокоилось.

— Разлучать их не стоит. Они похожи не внешне, а поведением.

— Я и не собираюсь, — тихо ответила Карина.

Лари достал мазь, таблетки и шприц. Говорил спокойно, без спешки:

— Мазь под веко по утрам. Таблетки в еду. Если не будут есть — разотрём в порошок, добавим воды и введём медленно. Через неделю придёшь.

Карина собрала кошек. Рыжая устроилась на её плече, серая свернулась клубочком на руках.

— Лари, спасибо. Я думала, ты скажешь, что они лишние.

Лари едва заметно улыбнулся, так редко, что улыбка стоила десятка обычных.

— Не скажу. Кошки — это тепло, которое само приходит. В бункере это большая ценность.

Она задержалась на пороге, будто хотела добавить что-то, но передумала. Кивнула, крепче прижала кошек к себе и вышла. Лари долго смотрел на закрывшуюся дверь, прежде чем вернуться к журналу.

Записал: «Две кошки — рыжая и серая — из котельной. Воспаление глаз. Назначено лечение. Повторный осмотр через неделю».

Но в голове Лари осталось другое: как Карина выдохнула, когда села. Как внимательно слушала его, не перебивая. Как задержалась на пороге. Он понял, что она ему нравилась.

Карина вернулась домой, заперла кабинет, включила лампу и подошла к книжному шкафу. Там была дверь с ключом. Квартира была удобной: ванная, туалет, кухня. На кухне стоял столик и два кресла, одно из которых было покрыто коричневой шерстяной накидкой. Обои Карина поклеила сама — зелёные, с узором.

Лукас принёс пионы. Сперва она просто заглянула на ферму и задержалась у стеллажа, потрогав лист. Лукас заметил это и срезал три стебля.

— Попробую вырастить ещё, — сказал он. — Если пойдут, принесу.

Пионы выжили. Некоторые из них были розовыми, чуть бледными. Карина заботливо поставила их в вазочку и ежедневно меняла воду. Она ценила эти цветы не за их внешнюю привлекательность.

Спальня была уютной: кровать, тумбочка, лампа. Ещё одна комната оставалась пустой. В ней стояли серый диван и тумбочка. Карина не знала, для кого она предназначена. Возможно, для кошек — для них она уже сделала лежанки и домики из картона и одеял. Кошек она назвала Тося (рыжая) и Смоки (серая). Они постоянно менялись домиками, и Карина не успевала запомнить, кто где живёт.

На полке в углу стояли камни: крупный янтарь с мушкой, бледно-лиловый аметист с прожилками, тёмный обсидиан с белой каймой, гладкий галечный кварц, мелкий гранат в матовой коре. Карина находила их на пляжах, в горах, просто на улице. В каждом застывал тот самый день.

Карина опустилась в кресло, сняла очки, протёрла их краем накидки и снова надела. Тося забралась к ней на колени и свернулась клубочком. Смоки вышла из своего домика, подошла к хозяйке, обнюхала её ногу и улеглась рядом, у самых ступней.

Карина задумалась о Лари.

Она думала об ощущении, которое он вызывал. Его руки — спокойные, уверенные, никогда не дрожавшие. Как он осматривал Тосю: пальцы скользили по бокам, животу, лапам. Он делал это бережно, без суеты, как будто кошка была для него самым важным в тот момент. Будто торопиться было некуда.

«Ты прошла», — сказал он. Эти два слова заставили Карину выдохнуть так, словно она не дышала целый день.

Лари ей нравился. Не внезапно и не остро, а тихо, как что-то важное, что становится очевидным раньше, чем ты осознаёшь это. Она не знала его раньше.

Говорил мало, но каждое его слово попадало в цель. И он не считал кошек или Карину чем-то лишним.

Она задержалась на пороге, не сказав того, что хотела. Но что именно она хотела сказать, не знала. Она просто стояла и смотрела, как Лари чуть улыбнулся. Эта улыбка стоила десятка обычных.

Тося мурлыкала у неё на коленях, а Смоки дремала у ног, наблюдая за хозяйкой своими жёлтыми глазами.

Карина закрыла глаза.

Вивьен она знала ещё со времён университета. Они вместе учились на журналиста, вместе сидели на задней парте, вместе ругались из-за дедлайнов, вместе пили дешёвый кофе и спорили о том, что честная журналистика — это не миф, а тяжёлая работа. Вивьен была её лучшей подругой. Единственной, пожалуй. Не потому что другие ей не нравились — просто с Вивьен ей не нужно было притворяться.

Однажды, ещё до катастрофы, к ним привязался бандит. Это было вечером на улице. Он достал нож, угрожал, всё как в плохом кино. Карина не раздумывая шагнула вперёд, закрыла собой Вивьен и что-то грубо и быстро сказала. Бандит замешкался, а потом убежал. Вивьен стояла молча, белая как мел. Карина, с трясущимися руками, улыбалась, не зная, что ещё делать.

С тех пор Вивьен не отпускала её от себя. Виктор Стоун — отец Вивьен, доктор наук — построил этот бункер ещё в молодости, проводил эксперименты и изучал, как люди живут под землёй. Когда он собрал людей и повёл их сюда, Карина была рядом с Вивьен. И сейчас она оставалась рядом.

Карина уважала Вивьен не за власть, а за то, что она не сломалась, когда её отец заболел. За то, что каждый день поднималась и делала то, что было нужно. За то, что не жаловалась. За то, что говорила: «Это не просьба» — это значило: она доверяла Карине настолько, что не просила, а просто говорила прямо.

Виктор Стоун был любим всеми. Он спасал людей по-настоящему, а не как в фильмах или книгах. Он собрал людей, увёл их под землю, дал им стены и тепло. Карина помнила, как он стоял у входа, перекрикивал шум, спрашивал имена. Спокойный, седой, с руками инженера. Он не произносил речей, он просто делал.

Карина открыла глаза. Тося уже спала. Смоки, напротив, бодрствовала — её жёлтые глаза внимательно следили за хозяйкой.

— Что? — спросила Карина. — Скажешь, что я слишком много думаю?

Смоки моргнула. Карина улыбнулась.

Карина поднялась, осторожно уложила Тосю на лежанку и направилась в спальню. Включила лампу, осветившую комнату мягким светом. На столе красовались свежие пионы — розовые, чуть поблёкшие. Книга с закладкой на 43-й странице лежала рядом, но Карина не стала её открывать. Она легла в постель и мыслями унеслась к Лари.

Вспомнила, как он сказал: «Садись, посмотрим». Она села, и впервые за долгое время кто-то увидел её просто как человека. Его руки, когда он ощупывал Тосю бережно и медленно, как будто никуда не торопился. Карина подумала: если бы он положил руку ей на спину и не убирал её, она бы тоже замолчала.

Его голос был ровный и тихий. Каждое слово звучало честно, просто и без давления. Карина смотрела на его улыбку и думала: вот это и есть тепло, которое можно получить просто так.

Тем временем Вивьен, понимая неизбежность перемен, думала о будущем: «Завтра новый день». Она верила, что человечество преодолеет климатические трудности. Вивьен была уверена в преемственности поколений. Она считала, что если не их время, то, возможно, будущие поколения найдут выход из сложной ситуации.

Вивьен погрузилась в сон, размышляя о своих планах на будущее. В уютном бункере тихо мерцали лампы, а генератор едва слышно жужжал. Её сон был глубоким и спокойным, на губах играла лёгкая улыбка.