Муха в янтаре

Это был амулет. Разобранный. Осколки кристалла, медная проволока, плата из дерева с выжженными рунами, и всё это — вперемешку, как будто кто-то разобрал его в спешке и не потрудился сложить.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Первокурсник. Решил, что сможет собрать сам. — Гверн сел напротив, и его единственный цепкий глаз уставился на неё. — Но ошибся. Буквально немного, конечно, но артефакторика такого не прощает.

— А вы его отчислили?

— Нет. Он отчислился сам. Сказал, что артефакторика — не его, — Гверн помолчал. — Может, и правильно, конечно, но жаль. Из него мог выйти толк, на самом деле. Но… Некоторым лучше растить репу или считать налоги.

— А мне дано?

— Почем мне знать, — он кивнул на осколки. — Собери, тогда и узнаем, чего ты стоишь и с чем мы имеем дело.

Лербия посмотрела на разобранный амулет. Потом на свои руки. Потом снова на амулет. И впервые за долгое время — за очень долгое время — почувствовала что-то, кроме страха. Кажется, это был интерес.

Лербия взяла первый осколок.

Кристалл был тёмно-синий, с неровными краями, и на его поверхности угадывались тонкие линии — следы старой руны, которая теперь раскололась на части. Она повертела его в пальцах, поднесла к свету лампы. Кристалл слабо блеснул, будто узнал её. Или ей показалось.

— Не смотри на него, — сказал Гверн. — Смотри на плату.

Она опустила взгляд. Плата из дерева лежала перед ней — тёмная, почти чёрная, с выжженными рунами. Руны были знакомы. Она видела такие раньше. Давно и в другой мастерской, почти в другой жизни.

Она взяла медную проволоку и начала её выпрямлять — медленно, большим и указательным пальцами, от края к краю. Проволока была жёсткая, неподатливая, и на сгибах она норовила сломаться, но Лербия чувствовала, где надавить, а где отпустить. Эту чуйку не пропить, не забыть и не выбить из головы.

Гверн в это время смотрел на ее руки единственным глазом с интересом, а на его губах играла хитрая улыбка. Она уложила проволоку по контуру руны — сначала одну, потом вторую, потом третью. Каждая должна была лежать ровно, без зазоров, иначе амулет не заработает. Лербия помнила это. Помнила, как Альвен ругался, когда она оставляла зазор: «Ты что, хочешь, чтобы оно взорвалось?» Тогда она смеялась, но теперь было не до смеха. Она не хотела быть обузой Ясариде, поэтому старалась изо всех сил.

Осколки кристалла она вставила в последнюю очередь. Каждый — на своё место, в углубления, которые кто-то вырезал задолго до неё. Один, второй, третий. Кристалл тускло светился изнутри, и когда последний осколок встал на место, свет ярко вспыхнул и погас. Лербия отложила его и только теперь поняла, что не дышала. Выдохнула. Плечи опустились.

Гверн взял амулет. Повертел в руках. Поднёс к свету. Долго молчал. Лербия смотрела на его лицо — на морщины, на бельмо, на второй глаз, который читал что-то в её работе, чего она сама не видела.

— Кто тебя учил? — спросил он наконец.

— Никто. Сама.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась она. — Но учителя уже нет.

Гверн посмотрел на неё. Долго. Потом положил амулет на стол.

— Швы неровные, — проворчал он. — Проволока в двух местах перекручена сильно. Кристалл вставлен не по порядку — сначала надо было крупный, а ты начала с мелких. Если бы амулет был боевой, он бы взорвался у тебя в руках.

Лербия опустила голову.

— Но, — продолжил Гверн, — он работает, а это главное, — он помолчал. — С первого раза у тебя вышло заставить его работать даже с этими недостатками. Кто бы тебя ни учил — он учил хорошо. Или ты сама училась. Что, в общем-то, одно и то же.

— Так я остаюсь?

— Приходи завтра с утра. И не опаздывай.

Она встала. Табурет качнулся, и она придержала его рукой. Гверн уже отвернулся — к печи, к своим делам, — и, казалось, забыл о ней. Но когда она была у двери, он сказал, не оборачиваясь:

— Лербия.

Она остановилась.

— Здесь никто не спрашивает, кто ты и откуда. Здесь спрашивают, что ты умеешь. Запомни это и не дёргайся.

Лербия кивнула. Потом поняла, что он не видит. Сказала:

— Хорошо.

И вышла.

Она поднялась по лестнице и остановилась в коридоре, прислонившись к стене.

Сердце стучало — громко, часто, — и только теперь она поняла, как напряглась там, внизу. Как сжалась. Как боялась лишний раз вздохнуть. Как следила за каждым движением Гверна, за каждым его взглядом, за каждым словом. Всё это время она ждала.

Ждала, что он спросит про повязку. Ждала, что он заметит её руки — слишком быстрые, слишком ловкие для «недоучившейся ведьмы». Ждала, что он поймёт, кто она. Что вызовет стражу. Что всё кончится здесь, в этом подвале, среди железок и кристаллов.

Неужели он догадался, кто она, но не выдал?

Она закрыла глаза и медленно выдохнула. Стена была холодная, и холод просачивался сквозь одежду, но это было приятно — отрезвляло.

Она вспомнила Альвена. Его мастерскую. Она была меньше, чем у Гверна, и чище — Альвен не терпел беспорядка. Он всегда говорил: «Если ты не можешь найти инструмент за секунду, ты уже проиграл». Тогда это казалось ей мудростью. Теперь — просто словами. Словами человека, который говорил много, а делал мало.

Гверн не говорил много. Он вообще почти не говорил. Но он смотрел. И он видел. Может быть, больше, чем Альвен. Может быть, больше, чем она хотела, но он ей понравился.

Она открыла глаза. Коридор был пуст. Из-за поворота доносились голоса — далёкие, неразборчивые, — и где-то капала вода: кап, кап, кап, по камню. Лербия постояла ещё немного, слушая эти звуки, а потом пошла — к своей комнате, к своей кровати, к своей тишине.

Она не заметила, как напряглась. И не заметила, как отпустило. Только теперь, в пустом коридоре, она поняла, что впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Не хотелось прятаться. Не хотелось исчезнуть.

Ей хотелось прийти завтра с утра. И, главное, не опоздать.

***

Она шла по коридору, не торопясь.

Голоса за поворотом стали громче — и вдруг Лербия поняла, что один из них она знает. Низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, будто человек всегда говорит чуть быстрее, чем думает. Ясарида. Второй голос был другой — молодой, наглый, тянущий слова, как ириску.

Лербия не успела решить, свернуть ей или подождать, — за поворотом показались двое.

Ясарида шла первой. Усталая, с посохом в руке, с деревянной ногой, которая постукивала по камню — тук, тук, тук, — и с тёмными кругами под глазами. Рядом с ней, чуть позади, шёл тритон. Сиреневые волосы, заплетённые в косички, ракушки, которые тихо постукивали при каждом шаге, и улыбка — широкая, наглая, никогда не сходящая с лица. Он был выше Ясариды почти на голову, и шёл, чуть склонившись к ней, как будто рассказывал что-то. Или выпрашивал.

— …и я говорю ему: «Если ты думаешь, что я буду сидеть в этой библиотеке до полуночи, то ты меня с кем-то путаешь». А он мне: «Ты не сдал зачёт». А я ему: «Зато я сдал экзамен на выживание». Ну, то есть, я выжил, — тритон засмеялся собственному рассказу.

Ясарида не смеялась. Она вообще, кажется, не слушала.

Они поравнялись с Лербией. Ясарида остановилась. Тритон — тоже остановился, подумав, что теперь-то Ведьма скажет ему, как он ее достал, но потом он заметил, что рядом кто-то есть.

— Привет, — Лербия решила, что стоит поздороваться с Ясаридой — они не виделись весь день.

Он пристально посмотрел на Лербию. Сверху вниз, потом снизу вверх, потом на повязку. Как будто приценивался. Или как будто пытался понять, что это за зверь и съедобный ли он.

— Госпожа учительница, — сказал он, не сводя глаз с Лербии, — а это кто с вами?

Ясарида посмотрела на него. Потом на Лербию. Потом снова на него. В её взгляде было что-то среднее между усталостью и желанием треснуть его посохом по голове.

— Это Лербия, — сказала она. — Помощник по артефакторике. И это не твоё дело.

— А, — протянул тритон. — Помощник. Понятно.

Он не отвёл взгляда. Лербия чувствовала его — как прикосновение. Как что-то липкое и тёплое, что прилипает к коже и не смывается. Она не показала вида. Просто стояла и спокойно смотрела в ответ. Без вызова и страха.

Тритон чуть наклонил голову набок. Его улыбка стала шире.

— А вы, я смотрю, неразговорчивая, — сказал он.

— Она разговорчивая, — сказала Ясарида. — Просто не с тобой.

— Это пока, — сказал тритон.

— Это навсегда, — отрезала Ясарида. — Рейес. Иди спать, дракона ради. Домашние задания поделай, попробуй опять сбежать, не знаю. Займи себя чем-нибудь помимо попытки вытрепать мне нервы.

— Иду, — сказал он и примирительно поднял руки вверх. — Уже иду.

Он улыбнулся ещё раз — широко, нагло, — и пошёл дальше по коридору. Но перед тем как скрыться за поворотом, обернулся, посмотрел на Лербию и подмигнул. А потом просто исчез.

Лербия смотрела ему вслед, пока не стихли шаги. Потом посмотрела на Ясариду.

— Кто это? — спросила она тихо.

— Один из моих, — сказала Ясарида. — Рейес. Самый наглый. С ним будут проблемы. Как и со всеми, если честно. С ним проблем меньше всего, но он просто шумный. Не знаю даже, насколько это можно считать обаянием.

— Я заметила.

Ясарида хмыкнула. И пошла дальше — тук, тук, тук, деревянная нога по камню. Лербия двинулась следом.

— Он так со всеми? — спросила она.

— Как?

— Ну… — Лербия запнулась. — Так. Как будто он уже всё про тебя знает и ему это нравится.

— Со всеми, — сказала Ясарида. — Пока не получит по носу. Тогда становится шёлковым. Но, — она помолчала, — не надолго.

— А вы его не выгоните?

— Нет. — Ясарида посмотрела на неё. — Он мне нравится. Знает, чего хочет, знает, что ему нравится, а что нет. А еще несмотря на попытки нарушить чужие границы, свои он знает и отстаивает получше дракона.

Они дошли до столовой. Внутри ещё горел свет — кто-то из студентов сидел за дальним столом, что-то писал. Пахло вчерашней кашей и мылом.

— Ты голодная? — спросила Ясарида.

— Немного.

— Тогда бери что есть, и идём. Я тоже хочу есть. А потом спать. И не думать ни о чём.

Они взяли еду — хлеб, сыр, остатки какой-то похлёбки — и сели за стол у окна. Лербия ела молча. Ясарида тоже. За окном было темно, и в темноте где-то далеко горели огни — окна общежитий, редкие фонари на дороге, и что-то ещё, что Лербия не могла разобрать.

Она думала о Рейесе. О его взгляде и о том, как он подмигнул. О том, что он запомнил её. И о том, что это — только начало.

Она не знала, что будет дальше, но чувствовала: этот тритон ещё вернётся. И, возможно, не один раз.