Эхо забытых богов

Глава вторая

БАГРЯНЫЕ ВОДЫ

Первые одиннадцать дней ушли на то, чтобы не умереть.

Шестьдесят четыре человека сидели в овраге за третьей верстой, на еловом лапнике, без огня, и к утру второго дня у двоих детей начался жар. Огонь развели на третий день — в яме, под навесом из лапника, чтобы не видно было дыма. К вечеру Константин заставил всех копать.

Копали в глинистом склоне, на солнечной стороне, в трёх местах, там, где он показал.

Ему не поверили. Мужики стояли с лопатами и смотрели, и Тур сказал за всех:

— Мы тут неделю посидим и уйдём.

— Куда?

Тур не ответил.

— На восток нельзя, за Мстой чужие роды, не примут. На юг нельзя, там Плесков. На север уже жгли. За пущу можно, только за пущей ни одной веси на четыре дня пути, и придём мы туда в декабре без хлеба. — Константин воткнул лопату. — Тут зимуем. Копать сегодня, пока земля идёт.

— А если всё-таки уйдём?

— Тогда выкопаем зря.

Место он выбрал не наугад.

Тридцать лет он копал зерновые ямы и знал про эту работу то, чего не знали даже мужики: мужик копает яму раз в пять лет, а он копал каждую осень и всякий раз смотрел, что вышло на другой год.

В низине нельзя: по весне зальёт. В чистом песке нельзя: обвалится. Суглинок с камешком держит стену без обшивки, если не крутить угол круче чем на пядь. Вход делать не к воде, а от воды, вниз по склону, иначе сток пойдёт внутрь.

Он выбрал три пятна на южном скате и оказался прав во всех трёх: те землянки простояли до весны, и в них не текло.

К четырнадцатому дню было готово три норы на двадцать человек каждая. К двадцатому — пять.

К этому времени их было уже не шестьдесят четыре.

Слух шёл по пуще быстрее конного. Приходили с Ольшан, с Кривца, с Вырицких выселок, с трёх лесных заимок, о которых Константин раньше и не слыхал. Приходили по двое, по трое, целыми семьями, с детьми на закорках, налегке, потому что взять было нечего.

Хват шёл по волости с юга на север и объявлял: дань шестьдесят, идолов валить, смотреть выходят все. Где не спорили, там валил идолов и уезжал, и весь оставалась стоять. Где вышло как в Белых Ключах, оставалось пепелище.

Из семнадцати весей, которые он прошёл к тому дню, сгорели четыре. Оттуда и шли.

Порядок в лагере завела Юлия, и завела на третий день, без круга и без спросу.

Она вышла из землянки, оглядела сидящих и сказала:

— Бабы, ко мне. Мужики, слушайте сюда, я коротко.

Ей было тридцать. Её знали как жену большака и как ту, что принимает роды, и до этого дня она на людях говорила мало.

— Воду берём выше по ручью, у камня. Ниже камня — мыться и стирать. Кто перепутает, тот мне сам потом будет объяснять, почему у него понос.

— Юль, да у нас…

— Нужник копать у той сосны. Ниже по склону от ручья, не выше. Сегодня.

— Некогда нам…

— Копать сегодня, — сказала Юлия. — Я в Веретье видела, как от этого выносят по четверо в день. Ещё раз услышу «некогда» — сама выведу и покажу, где рыть.

Она обвела глазами овраг.

— Дальше. Кто кашляет — сюда, отдельно, в третью нору. Все, я сказала, а не только у кого сил нет. Кто с ранами — тоже отдельно, и не рядом с кашляющими.

— Почему не рядом-то? — спросил кто-то.

— Потому что я так сказала.

Константин слушал это со стороны и не вмешался.

Он потому и не вмешался, что сам бы про нужник не вспомнил — вспомнил бы через седмицу, когда началось бы.

Вечером он сказал ей:

— Ты у меня умная.

— Я у тебя невыспавшаяся, — сказала Юлия. — Достань мне тряпок. Каких хочешь, хоть с мёртвых снимай. У меня перевязывать нечем, я третий день рубахи рву.

С каждым новым человеком Константину делалось хуже, и он этого не говорил.

Каждого приходящего надо было обогреть, положить и накормить, и с первыми двумя выходило, а с третьим — нет. К восемнадцатому дню в овраге было девяносто три едока, а хлеба четыре мешка из ямы у Кривой Сосны да то, что принесли с собой. По горсти на человека в день этого хватало на двадцать два дня.

Лес кормил, и это выручило их той осенью больше всего.

Бажен с четырьмя мужиками ставил перемёты на Полисти, ниже переката, и брал щуку, налима и подъязка, а по ночам лучил с острогой, когда рыба шла на мелкое. В хороший день выходило пудов до двух. Рыбу вялили на жердях под навесом и коптили в ямах, потому что соли было мало.

Ходили и на зверя. Взяли двух лосей, оба раза загоном, по первому снегу; взяли кабана, четырёх коз и много птицы, потому что в ту осень тетерев шёл на ягоду и его брали петлями прямо у лагеря.

Бабы драли бересту, копали корень, собирали грибы и клюкву, и Юлия велела брать всё подряд, включая то, чем в деревне брезговали.

И всё-таки этого не хватало.

Лес кормит человека, а не деревню. Пять мужиков в пуще проживут на рыбе и петлях сколько угодно. Девяносто три человека выбьют зверя вокруг себя за месяц, а зимой рыба уйдёт на глубину, и останутся кора, репа и то, что запасли. Без хлеба зиму не стоят: хлеб — единственное, что кладут в яму осенью и достают в марте.

Он сказал об этом вслух один раз, ночью, Юлии.

— Я их всех уморю.

Она сучила нить на весу, из распущенной вязаной рукавицы, просто чтобы руки были заняты.

— Сколько дней?

— Двадцать два.

— А если по полгорсти?

— Сорок четыре. И к концу никто не встанет.

Юлия домотала, откусила нить и сказала:

— Значит, надо взять хлеба.

— Где?

— Там, где он есть.

Она легла и через минуту спала, а он сидел ещё час.

Хлеб был в двух местах, и оба были плохи.

Княжий обоз при войске, а войско при обозе, и подойти к нему с восемью топорами — то же, что подойти без топоров.

Второе — восточные волости: Кривец, Молодь, Липна и веси ниже по Полисти, за Кривым Бродом. Туда Хват ещё не дошёл. Там стояли целые деревни с целыми ямами, там убрали хлеб, и там жили люди, которые пока ничего не потеряли и оттого пока ничего не понимали.

Константин думал об этом четыре дня и всякий раз упирался в одно.

Если Хват перейдёт брод и объявит в Кривце то же, что объявлял везде, будет одно из двух. Согласятся — их ямы уйдут в Плесков, и просить станет не у кого. Не согласятся — там будет второе Заречье, и просить станет не у кого тем более.

В обоих случаях в декабре девяносто три человека в овраге начнут умирать.

Значит, Хвата нельзя пускать за брод.

С другого конца выходило то же самое. За бродом жили около полутора тысяч человек в двадцати с чем-то весях. Это были не его люди, они его не знали и ничем ему не были обязаны. Но это были единственные люди на свете, которые пока не были ни сожжены, ни крещены.

Круг он собрал на двадцать второй день и говорил стоя.

— Надо драться.

Овраг зашумел. Он дал прошуметь и объяснил всё: и про хлеб, и про двадцать два дня, и про восточные волости, и про то, что будет, если Хват их пройдёт.

Слушали плохо. Не оттого, что не соглашались, а оттого, что половина из девяноста трёх пришла неделю назад и ещё не вылезла из своего горя, и им было всё равно, что случится в декабре.

Поднялся Тур.

— Нас семьдесят с чем-то. У него три сотни.

— Не три. Двести тринадцать.

Вот тут стали слушать.

Он объяснил и это, медленно, потому что это было главное.

Хват пришёл в Белые Ключи с тремя сотнями, но три сотни он по волости не таскает: он оставляет заставы. В Белых Ключах десяток. В Заречье полтора. У Веретья, на пристани, где лодьи, сорок, потому что лодьи дороже людей. По дорогам дозоры.

Эти числа Константин собирал три недели, у всех, кто приходил, и всех спрашивал одно: сколько видел, где стояли, при чём. Из всего этого выходило, что при воеводе остаётся от двухсот до двухсот двадцати.

— Двести тринадцать. Конных восемьдесят.

— Всё равно втрое, — сказал Тур.

— Втрое. На поле втрое. А я на поле и не собираюсь.

— А где собираешься?

— На броду.

Тур подумал.

— Утопят.

— Могут.

Кривой Брод он выбрал не как воин.

Он выбрал его как человек, который тридцать лет смотрел на воду.

Брод был единственным местом на сорок вёрст, где Полисть переходил конный: ниже река шла в яру, выше расползалась болотом, а здесь, у изгиба, дно было каменистое, вода по грудь взрослому, ширина шагов восемьдесят. Тут ходили торговые и ходило зверьё. Тут Хват и должен был пройти, потому что обход занимал одиннадцать дней, а войско, которое одиннадцать дней идёт в обход, теряет треть на дорогу и приходит голодным.

Он привёл их туда за три дня и три дня они смотрели на реку.

На своём берегу, там, где брод выходил из воды, был откос: не крутой, в полтора человеческих роста, глинистый, с наплывом дёрна поверху. По такому конь поднимается шагом, боком, осторожно.

— Тут они будут медленные, — сказал Константин. — Тут они будут вылезать по одному.

Он поставил людей не в поле и не на гребне, а на самом краю откоса, вплотную, так, чтобы у выходящего из воды не было ни двух шагов разгона, ни возможности развернуть коня.

Расстановка была плохая с точки зрения всякого, кто хоть раз видел настоящий строй. Задние не могли помочь передним. Отойти было некуда. Крылья упирались: слева в яр, справа в топкое.

Он выбрал её именно за это и объяснил Туру честно.

— У меня семьдесят один человек, которые в строю не стояли ни разу. Через четверть часа половина захочет побежать, и это не трусость, это так устроено.

— И что?

— А бежать некуда. Слева яр, справа болото, сзади мы сами.

Тур посмотрел на откос, потом на реку.

— Это загон.

— Загон.

— Ты и меня туда ставишь.

— И себя.

Старицу он придумал на второй день.

Выше по течению, в трёхстах шагах, была старица — заросшая, мёртвая протока, отделённая от русла узкой глиняной перемычкой в две сажени. Она копилась двенадцать лет: каждую весну половодье её наливало и уходило, а она оставалась, тухлая, ржавая, в ряске, местами в две сажени глубиной.

Никому не приходило в голову считать, сколько в ней воды.

Он прикинул: длина протоки шагов двести с лишним, ширина пятнадцать, глубина в среднем сажень. Перекат ниже по течению — восемьдесят шагов в ширину, глубина по грудь. Если пустить всё это разом, вода на перекате поднимется на четверть аршина, может, чуть больше, и продержится вдохов семь или восемь, пока не разойдётся по руслу.

Четверть аршина — это ничтожно мало.

И вот тут он подумал главное.

Всадник на четверть аршина не смотрит. Человек в седле меряет брод глазом, по берегу, по камням, и решает заранее: пройдём. А дальше ему не до воды.

А конь смотрит. Конь на броду идёт по камню, нащупывая копытом, и меряет силу течения не головой, а телом. Он не думает и не решает. Когда струя вдруг делается тяжелее, а дно уходит из-под ноги, конь пугается, и никакой всадник этого не отменит, потому что это быстрее всадника.

На круге его не поняли.

— Ты реку отвести хочешь?! — Некрас аж подскочил. — Реку?! Да ты в уме? Мы что тебе, семьдесят человек, реку ворочать будем? Нам до снега две седмицы, а мы будем…

— Не отвести.

— А что тогда?!

— Поднять. Чуть-чуть. И ровно тогда, когда они будут посередине.

Некрас открыл рот. Закрыл. Открыл опять.

— Так это ж… это ж как мельницу ставить.

— Вроде того.

— Так я мельницу ставил! — заорал Некрас. — Я с батей на Ловати ставил, у нас затвор был и лоток, я знаю, как воду держат! Что ж ты сразу не сказал?

Копали две ночи, при закрытых факелах, стоя по колено в холодной жиже.

Работа была мерзкая и тупая: срезать перемычку с той стороны, где старица, слой за слоем, оставляя нетронутой тонкую стенку у самого русла. Ошибиться было нельзя: прорвёт раньше срока — всё насмарку, а второй старицы взять негде.

Показывал Некрас. Он лазил в жиже с полуночи до света, орал на своих, дважды падал и дважды вылезал, и к утру третьего дня стенка стала толщиной в ладонь.

Константин сам пролез вдоль неё на четвереньках и прощупал всю, пядь за пядью, и в двух местах велел подсыпать обратно.

— Тонко.

— Да нормально там!

— Подсыпь.

Ночь перед боем он не спал и знал, что не будет.

Он обошёл всех. Это не было выдумкой и не было приёмом: он просто не мог лежать. Ходил от костра к костру, садился, спрашивал про ерунду — сыты ли, сухо ли, у кого сапог просит каши, — и шёл дальше. К третьему костру заметил, что при нём люди перестают трястись, и дальше делал это уже нарочно.

У четвёртого костра сидел Валерий с рогатиной на коленях и точил её ножом, хотя точить там было нечего.

— Батя.

— Ну.

— Батя, я если побегу, ты меня не… ты меня не бей при всех. Ты меня потом.

Константин сел рядом.

— Ты не побежишь.

— А если побегу?

— Ты стоять будешь третьим слева. Слева Тур, справа я. От тебя никуда и не денешься.

Валерий подумал.

— Это ты нарочно.

— Нарочно.

Юлию он нашёл перед светом, у воды. Она сидела на камне, обхватив колени.

— Не спишь.

— Нет.

Он сел рядом.

— Я боюсь, — сказал Константин.

Он сказал это не жалуясь и не ища утешения, а как говорят вслух то, что надо произнести один раз, чтобы оно не мешало.

— Я всю ночь хожу и говорю людям, что всё сойдётся. А я не знаю. Я посчитал, и по счёту выходит, что можем. Только я всю жизнь зерно считал, а не это.

Юлия помолчала.

— Помнишь, как яровое пересевали? На третий год, когда вымокло.

— Помню.

— Ты тогда сказал, что поздним успеет. Все говорили, что не успеет.

— Успело.

— Могло и не успеть.

Она положила ладонь ему на затылок, коротко, как кладут ребёнку.

— Тут наверняка не бывает. Ни в поле, ни тут. Посчитал честно — делай как посчитал.

Она встала и отряхнула понёву.

— Я на той стороне оврага буду, с бабами. Носилки готовы, шесть штук. Вар кипит. Если кого понесут — несите ко мне, а не в землянку, я в землянке не вижу ничего.

— Юль.

— Что?

— Ничего.

Хват пришёл на рассвете, и Константин увидел, как это делают настоящие люди войны.

Их было двести с небольшим.

Но они шли молча. Двести человек шли и не разговаривали, и не гремели, и лошади у них не ржали; они вытекли из-за поворота реки серой длинной змеёй, встали, и от их строя пахнуло тем, чего в пуще не бывает, — порядком.

Константин стоял на откосе, смотрел, как они разворачиваются, и внутри у него всё осыпалось.

Он вдруг увидел свою затею со стороны.

Семьдесят один мужик с топорами и косами на глиняном скате. Тридцать человек с лопатами у старицы, которых он не видит и с которыми у него нет связи, кроме крика. И вся надежда — на четверть аршина воды, прикинутую на глаз, сидя на берегу.

«Это чушь, — подумал он совершенно отчётливо. — Я всё выдумал. Сейчас они пройдут брод, и всё».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.