Руководство: как укротить мстительницу

Я осторожно, почти крадучись, отодвинула одеяло и тут же замерла, едва взглянув на себя. Тонкий шёлк ночной сорочки, который вчера казался уютным, теперь выглядел почти неприличным, он едва прикрывал то, что следовало скрывать. Меня захлестнуло волной стыда и злости на собственную беспечность. Как я могла так потерять контроль? Как могла оказаться здесь, в его покоях, в таком виде?

— Марсела, доброе утро, — спокойно произнёс Андрас, не поднимая глаз от документов. В его голосе не было ни насмешки, ни упрёка — лишь сдержанность, от которой становилось ещё неуютнее.

— А, да, — выдавила я с нервным смешком, резким движением подтягивая одеяло к самому подбородку, будто оно могло стать надёжной крепостной стеной между мной и всем этим кошмаром. — Доброе…

— Как себя чувствуешь? — он наконец поднял взгляд, и в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка. — Сегодня ты не такая приветливая, как вчера вечером.

— А что вчера было? — спросила я напряжённо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскальзывали дрожащие нотки. — Как я оказалась в твоей кровати? Я бы сюда не пришла сама… даже под самым сильным заклинанием.

Андрас чуть склонил голову, и в его взгляде промелькнуло то самое ехидное выражение, которое всегда заставляло меня внутренне сжиматься.

— А ты сама как думаешь? — протянул он, явно наслаждаясь моей растерянностью.

Я замолчала, и в комнате повисла неловкая, звенящая тишина. Она длилась, казалось, целую вечность, пока Андрас не вздохнул, словно смиряясь с необходимостью всё объяснить.

— Не волнуйся, я сам тебя сюда принёс. Ты вбежала в ванную в полубреде — на тебе была морочка, довольно сильная. Ты уже не понимала, что делаешь, и я не мог оставить тебя одну, чтобы ты не натворила бед.

Он сделал паузу, будто подбирая слова, и тут же снова поддел меня:

— Хотя… коечто всё-таки было.

— И что же? — прошептала я, и голос мой дрогнул от страха перед тем, что сейчас услышу.

— Всего-то ты начала гладить мои грудные мышцы своими изящными пальчиками, — он сказал это почти буднично, но в его глазах плясали озорные искры. — Но не переживай: я быстро это прекратил. Пришлось применить немного грубой силы, чтобы вырубить тебя. Удар ребром ладони, дело привычное. Думаю, в трезвом уме ты сама предпочла бы такой исход, чем продолжать… ээ… проявлять ко мне столь пылкий интерес.

Я вспыхнула, чувствуя, как жар заливает щёки, шею, даже кончики ушей. Хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но вместе с тем где-то внутри шевельнулось странное, почти нелепое чувство благодарности.

— Спасибо, — проговорила я тихо, опустив глаза, и на этот раз в моём голосе не было ни капли притворства. — Вы поступили как настоящий джентльмен.

Андрас хмыкнул, откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня уже без насмешки — скорее с каким-то усталым пониманием.

— Не стоит благодарностей. Просто впредь будь осторожнее с подарками от незнакомцев. Эти благовония явно были зачарованы. Видимо, тот торговец хотел, чтобы мы страстно соединились в…

— Всё, всё, я поняла! — перебила я, поспешно натягивая одеяло чуть ли не до носа, будто оно могло защитить не только от взглядов, но и от самих этих слов. — Не надо продолжать.

— Думаю, голова у тебя сильно болит после вчерашних благовоний, поэтому я приготовил для тебя специальный чай — сказал Андрас, ставя на столик изящную фарфоровую чашку. Над ней вился лёгкий пар, а в воздухе разлился тонкий травяной аромат, он был терпким, чуть горьковатым, но удивительно успокаивающий. — Выпив его, ты быстро придёшь в норму.

— Не стоило… Вы и так для меня многое сделали, — проговорила я тихо, не в силах скрыть удивление. В груди разливалось непривычное тепло — такое, от которого хотелось одновременно и зажмуриться от удовольствия, и спрятаться, чтобы никто не заметил, как сильно оно меня задевает.

Я ведь всегда считала Андраса человеком холодным, расчётливым, тем, кто видит во мне лишь фигуру на своей политической доске. Он отдавал приказы, ставил задачи, оценивал полезность, и никогда не делал ничего просто так. А сейчас он заваривал для меня чай. И от этого внутри я становилась уязвимее, что мне сильно не нравилось.

— Я принёс тебе мантию, — негромко добавил он, кивнув в сторону небольшого пуфика, на котором лежал тяжёлый бархатный плащ с меховой оторочкой. Тёмносиний, почти чёрный, он выглядел тёплым и надёжным, словно сам обещал укрыть от любой неловкости. — Накинь. Не стоит сидеть тут в одной сорочке.

— Андрас, благодарю вас за столь порядочный жест. Отвернитесь, пожалуйста, я накину мантию, — проговорила я вежливо, но твёрдо, стараясь, чтобы в голосе не прорвалось ни раздражения, ни смущения, только спокойная просьба.

— А я что-то там не видел, — с этой своей привычной дерзкой ухмылкой бросил он, будто нарочно хотел сбить с меня эту собранность.

Я демонстративно громко вздохнула и закатила глаза, что-то я погорячилась с мыслями о его порядочности. Хватит уже играть в эти игры, будто мы то ли реально влюблённые, то ли герои какой-то нелепой баллады. Не дожидаясь ни разрешения, ни очередного колкого замечания, я решительно направилась к его личному санузлу, обернутая в одеяло и, не оглядываясь, закрыла за собой дверь.

Там, наконец-то в тишине и уединении, я быстро сбросила тонкую сорочку и закуталась в тяжёлую ткань мантии. Бархат приятно скользнул по коже, меховая оторочка мягко легла на плечи, и я вдруг почувствовала, как вместе с тканью на меня опускается и уверенность, теперь я снова могла смотреть Андрасу в глаза без этого унизительного ощущения уязвимости.

Когда я вернулась в комнату, он уже сидел у небольшого столика, не за своим обычным монументальным столом, где вершились дела, а здесь, в почти домашней обстановке, среди тонкого фарфора и серебряного чайника. На его лице не осталось и следа прежней насмешливости: он будто сам решил, что сейчас не время для колкостей.

— Присаживайся, — кивнул он на стул напротив, голос звучал ровно, без подтекста.

Я села, расправила складки мантии, чтобы они легли аккуратнее, и взяла чашку. Чай был тёплым, сладковатым, с лёгкой пряной нотой, и с каждым глотком головная боль действительно отступала, будто кто-то медленно ослаблял тугую повязку, стягивавшую виски. Мир становился чётче, звуки яснее, а мысли собраннее.

Я успела сделать ещё пару глотков, когда Андрас вдруг нарушил это хрупкое, почти уютное молчание. Его голос прозвучал не резко, но так, что я сразу выпрямилась, будто по команде.

— Давай, раз ты тут, поговорим о нашем деле — произнёс Андрас буднично. — Дэл, должно быть, тебе рассказывал, что в конце месяца состоится большой банкет в замке. Приедут самые знатные люди этих земель — можно сказать, опора власти. Это будет очень важное мероприятие, где я прямо заявлю о нашей помолвке.

Он говорил спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

— Нам следует подготовиться к этому дню, — продолжал он, чуть наклоняя голову, будто оценивал меня уже не как человека, а как полотно, на котором предстояло вышить нужный узор. — Подберём тебе наряд, пусть это будет не просто красивое платье, а то, что скажет о тебе всё, прежде чем ты откроешь рот. Ты должна изучить нормы этикета до того уровня, чтобы любая ошибка казалась невозможной. И, помимо этого, нам нужно провести репетиции наших взаимоотношений. Это совсем иной уровень, нежели подбрасывать сплетни городским кумушкам. На этом банкете каждый взгляд, каждый жест будут взвешивать, как золото на весах.

Я слушала, кивая, и пыталась удержать в голове все эти задачи, будто раскладывала их по полочкам: платье, этикет, репетиции….

— Понятно, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Когда приступаем?

— Дэл сказал, что почти подготовил план наших репетиций, — Андрас чуть приподнял уголок губ, и в этом движении мелькнула едва заметная ирония, будто он сам понимал, насколько нелепо звучит слово «репетиции» применительно к отношениям. — Думаю, начиная с завтрашнего дня. А сегодня у тебя пусть будет выходной после нашей бурной ночи, — подколол он, и в его голосе снова проскользнула эта привычная насмешливая нотка, от которой хотелось закатить глаза.

— Очень смешно — буркнула я, но без злости, скорее по привычке, чтобы не показывать, как сильно меня всё это тревожит. — Только не думай, что я буду целыми днями кружиться перед зеркалом и повторять: «Ваша светлость, позвольте подать вам салфетку».

Андрас хмыкнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня уже без прежней строгости, скорее с каким-то усталым удовлетворением, будто видел, что я не сломалась, не рассыпалась от новостей, а готова принять вызов, пусть и с ворчанием.

— Никто не просит тебя становиться фарфоровой куклой, — спокойно ответил он. — Мне нужна не кукла, а женщина, которая сможет стоять рядом и не дрогнуть, когда на неё будут смотреть десятки глаз. Ты умеешь держать удар — это я видел. Теперь нужно, чтобы ты научилась держать его красиво.

— Ладно, — наконец кивнула я, делая ещё один глоток остывшего чая. — Но ты забудешь сегодняшнюю ночь.

— Я забуду о ней на весь день, — протянул Андрас с ленивой усмешкой, от которой у меня внутри всё невольно поджималось. — Но что будет ночью — не обещаю. Пожалуй, я позволю себе немного пофантазировать… о том, что было бы, не успей я вовремя отключить тебя от этого дурмана.

Я поспешно попрощалась, буркнув что-то невнятное про отдых и свежий воздух, и почти выбежала из покоев Андраса, пока он не успел заметить, как предательски горят щёки. Коридор встретил меня привычным холодом камня, и я почти бежала, словно могла оставить эту обитель неловкости за поворотом, запереть её там вместе с его словами, его чаем, его взглядом, от которого внутри всё путалось и сбилось с привычного ритма.