Руководство: как укротить мстительницу

Глава 4. Невольное помешательство

Ночь так и не подарила мне ни минуты покоя. Я без устали мерила шагами комнату, а Сокол, пролетая мимо окна, лишь скользнул по мне взглядом, и не стал тревожить, будто понимал, что сон ко мне уже не придёт.

В груди зрело твёрдое решение: лорд наверняка уже поднялся, и мне нужно срочно поговорить с ним, выпросить разрешение забрать Анну из той далёкой земли. При этом я отчётливо сознавала: ни слова нельзя сказать о том, что связаться с ней мне помог Дэл. Эту тайну следовало хранить любой ценой.

Я торопливо привела себя в порядок и надела привычный наряд со штанами. В нём я чувствовала себя увереннее. Сердце билось часто, но шаг мой был твёрд, когда я направилась к покоям Андраса. Постучав в дверь, я услышала приглушённое: «Дэл, проходи».

Войдя, я увидела лорда за столом, он внимательно изучал прошения, разложенные перед ним.

— Тебя я уж точно не ожидал увидеть в такой ранний час, — не отрывая взгляда от свитка, произнёс Андрас. — Ты ведь просила не будить тебя рано.

— Доброе утро, господин, — проговорила я, стараясь изобразить лёгкую, почти беззаботную улыбку.

— Ну, выкладывай, зачем пришла, — в своей обычной резкой манере бросил он.

— Вы сами говорили, что я вправе обращаться к вам даже с самыми незначительными просьбами. Позвольте воспользоваться этим правом сейчас. У меня нет родных, это правда. Но есть одна девушка — Анна. Она стала мне не просто подругой, а настоящей сестрой. Мы вместе учились, делили тревоги и радости, и теперь я невыносимо по ней скучаю. Прошу вас, позвольте ей быть здесь, возьмите её на службу. Это станет для меня величайшим даром, знаком вашей милости.

— Нет, — отрезал Андрас, даже не задумавшись.

— Я сделаю всё, что прикажете, — выпалила я, не колеблясь ни мгновения.

— И что же ты можешь мне дать? — он поднялся из-за стола, и в его движениях вдруг проступила хищная грация.

Он приближался ко мне, словно дикий зверь. Но я не дрогнула, стояла прямо, не отводя взгляда, будто сама была ему ровней.

Андрас небрежно приподнял мой подбородок одним пальцем, и его губы медленно потянулись к моим. Сперва я подумала, что это очередной его излюбленный приём, привычка властвовать, играть чувствами, держать женщину на грани смущения и покорности. Но расстояние между нами стремительно сокращалось, его дыхание обжигало, и вдруг, сама, не понимая, как это случилось, я вскинула руку и влепила ему звонкую пощёчину.

— Нельзя! Ты нарушаешь уговор в части моей неприкосновенности! — выкрикнула я, голос дрожал от возмущения, но в нём звенела сталь.

— Вот видишь, — холодно усмехнулся Андрас, отступая на шаг, но взгляд его оставался тяжёлым, почти давящим. — Ты просишь меня пойти против собственных правил — нарушить договор о конфиденциальности всех подробностей наших отношений. Да ещё и руку на меня поднимаешь… Вспомни своё место, девочка.

— Она никому не расскажет, я готова отвечать за это головой! — я шагнула вперёд, будто сама решимость могла пробить эту ледяную стену.

— Всё равно нет. Мой ответ не изменится, — отрезал он, и в этой фразе не было ни гнева, ни раздражения, лишь спокойная, непоколебимая твёрдость человека, привыкшего, что его слово — закон.

Я замерла, и на мгновение весь мир сжался до этой комнаты, до его неподвижного силуэта, до тишины, звенящей громче любых криков. Мысль металась в голове, как загнанная птица: что предложить тому, у кого есть всё, что только можно пожелать? Чем зацепить, чем убедить? И вдруг решение вспыхнуло: острое, отчаянное, словно клинок, вынутый из ножен в последний миг.

— Андрас, — проговорила я уже тише, но каждое слово теперь звучало чётко, будто я высекала их на камне. — Я прекрасно понимаю, что у вас нет оснований всецело доверять мне. И я не прошу веры — я прошу лишь возможности доказать свою преданность. Ваше благополучие, ваша безопасность, для меня не пустой звук, я это осознаю. Но дайте мне шанс помочь той, кто стал мне сестрой. Пусть это будет не милость, а испытание: я выполню любое ваше поручение, пройду через любую проверку, только дайте ей шанс выбраться оттуда.

В его глазах мелькнуло чтото — не согласие, нет, скорее тень интереса, будто он увидел во мне человека, готового поставить на кон всё. Но он лишь едва качнул головой, и этого хватило, чтобы надежда рухнула, рассыпавшись на холодные осколки.

Я вышла из его покоев, не помня, как преодолела эти несколько шагов. Внутри всё горело от бессильной ярости, не от его отказа, а от собственной беспомощности. Казалось, даже воздух в коридорах замка стал тяжелее, гуще, будто сам камень впитывал моё отчаяние.

Спустившись в главный зал, я взяла тряпку и ведро: простые, грубые вещи, в которых можно было утопить хоть часть этой бушующей внутри бури. Движения были резкими, почти злыми: я терла пол так, словно могла стереть вместе с пылью и эту невыносимую беспомощность.

На душе было неспокойно. Гдето там, в чужой земле, Анна, наверное, смотрела в тёмное окно и не видела ни просвета, ни выхода. Её страх, её одиночество тянулись ко мне невидимыми нитями, и я чувствовала их так остро, будто это была моя собственная боль.

А я… я по-прежнему не видела иного пути, кроме как искать лазейку в стальной воле Андраса. Он один мог повлиять на её судьбу, мог добиться перевода, вырвать её из лап тиранов. И пусть сейчас дверь захлопнулась перед моим носом, я не собиралась сдаваться. В этом замке всегда найдётся щель, сквозь которую можно пробраться к решению. Нужно лишь отыскать её.

До самого позднего вечера я не давала себе ни минуты передышки, перетирала полки, подметала ступени, домывала пол на этаже, где покоились комнаты Андраса, сначала я использовала магию, потом просто работала руками. Движения были механическими, будто тело старалось заглушить мыслями о бессилии простой усталостью. И всё же усталость взяла своё: внезапно накатило головокружение тяжёлое, липкое, словно комната качнулась и поплыла. Последствия бессонной ночи давали о себе знать с жестокой ясностью.

Я как раз заканчивала протирать последнюю доску у двери в покои лорда, когда изза поворота вышел Дэл. Лицо его тут же озарилось тёплой, искренней улыбкой.

— Марсела, добрый вечер! — воскликнул он, будто встреча со мной была самым светлым событием за весь день.

— Добрый, — пробормотала я, и в этом слове не осталось ни тепла, ни радости — одна лишь усталая тяжесть.

— Что с тобой? Хотя… глупый вопрос. Андрас рассказал, о чём ты у него просила, — в его голосе не было ни упрёка, ни насмешки, только тихая, участливая грусть.

— Я не знаю, что мне делать, — призналась я, невольно покачнувшись, и тут же постаралась выпрямиться, будто гордость могла удержать меня на ногах. — Так тяжело осознавать, что тому, кто тебе дорог, сейчас плохо, а ты ничем не можешь помочь.

— Ты то сама как? Нужен врач? — в его глазах вспыхнуло живое, почти отчаянное беспокойство.

Я коротко объяснила, что не сомкнула глаз всю ночь, и Дэл, неодобрительно покачав головой, словно ругал не меня, а саму эту нелепую ситуацию. Он не стал спорить или уговаривать, просто мягко, но твёрдо повёл меня к моей комнате, на ходу отдавая короткие, заботливые указания: лечь, закрыть глаза, ни о чём не думать хотя бы несколько часов.

Оказавшись у себя, я первым делом отправилась в купальню. Тёплая вода смывала пыль и напряжение, пусть и не до конца. Потом надела ночную сорочку из тонкого шёлка, она была дорогой, изящной, с пикантным треугольным разрезом в зоне декольте и тонкими, почти невесомыми бретельками. В ней было уютно, как в коконе, где можно хоть ненадолго спрятаться от всего мира.

Расчёсывая влажные волосы, я мельком взглянула на своё отражение в зеркале. Лицо казалось чужим: бледным, измученным, с тёмными тенями под глазами. Голова по-прежнему ныла, а головокружение то отступало, то накатывало новой волной. В попытке унять боль я оперлась на тумбочку, и вдруг пальцы нащупали небольшой свёрток.

Это были благовония, подаренные тем улыбчивым торговцем на рынке. Едва коснувшись плотной ткани, я вдруг провалилась в воспоминание из детства: отец зажигает тонкую палочку, и сладковатый дым вьётся в воздухе, обещая, что боль отступит, а сон придёт. Он делал это всякий раз, когда я болела, и тот запах был для меня почти заклинанием покоя.

Не раздумывая, я решила последовать старому ритуалу. Нашла спички, которыми обычно зажигала свечи, и, подумав, что одной палочки будет мало, зажгла сразу три. Пусть аромат будет густым, насыщенным, пусть он укротит эту упрямую боль.

Минут через пять я и правда почувствовала, как тяжесть в висках понемногу тает. Напряжение, сжимавшее затылок, ослабевало, уступая место лёгкой, тягучей расслабленности. Я наконец прилегла на кровать, прикрыла глаза и стала вдыхать сладкий, пряный запах, позволяя ему унести прочь все тревоги.

Полчаса я лежала, погружённая в это странное, созерцательное состояние, когда мысли текут медленно, почти лениво, и кажется, что весь мир замер. Но потом всё изменилось в одно мгновение.

Из самой глубины груди поднялся резкий, обжигающий жар, будто в сердце вспыхнул крошечный костёр и теперь пламя стремительно растекалось по венам, охватывая всё тело. Я резко приподнялась, пытаясь стряхнуть это ощущение, и тут поняла: перед глазами всё поплыло, контуры предметов размылись, словно я смотрела сквозь толстое, мутное стекло.

Холодная ясность мысли пробилась сквозь дурманящую слабость: причина была в благовониях. Я схватила палочки и бросилась в уборную, чтобы затушить их под струёй воды. Но, крутанув кран, я с ужасом поняла, что воды нет. «Еще недавно я мылась, а сейчас почему вода не льется то? Как хорошо, что я владею магией воды», — мелькнула отчаянная мысль. Я вытянула ладони, пытаясь собрать хоть каплю энергии, направить её, сотворить хоть крошечную струйку. Но в ответ пришла лишь звенящая пустота. Магия не отзывалась. Слабость накатывала волнами, лишая сил даже на попытку сосредоточиться.

Я лихорадочно перебирала в голове возможные причины: «Если бы это был яд, я бы чувствовала себя иначе. Значит, дело не в отраве…» И тут меня осенило.

В академии училась девушка, увлечённая редкими видами магии. Она обожала рассказывать о морочащих чарах — тех, что пробуждают в человеке звериные инстинкты, срывают покровы разума и обнажают первобытные порывы. Она перечисляла симптомы с пугающей точностью: сначала жар, затем головокружение, потом мир начинает расплываться перед глазами, а следом происходило самое страшное — магия слабеет, становится недосягаемой, будто её отрезали от тебя невидимой стеной.

Всё сходилось. Благовония были зачарованы.

И тут в голове щёлкнуло ещё одно соображение, холодное и неумолимое. Торговец улыбался так искренне, будто хотел помочь молодой паре, попавшей в беду. В городе ходили слухи, сплетни, пересуды о мужской несостоятельности, о стыдных тайнах, которые прячут за высокими стенами. Возможно, эти благовония вовсе не предназначались мне. Скорее всего, торговец продал их для Андраса, уверенный, что творит доброе дело. А я, ничего не подозревая, сама принесла эту гадость в свою комнату и зажгла его, думая, что лечит боль.

Жар накатывал волнами, будто ктото подливал масла. Голова кружилась всё сильнее, реальность расползалась по швам, и я чувствовала, как тонкая нить самообладания вотвот оборвётся. Но именно в этот миг, когда разум уже готов был сдаться, в памяти вспыхнуло спасительное воспоминание: большая мраморная ванная, где, когдато чуть не утонула Андрас, а у правой стены стояли бочки с холодной водой.

Холод. Он мог сбить эту проклятую горячку, прогнать дурман, пусть хоть на мгновение вернуть ясность.

Не думая ни о приличиях, ни о том, как выгляжу, я выскользнула из комнаты прямо в шёлковой ночной сорочке, босыми ступнями слабо ощущая ледяной холод каменных плит. Коридор плыл перед глазами, контуры стен и арок сливались в размытые пятна, так бывает, когда выпьешь крепкого вина и пытаешься идти прямо. Я шаталась, хваталась за выступы, скользила пальцами по шершавому камню, цепляясь за реальность, как за спасательный канат.

А потом в сознании начали вспыхивать картины. Вот мы с Андрасом среди золотистой ржи, ветер треплет волосы, а его взгляд обжигает сильнее солнца. Вот он прижимает меня к стене заброшенного дома… От этих видений в животе трепетало, будто тысячи бабочек разом взмахнули крыльями.

«Почему именно это? — металась мысль, царапая сознание. — Почему я думаю об этом?» И тут же я цеплялась за спасительную догадку: «Это не мои чувства. Это морок. Благовония вытаскивают наружу то, что дремало в глубине, или вообще подменяют воспоминания чужими образами. Нельзя верить этим картинкам. Нельзя растворяться в них».

Я стискивала зубы, заставляя себя идти вперёд, шаг за шагом, не позволяя себе утонуть в этих сладких, ядовитых грёзах. Наконец впереди проступила тёмная прямоугольная тень, это была дверь в ванную. Дрожащими пальцами я рванула её на себя, и горячий пар, густой и тяжёлый, ударил в лицо, обжёг кожу, смешался с дурманящим жаром, бушующим внутри.

В этом плотном тумане почти ничего нельзя было разглядеть. Но я помнила: бочки у правой стены. Я двинулась вперёд, вытянув руки, нащупывая путь в белёсой мгле, вдыхая влажный, тяжёлый воздух, который, казалось, только усиливал головокружение.

Сквозь шум в ушах пробился какойто звук, не то всплеск, не то тяжёлый шаг. Он прозвучал гдето позади, резкий и чужеродный среди тихого шёпота пара. И в тот же миг все мои лихорадочные воспоминания о том вечере оборвались, словно ктото дёрнул невидимую нить. Мир замер на долю секунды, а потом…

***

Разум Марселы таял, словно воск в пламени, а мир вокруг становился ненадёжным. Услышав за спиной тяжёлые, уверенные шаги, она резко обернулась и замерла, будто увидев свою смерть.

Перед ней стоял Андрас. На нём был роскошный шёлковый халат на запах, его ткань была тонкой и струящаяся, ничуть не скрывала очертаний крепкого тела. По его бледной коже стекали редкие капли воды, медленно прокладывая себе путь вниз, и Марсела невольно проследила за одной из них взглядом, прежде чем её глаза снова метнулись к его лицу. Было ясно: он только что вышел из воды, и влажный пар, висевший в воздухе, будто тянулся к нему, обволакивал, подчёркивал каждую линию его силуэта.

От этого зрелища дыхание Марселы стало рваным, прерывистым, грудь вздымалась так порывисто, словно пыталась вырваться из собственной клетки. Ноги предательски задрожали, а потом и вовсе подкосились, лишая её опоры. Мир качнулся, готовясь обрушиться вместе с ней, но в тот самый миг, когда пол, казалось, уже звал её вниз, сильные руки подхватили её за талию. Андрас удержал, но при этом сохранил между ними тонкую, почти невидимую дистанцию, будто сам боялся нарушить хрупкий баланс.

— Марсела, что с тобой? — проговорил он, чуть наклоняясь, приближая лицо к её губам, чтобы уловить запах алкоголя. Но ничего подобного не было. Вместо этого его ноздри наполнил густой, пряный аромат благовоний, он пропитал её волосы, кожу, каждое её движение.

В его взгляде мелькнуло понимание. Он видел, как она борется с мороком, не сдаётся, не позволяет себе раствориться в дурмане, предпочитает потерять сознание, чем предстать перед ним в недолжном виде. Это поразило его: её упрямая гордость даже в такой миг казалась почти героической.

Но его размышления оборвались внезапно. Марсела вдруг схватила его за ворот халата, резко притянув ближе. Она прижалась лбом к его груди, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце. Её дыхание, горячее и неровное, обжигало кожу лорда, и по телу Андраса пробежала волна мурашек — острая, неожиданная, такая, будто он снова был неопытным мальчишкой, впервые оказавшимся так близко к чему-то запретному.

Марсела вдруг распахнула глаза и посмотрела на него, его взгляд был пустым, отстранённым, но в то же время пронзительным, словно она видела не его, а какой-то далёкий, только ей доступный образ. Андрас понимал: она не осознаёт, что делает, её поступки диктует морок. Но вопреки этому пониманию сердце его забилось быстрее, сбиваясь с привычного ритма. И, сам не зная почему, он чуть притянул её ближе, на долю мгновения, будто хотел слиться с ней, стать частью этого безумия, а потом тут же опомниться.

Она, всё с тем же отрешённым выражением, подняла тонкую руку и коснулась его груди, медленно, почти невесомо проводя пальцами по коже. Этот лёгкий, невинный жест отозвался в нём чем-то глубоко интимным.

Андрас резко выдохнул. В его глазах мелькнула тень сожаления, но он знал: другого выхода нет. Одним отточенным, почти невесомым движением он ударил её ребром ладони по шее ровно настолько, чтобы сознание покинуло её, но не причинить вреда.

Марсела мгновенно обмякла в его руках. Рука, ещё мгновение назад гладившая его грудь, безвольно опустилась, пальцы расслабились.

—Так будет лучше для тебя, — тихо произнёс Андрас, зная, что она уже не слышит. Он бережно подхватил её на руки, прижимая к себе, и в этом жесте не было привычной властности Андраса, лишь забота.

Андрас нёс её бережно, почти невесомо, будто боялся спугнуть хрупкий покой, который наконец-то пришёл на смену её лихорадочному смятению. Она оказалась удивительно лёгкой. Ее длинные волосы цвета бирюзы струились вниз, почти касаясь пола, словно шёлковый водопад, застывший в полёте.

Он старался не смотреть на неё. Наряд был слишком откровенным, и в этом Андрас видел не соблазн, а беззащитность, которую хотелось прикрыть, спрятать от чужих глаз, даже от собственных. Ему казалось, что один лишь взгляд мог нарушить эту тонкую грань, испортить ту чистоту, которая в Марселе жила вопреки всему: её упрямству, её дерзости.

Дойдя до своих покоев, он тихо прикрыл дверь, отрезав их от остального мира. Затем, склонившись над кроватью, осторожно уложил Марселу на покрывало. Она лежала неподвижно, ресницы чуть подрагивали, будто во сне она всё ещё боролась с чем-то невидимым. Не удержавшись, он лёгким, почти несмелым движением поправил прядь волос, упавшую ей на лицо, и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Ему хотелось, чтобы она не открывала глаза сейчас: он не знал, что скажет, не знал, сумеет ли сохранить самообладание еще раз.

Резко выпрямившись, Андрас отступил на шаг, словно расстояние могло вернуть ему привычную твёрдость. Он направился к столу, к разложенным там прошениям и отчётам, к вещам понятным, осязаемым, где каждое решение имело вес, а не рождалось из смутных порывов. Сев в кресло, он попытался сосредоточиться на строках, но буквы расплывались перед глазами, а в ушах всё ещё звучало её прерывистое дыхание, её бессилие, несвойственное ей.

Он стиснул пальцы на краю стола, заставляя себя думать о делах, о долге, о том, что он лорд, а не мальчишка, которого может сбить с толку один взгляд. Но где-то в глубине груди всё равно жило это странное, колючее чувство, которое описать он был не в силах и объяснить себе. И он остался сидеть там, время от времени бросая короткие взгляды в сторону кровати, чтобы убедиться: она дышит, ей спокойно, и пока этого было достаточно.

***

Звон в ушах был таким пронзительным, будто кто-то ударил в колокол прямо у меня над головой. Голова казалась тяжёлой. Я приподнялась на локти, оглядываясь с растерянностью, и только тогда поняла: это не моя комната. Стены, резные панели, тяжёлый узорчатый ковёр, всё здесь дышало властью и сдержанной роскошью покоев Андраса.

Медленно и нервно повернув голову влево, я увидела его. Он сидел за массивным столом, склонившись над свитками, и водил пером по пергаменту с той самой сосредоточенностью, с которой решал судьбу своей земли. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так бешено, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я лихорадочно перебирала обрывки воспоминаний: ванная, густой пар, бочки с водой… а дальше — пустота. И от этой пустоты становилось по-настоящему страшно.