Муха в янтаре
Айла учила её всему. Как разводить огонь в дождь, как находить съедобные корни, как прятаться в траве так, чтобы даже тварь не учуяла. Как держать нож — не для боя, а для работы, потому что в Далликаре нож был нужнее, чем меч.
— Смотри, — говорила она, вкладывая рукоять в маленькую ладонь Лербии и обхватывая её пальцы своими. — Не зажимай. Держи мягко. Нож — это не палка, его нельзя сжимать в кулак, иначе рука устанет через минуту. И режь не на себя, а от себя. Всегда от себя. Поняла?
Лербия кивала, хотя не всегда понимала. Ей было тогда лет семь, может, восемь. Она хотела не резать, а играть. Она хотела, чтобы сестра просто была рядом, смеялась, заплетала ей ленты в волосы. Но Айла была упряма: она считала, что младшая должна уметь выживать. Не потому что что-то случится — а потому что оно всегда случается, рано или поздно.
— Запомни, — говорила она, завязывая алую ленту на её ухе. — Ты — кролик. Мы — кролики. Нас много, и нас никто не считает за разумных. Значит, мы должны быть умнее, быстрее и тише. Поняла?
Лербия кивала и запоминала. Айла гладила её по голове и уходила — помогать родителям, носить воду, чинить крышу, ходить с отцом на охоту. Она всегда куда-то уходила, и Лербия всегда ждала, когда она вернётся. И она возвращалась. Всегда. До того дня.
Той осенью в Далликаре было неспокойно. Твари шли чаще, чем обычно, и наместник требовал, чтобы зверолюды выходили на границу — «для защиты». На самом деле их выставляли как живой щит: пусть твари съедят сначала их, а потом уже доберутся до настоящих солдат. Айла ходила на границу каждый месяц. Лербия оставалась дома с матерью и ждала.
Она помнила тот день, когда Айла вернулась с границы раньше срока. Уставшая, злая, с рассечённой бровью. Она вошла в дом, села на лавку и долго молчала. Потом сказала:
— Они отправили нас вглубь. Не на границу. Вглубь.
Мать охнула. Отец сжал кулаки. Лербия не поняла тогда, что это значит. Теперь понимала. Их отправили не защищать — их отправили умирать. Потому что наместнику нужно было проверить, как ведут себя твари вглубь пустоши, а зверолюдов для этого хватало.
Айла не должна была соглашаться. Но она согласилась — за деньги. За деньги, которые могли вылечить мать. За деньги, которые могли отправить Лербию в школу, в настоящую, где учат грамоте и счёту. Она согласилась, потому что была старшей. Потому что всегда была старшей.
Лербия узнала об этом только потом.
***
Она помнила пустошь. Не всю, отрывками. Серое небо, низкое, будто давит на голову. Мёртвая земля под ногами, сухая и потрескавшаяся, как старая кожа. Воздух, который пах чем-то гнилым, но не смертью — чем-то хуже. И тишина. Оглушительная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось слишком громким.
Она упросила Айлу взять её с собой. Упросила, потому что хотела быть как сестра. Упросила, потому что не хотела оставаться дома и ждать. Айла не хотела. Долго не хотела. Но Лербия была упряма, и в конце концов сестра сдалась.
— Только держись рядом, — сказала она. — И если что — беги. Слышишь? Беги и не оглядывайся.
Лербия пообещала. Она тогда не понимала, что значит «если что».
Тварь пришла ночью. Не одна — их было несколько. Они вышли из темноты, из-за холмов, из-за границы, которую никто не охранял. Они двигались не быстро, но и не медленно. Они двигались как хозяева. Как будто это была их земля, а не наша.
Отряд Айлы — восемь зверолюдов, измождённых, плохо вооружённых, — принял бой. Лербия видела, как падают. Как кричат. Как замолкают. Она стояла позади, у камня, как велела сестра. Она видела, как Айла рубит тварь, как отскакивает, как уворачивается. Она видела, как другая тварь подходит сзади.
Она хотела крикнуть. Не смогла. Горло сжалось, голос пропал. Она только смотрела — и не могла двинуться.
Тварь ударила Айлу. Сестра упала. Лербия наконец закричала — но было поздно. Айла повернула голову. Нашла её взглядом. И улыбнулась. Слабо, через кровь, через боль. Улыбнулась так, будто хотела сказать: «Всё хорошо. Беги.»
Лербия не помнила, как бежала. Помнила только лес, темноту, ветки, хлеставшие по лицу, и запах. Запах твари. Гниль. Не смерть. Что-то хуже.
Она оглянулась один раз. Только один. И запомнила глаза сестры — спокойные, полные чего-то, что она тогда не поняла. Теперь понимала. Раскаяние. Айла извинялась. За то, что не уберегла. За то, что взяла её с собой. За то, что умирает.
***
Лербия ненавидела себя. За то, что выжила. За то, что бросила её. За то, что не была там, рядом, когда сестра умирала. За то, что даже не смогла закричать вовремя.
Она ненавидела себя за то, что была трусихой. За то, что пряталась за камень, пока другие умирали. За то, что не вышла, не помогла, не умерла вместе с ними.
Она знала: это она во всём виновата. Это она упросила взять её. Это она отвлекла Айлу. Это она не крикнула раньше. Это она — та, кто выжил, хотя не должна была.
Она не могла спать. Каждую ночь она видела Айлу — то смеющуюся, то умирающую. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Каждую ночь она лежала в темноте и смотрела в потолок, пока не начинало светать.
Она не могла простить себя. Она и не пыталась. Но она поклялась. Себе. Ей. Всем.
Она сидела на земле, у костра, в первую ночь после того, как ушла из Далликара. Небо было чёрным, звёзды — холодными. Она смотрела в огонь и говорила тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали:
— Я найду ту тварь и убью. Клянусь тебе, Айла. Я не забуду и не прощу. Ни её, ни себя.
Она не знала, слышит ли её сестра. Не знала, есть ли там, куда уходят души, место для клятв. Но ей было всё равно. Она говорила не для сестры. Она говорила для себя.
Она должна была найти тварь. Она должна была убить её. Она должна была отомстить. И всех, кто был виноват, — тоже. Всех, кто отправлял зверолюдов на смерть. Всех, кто считал их живым щитом. Всех, кто смеялся, глядя, как они умирают.
Она поклялась. И она не собиралась отступать.
***
Она думала о том, что было после.
Она ушла из Далликара нелегально, через границу. Её ловили — дважды. Один раз стража Карагиума, второй — охотники за головами. Она сидела в тюрьме, в маленькой и тёмной, с крысами. Её били — не сильно, так, для порядка, чтобы знала своё место.
Она узнала чуть больше об этом мире. Раньше он для неё заканчивался там, где заканчивался Далликар. Она узнала, что её место — нигде. Что её место — там, где никто не ищет. Что её место — среди теней.
Она бежала оба раза. В первый — через окно. Во второй — через подкоп. Она была маленькой, худой, гибкой. Она могла пролезть в любую щель. Она могла стать никем.
Она путешествовала. Долго. Она видела разруху и несправедливость. Видела, как зверолюдов продают на рынках, как их бьют, как их насилуют, как их убивают — просто так, за то, что родились не теми. За то, что их считали близкими созданиями к тварям из бездны.
Она видела других разумных. Они были разными: некоторые добрыми, некоторые злыми, некоторые равнодушными. Она научилась не доверять никому. Она научилась выживать.
***
А еще она думала о нём.
Его звали Альвен. Человек, молодой и красивый — светлые волосы, серые глаза, мягкая улыбка. Он умел говорить так, что она верила каждому слову и каждому взгляду. Он был первым, кто сказал ей: «Ты не такая, как остальные. Ты лучше.»
Она тогда не знала, что это ложь. Она не знала, что «лучше» значит «удобнее».
Они встретились на рынке. Она пряталась — в тот день её чуть не поймали стражники. Она забежала в лавку артефактов, думала переждать. Он стоял за прилавком, улыбнулся и сказал: «Прячься. Я прикрою.»
Он прикрыл. Он соврал стражникам, что никого не видел. Когда они ушли, он запер дверь и посмотрел на неё иначе — не как на беглянку, а как на находку.
— У тебя есть магия? — спросил он.
— Есть, — сказала она. — Неживая. Слабая.
— Слабая — это хорошо, — сказал он. — Слабую не заметят. Слабую не отследят. Слабую можно спрятать.
Он предложил ей остаться. На ночь, потом на неделю, потом навсегда. Она согласилась. Она не знала тогда, что соглашается на рабство. Она думала — это спасение. Она думала — это любовь.
Он жил на окраине, в маленьком городке у границы Карагиума. Дом был старый, но крепкий: мастерская внизу, комната наверху. Он делал артефакты и продавал их на рынке. Не богател, но хватало.
Она помогала. С утра до ночи. Она вкладывала магию в руны, которые он чертил. Она делала вещи, которые он продавал. Она мыла, готовила, убирала. Она делала всё, что он просил.
Он не просил много. Сначала.
— Лербия, сделай ещё один амулет.
— Лербия, помой пол.
— Лербия, принеси еды.
— Лербия, сядь тихо, не мешай.
Она делала. Она не жаловалась. Она думала — так надо. Она думала — он устаёт. Она думала — она должна быть благодарной. Он же приютил её. Он же спас её. Он же любит её.
Он говорил, что любит. Каждую ночь. Перед сном. Тихо, на ухо. «Ты моя. Ты моя крольчиха. Ты моя маленькая. Никому не отдам.»
Она верила. Потому что хотела верить. Потому что больше некому было верить.
Он знал, кто она. Он знал, что она зверолюд. Он знал, что она в бегах. Он знал, что за ней могут прийти.
Он пользовался этим.
— Если ты уйдёшь, — говорил он спокойно, — тебя поймают. Тебя убьют. Тебя продадут. А здесь ты в безопасности. Здесь я. Здесь дом.
Он говорил это каждый раз, когда она заикалась о том, чтобы уйти. Когда она хотела посмотреть город. Когда она хотела найти других зверолюдов. Когда она хотела что-то своё.
— Зачем тебе это? — говорил он. — У тебя есть я. Разве этого мало?
Ей было мало. Но она молчала. Потому что боялась. Потому что не знала, куда идти. Потому что он был прав — её бы поймали. Её бы убили. Её бы продали.
Она осталась.
Она думала, что он её любит. До того дня.
Она вернулась раньше. Не должна была, но клиент отменил заказ, и она пошла домой. Хотела удивить его. Хотела приготовить ужин. Хотела быть хорошей.
Она открыла дверь тихо и услышала голоса. Смех. Женский. Она замерла, потом пошла наверх.
Дверь в спальню была приоткрыта. Она увидела его с другой. Человеческой. Красивой. Чистой. Она смеялась над его шутками, а он гладил её по волосам — так же, как гладил Лербию. Теми же словами. Тем же голосом.
— Ты моя, — говорил он. — Ты моя маленькая. Никому не отдам.
Лербия стояла в коридоре и не могла двинуться. Она не чувствовала ничего. Пустота и холод, как будто её выключили.
Она не помнила, как спустилась вниз. Как вышла на улицу. Как пошла куда-то в ночь. Она не плакала. Слёзы кончились давно.
Она вернулась утром и собрала вещи. Он не мешал. Смотрел и улыбался, как будто ничего не случилось. Как будто она была вещью, которую можно выбросить.
— Уходишь? — спросил он.
— Ухожу.
— Ну иди, — сказал он. — Только не забудь: если вернёшься — я тебя не пущу. А если расскажешь кому — сдам страже. Ты же знаешь, сколько за тебя дают.
Она знала. Она всегда знала.
Она ушла, не сказав ни слова. Просто ушла — в ночь, в дождь, в никуда.
Она не плакала. Не могла. Слёзы кончились давно.
***
Она думала о Ясариде.
Кто она? Почему помогает? Что ей нужно?
Она не знала. Не понимала. Но чувствовала одно: эта женщина не сдаст. Не продаст. Не убьёт. Что-то было в ее осанке, взгляде и даже в жестах. Было понятно, что она не станет с ней вошкаться, но и намерено никогда не предаст.
Может, зря. Может, ошибка. Но что-то в груди сжалось. Ощущение тепла в груди разрасталось. Оно не было ее собственным, оно было от другого человека.
***
Утром она встала первой.
Тихо оделась, стараясь не скрипеть половицами, и подошла к окну. Дождь кончился, но воздух остался сырым и тяжёлым, и в этом было что-то незавершённое — как будто ночь не додала того, что должна была. За стеклом всё было мокрым: стволы, листья, трава. Чужое место. Чужой лес. Чужая жизнь.
Она постояла так немного, глядя на размытые стволы, потом обернулась.
Ясарида спала на стуле. Сидя, спина прямая, голова чуть склонилась набок, посох лежал поперёк коленей. Лицо усталое, седая прядь выбилась и упала на глаза. Она не убирала её даже во сне.
Ответов не было. Но что-то в груди сжималось — тепло, чужое, давно забытое. Она не сразу поняла, что это вообще такое. Она привыкла к другому: к холоду, к настороженности, к мысли, что за спиной всегда кто-то стоит. А здесь никого не было. Только эта женщина, спящая на стуле с посохом на коленях.
Лербия не знала, можно ли доверять. Не знала, что будет дальше. Но знала другое: одна она не выживет. Она уже пыталась, и ничего не вышло. Знала, что выбора нет. Знала, что надо идти.
Она отвернулась, собрала вещи — те немногие, что лежали рядом с мешком Ясариды, — и присела на край кровати. Стала ждать.
Она не знала, что будет дальше. Но почему-то казалось, что эта встреча перевернёт её жизнь. И не только её.
Глава 3. Попутный страх
Они вышли на рассвете.
Ясарида не любила рассветы — в них было что-то слишком честное. Слишком много света, слишком много надежды. Она предпочитала сумерки: когда день уже кончился, а ночь ещё не наступила, и можно было притвориться, что ты нигде. Ни здесь, ни там. Ни в прошлом, ни в будущем.
Но выходить нужно было рано. Дорога до академии занимала три дня, если идти пешком, и два, если поймать попутный обоз. Ясарида не хотела тратить лишний день и не хотела объяснять Лербии, почему ей так не терпится вернуться туда, откуда она сбежала.
Лербия ждала её у крыльца. Стояла, прислонившись к перилам, с мешком за плечами — тем самым, который Ясарида собрала вчера. Повязка на голове сидела криво, и Лербия то и дело поправляла её, будто не могла привыкнуть к чужой тяжести на висках.
— Готова? — спросила Ясарида.
В ответ ей кивнули не глядя. Ясарида надела деревянную ногу — привычно, без раздумий, как надевают сапог, — и подхватила посох. Нога отозвалась тупой болью в культе, но это было привычно. К этому она тоже привыкла.
Они пошли на восток через лес, по тропе, которую знала только Ясарида — потому что сама её протоптала много лет назад, когда только пришла сюда.
***
Лес утром был другим. Не ночным, не страшным — просто мокрым и тихим. Птицы перекликались где-то в кронах, но не громко, будто тоже ещё не проснулись до конца. Под ногами чавкала земля, пропитанная вчерашним дождём. Пахло прелью, корой и чем-то сладковатым — кажется, грибами.
Лербия шла позади молча, но Ясарида слышала её шаги — лёгкие, осторожные, как у зверя, который привык ступать так, чтобы не привлекать внимания. Она не оглядывалась и не проверяла, идёт ли та следом. Если бы Лербия хотела уйти, она бы ушла ночью, поэтому беспокоиться не стоило.
Через час тропа вывела их к реке. Она была широкой, но неглубокой — вода шла по камням, шумя ровно и мягко, будто кто-то дышал рядом. Ясарида остановилась, чтобы передохнуть. Нога начинала ныть сильнее обычного — она давно не ходила так долго.
— Привал, — сказала она коротко.
Лербия села на камень у воды. Сняла мешок, положила рядом. Смотрела на реку — долго, не мигая. Ясарида видела, как её пальцы рассеянно теребят край повязки.
— Ты никогда не была за пределами Далликара? — спросила Ясарида.
Лербия вздрогнула. Посмотрела на неё — быстро, настороженно, будто Ясарида спросила что-то опасное.
— Была, — сказала она. — Но не так. Не по своей воле.
Ясарида лишь подняла бровь с явно читаемым вопросом на лице. Лербия словно не заметила. Ясарида уже решила, что Лербия решила ограничиться лишь таким объяснением — и почти обрадовалась этому. Но Лербия вдруг заговорила, тихо и ровно, глядя на игру света на глади воды:
— Бежала через границу ночью. Дважды меня ловили. Первый раз стража, второй — охотники. Сидела в тюрьме. Оба раза удавалось выбраться, но вспоминать об этом не очень приятно.
Ясарида не стала давить. Она видела людей, которые не хотят бередить прошлые раны. Она сама была таким человеком. Она просто кивнула и поднялась.
— Пошли, — сказала она. — До темноты нужно добраться до тракта.
***
Шли молча. Лес постепенно редел, уступая место редколесью, потом — кустарнику, потом — степям с редкими и полуголыми деревьями. Ясарида шла впереди, Лербия — чуть позади, на расстоянии двух шагов. Ясарида не оборачивалась, но знала: Лербия смотрит. Не на неё и на всё вокруг: на деревья, на траву, на небо. На мир, который был для неё чужим.
Она вспомнила, как сама впервые вышла за пределы своего города. Это было настолько давно, что она уже не вспомнит все в деталях. Но помнила чувство: как будто земля под ногами стала другой. Как будто воздух пах иначе. Как будто ты — не ты, а кто-то другой, чужой самому себе.
Лербия, наверное, чувствовала то же самое, но Ясарида не стала спрашивать.
***
Тракт они увидели к вечеру. Широкая дорога, вымощенная камнем, — она шла на восток к столице Карагиума и вела к академии. По тракту тянулись обозы: телеги с товаром, редкие всадники, крестьяне с корзинами. Ясарида издалека увидела знакомый герб на одном из фургонов — торговый дом из Наидора, перевозчик. Она подняла руку, и обоз остановился.
Возчик — пожилой человек с обветренным лицом — смерил их взглядом. Ясариду — долгим, настороженным, а Лербию — коротким, почти равнодушным.
— До Карагиума? — спросила Ясарида.
— До развилки, — сказал возчик. — Дальше не идём.
— Нам и до развилки сойдёт.
Они забрались в фургон, сели среди мешков с зерном. Ясарида вытянула ногу — боль отпустила, стало легче. Лербия села напротив, поджав колени к груди. Смотрела на дорогу, которая уходила назад, в темноту.
Фургон тронулся. Колёса заскрипели по камню. Возчик затянул какую-то песню — негромко, себе под нос, без слов, просто мотив. Ясарида закрыла глаза.
Через некоторое время Лербия спросила:
— Что такое академия?
Ясариде пришлось открыть глаза.
— Ты не знаешь?
— Знала, что есть. Слышала, но что там — не знаю. У нас в Далликаре школ вообще нет. Только иногда местные устраивают уроки грамоте и счету.
Ясарида помолчала, раздумывая, как лучше ответить.
— Академия Раббоника. Названа в честь основателя — выходца из низов, который сумел пробиться. Учат там кого угодно: лекарей, воинов, бытовиков, артефакторов. Пять лет обучения. Первые два курса — общие для всех, потому что все маги изучают основы. Дальше — разделение по направлению.
— И туда берут всех?
— Всех, у кого даже нет магии. Кроме зверолюдов.
Лербия задумалась о чем-то своем, но быстро выплыла из своих мыслей и сказала:
— Значит, мне нельзя туда показываться.
— Тебе нельзя показываться нигде, — сказала Ясарида. — Поэтому ты будешь носить повязку и молчать. Если спросят, кто ты — ты ведьма. Слабая и недоучившаяся. Приехала со мной. Всё.
— А если узнают?
— Не узнают. Повязка не снимется. Я уже проверяла. Но ты должна быть осторожна. Не говорить лишнего, не смотреть слишком долго, не принюхиваться и не двигаться как зверь. Ты — ведьма. Ведьмы по своей натуре более расслаблены своим гедонизмом. Большинство из них не были в тех условиях, в каких выживала ты.
Лербия кивнула. Медленно. Словно запоминала.
— А если кто-то увидит, как я... — она запнулась. — Как я двигаюсь? Или как я ем?
— Тогда я скажу, что ты странная. Что ты выросла в лесу. Что тебя воспитывали вирявы. Это почти правда. Да и эту легенду будет легче проверить нежели ту, что ты якобы участвовала в каких-то сражениях — это мгновенно обратит на тебя внимание и последуют неудобные вопросы. А этого нам с лихвой будет хватать чисто по той причине, что ты передвигаешься со мной.
Лербии нечего было на это ответить. Но продуманность плана и варианты решения на все случаи и неприятности помогали ей не колебаться в своей уверенности.
***
Ночью они остановились на постоялом дворе у развилки. Возчик пошёл спать в фургон, а Ясарида и Лербия сняли комнату. Маленькую, с одной кроватью и двумя стульями. Ясарида постелила Лербии на кровати, а сама села у окна.
— Ты не спишь? — спросила Лербия.
— Сплю. Потом.
Лербия не стала спорить и легла, накрывшись тонким одеялом и повернувшись к стене. Ясарида сидела у окна и смотрела на тракт — пустой, тёмный, освещённый только редкими фонарями.
Внизу, в общем зале, ещё горел свет. Слышались голоса — негромкие, усталые. Кто-то смеялся. Кто-то спорил. Пахло едой — жареным мясом, хлебом, травами. Ясарида вдруг поняла, что голодна. Она не ела с утра. И Лербия, наверное, тоже.
Она спустилась вниз. Хозяин — грузный мужчина с красным лицом — кивнул ей, как старой знакомой. Наверняка он каждому так кивает, ведь у него в культурном коде прописано гостеприимство и радушие.
Она заказала две порции: похлёбку, хлеб, кусок сыра и чай с ароматными травами. Сев за неказистый стол, сколоченный из каких-то поеденных временем досок, она осмотрелась. Вокруг царила спокойная атмосфера типичного трактира. Да немного шумно, гул голосов и стук кружек с элем, смех заядлых пьяниц, но мягкий теплый свет и ароматы еды давали ощущение умиротворения. Атмосфера трактиров всегда на нее так действовала. А вот Лербия шума боялась, да и паранойя, что в ней признают беглянку, несмотря на повязку, заставили ее бежать сразу в комнату. Еду принес добродушный огромный мужик с пышными усами и глубоким грудным голосом. Кажется, он был помощником владельца — она видела как тот протирает столы и иногда собирает с пола мусор.
Когда она вернулась, Лербия сидела на кровати. Смотрела на неё — удивлённо, будто не ждала, что о ней вспомнят. При взгляде на еду удивление мелькнуло лишь на секунду, сменившись голодным блеском в глазах. Видя это Ясарида на миг устыдилась — вот же ж, голодом ребенка морит. Ладно, она сама — привыкла и к голоду, и к холоду. А тут ребенок. Да, она тоже жила в условиях, которые назвать ужасными будет уже похвалой. Но девочке нужны силы, чтобы восстановиться окончательно. Ускоренная регенерация у зверолюдов работает хорошо только при хорошем питании и нормальном сне.
— Ешь, — сказала Ясарида, ставя перед ней поднос.
Лербия гипнотизировала свою еду взглядом еще минут пять прежде чем взяла ложку. Ела быстро, как человек, который давно не ел досыта и боится, что еда кончится. Ясарида села напротив и тоже принялась за еду.
— Спасибо, — сказала Лербия тихо.
Ясарида отмахнулась.
— Не благодари. Это просто еда.
— Я не про еду, — Лербия смотрела в тарелку, не поднимая головы. — Я про всё, — сказала она. — Про то, что ты не сдала меня. Про то, что взяла с собой. Про то, что... — она замолчала. Потом сказала: — Никто не делал для меня ничего просто так. Всегда была какая-то выгода. А ты... я не понимаю, зачем тебе это.
Ясарида молчала. Долго. Потом сказала:
— Я и сама не понимаю. — Она отставила ложку. — Наверное, потому что ты пришла ко мне. Не к кому-то другому. Ко мне. Значит, были причины.
— Я уже говорила — я просто шла, куда глаза глядят.
— Знаю. Но глаза глядели ко мне. Это что-то да значит.
Лербия подняла на неё глаза. Потом улыбнулась — слабо, одними уголками губ. Ясарида отвернулась. Она не хотела улыбаться в ответ, но, кажется, улыбнулась.
***
Она думала о том, что делает. Она возвращается в мир, из которого сбежала, и тащит за собой девчонку, которая не её забота. Она идёт в академию, где её никто не ждёт, где директор, скорее всего, будет в ярости. Где её будут обсуждать, осуждать, спрашивать, зачем она вернулась. Где ей придётся снова быть кем-то, кем она давно перестала быть.
Она думала о дочери. Она всегда думала о дочери, когда оставалась одна. Это было как привычка — как расчёсывать шею, когда нервничаешь. Как курить, когда не можешь остановиться. Как пить чай, когда не хочешь спать.
Она достала медальон и открыла — бессмысленное действие. Она уже столько раз смотрела на эту фотографию, что помнит ее до мельчайших подробностей. Она выучила каждую трещинку, каждое пятно. Сколько бы раз она не открывала медальон, оттуда всегда смотрит до боли знакомое лицо с ее глазами и волосами такими же, как у нее.
— Не сегодня, — сказала она вслух и захлопнула крышку.
Ясарида слышала по дыханию — оно было слишком ровным, слишком размеренным — что Лербия не спала. Но она не сказала ничего.
***
На следующий день они добрались до развилки. Возчик высадил их у столба с указателями: налево — в столицу, направо — в академию. Держась правой стороны они двинулись все так же молча.
Дорога шла через поля. Пшеница уже пожелтела, и ветер гнал по ней волны, похожие на воду. Вдалеке виднелись крыши деревенских домов, дым из труб, тонкий и прямой. Где-то мычала корова. Где-то лаяла собака. Мир был живой, такой как и всегда. Словно ничего за двадцать лет и не изменилось.