Жизнь с любовью 2

Эстелла сжала её руку крепче. Изо всех сил. Так крепко, что пальцы побелели, и суставы хрустнули, и от этого хруста — такого похожего на тот, другой хруст, тот, который шёл от фигуры под фонарём — Эстелла закричала. Наконец-то. Громко, отчаянно, всем телом, всем воздухом, который ещё остался в лёгких, и этот крик вырвался из неё, как пламя, и летел вместе с ними, вниз, к земле, и от него не стало легче, но стало — настоящее. Крик сделал всё настоящим. Падение стало настоящим. Страх стал настоящим. И рука Элары в её руке — настоящая, тёплая, живая.

Земля была близко. Очень близко. Эстелла видела асфальт — серый, шершавый, с трещинами, с пятнами, с лужами от дождя. Видела свои ноги — босые, без тапочек, с ногтями, накрашенными синим, которые Элара накрасила ей три дня назад, смеясь и пачкая лак на пальцах. Видела ноги Элары — маленькие, в розовых тапочках с кошачьими ушами, которые не слетели, которые держались, как будто тоже не хотели отпускать.

Три метра. Два. Один.

---

Эстелла проснулась.

Не плавно, не постепенно — рванула, как пробка из бутылки. Села на кровати, хватая воздух ртом, и воздух был тёплым, сухим, домашним, и от него — от этого простого, обыкновенного, невозможного воздуха — лёгкие раскрылись, и он пошёл внутрь, и от этого стало так хорошо, что Эстелла заплакала. Не от страха — от облегчения. От того простого, тяжёлого, очищающего чувства, которое приходит, когда самое страшное оказывается сном, и ты просыпаешься, и мир — тот самый мир, который секунду назад нёс тебя к земле — снова на месте. Потолок белый. Стены тёплые. Дождь за окном. Холодильник гудит.

Она сидела в кровати, мокрая от пота и слёз, и не могла остановиться — тело дрожало, руки тряслись, зубы стучали, и она обхватила себя, как обхватывают, когда холодно, но ей было не холодно. Ей было страшно. Страшно так, как бывает только после сна, который был слишком настоящим, слишком близким, слишком похожим на правду.

— Элара, — прошептала она, и голос был хриплым, сдавленным, как у человека, который долго кричал. — Элара. Элара.

Она встала. Ноги дрожали, но держали. Прошла по коридору — тихо, в темноте, рукой по стене, потому что ноги не чувствовали пола, и мир вокруг казался нереальным, зыбким, как будто сон ещё не отпустил, ещё держал, ещё тянул назад, на крышу, на край, в воздух.

Дверь в комнату Элары была открыта — всегда, потому что Элара боялась закрывать двери с тех пор, как... с тех пор, как всё началось. Эстелла вошла, и первое, что она увидела — Элару. Маленькую, свернувшуюся калачиком, с одеялом, натянутым до подбородка, с помпоном шапки, который торчал из-под подушки, — потому что она спала в шапке, всегда спала в шапке, с тех пор как приехала, как будто шапка была частью её, как будто без неё она не могла уснуть. И Уголька — тёмного, пушистого, свернувшегося у неё в ногах, как маленький тёплый камень.

Элара спала. Дышала. Жила. Её грудь поднималась и опускалась — медленно, ровно, как прибой, как метроном, как всё, что работает правильно, и от этого ритма, от этого простого, обыкновенного, самого важного ритма в мире, Эстелла почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не всё — не сразу, не полностью — но отпускает. Тяжесть, которая стояла в груди, как камень, стала чуть легче. Дрожь, которая била тело, как ветер бьёт флаг, стала чуть слабее. Страх, который обхватил горло, как рука, стал чуть свободнее.

Она стояла в дверях и смотрела, как Элара дышит. Как Уголёк мурлычет. Как штора колышется от сквозняка. Как на подоконнике стоит чашка — пустая, с следами какао на стенках, та самая, из которой Элара пила перед сном. Как на столе лежит открытая книжка — та самая, которую Элара читала вечером, с картинками, с котами, с короткими, крупными словами. Как на полу лежат тапочки — розовые, с кошачьими ушами, те самые, из сна.

И от этих тапочек — таких маленьких, таких обычных, таких нелепых — Эстеллу затрясло. Не от страха — от любви. От той любви, которая бывает, когда ты видишь, что кто-то, кто тебе дорог, жив, цел, дышит, спит, видит свои сны — не те, страшные, а свои, обычные, детские, с котами и булочками и помпонами на шапках.

---

Она села на край кровати. Осторожно, чтобы не разбудить. И положила руку на Элару — на её маленькое, тёплое, дышащее тело, которое было здесь, на кровати, а не на крыше, не в воздухе, не в тридцати пяти этажах над землёй. Положила руку и почувствовала, как под ней — под тонкой тканью пижамы, под кожей, под рёбрами — бьётся сердце. Маленькое. Быстрое. Живое.

Элара шевельнулась. Не проснулась — просто повернулась, как поворачиваются во сне, и её рука, маленькая, тёплая, вылезла из-под одеяла и легла на руку Эстеллы. Не хватая, не сжимая — просто легла, как кот ложится на тёплое место, и от этого прикосновения Эстелла закрыла глаза, и из неё вышел звук — не крик, не стон, не слово — а тихий, глухой, глубокий всхлип, который шёл из самого центра, из того места, где жил страх, и который выталкивал этот страх наружу, по капле, по слезе, по вздоху.

Она плакала. Тихо, беззвучно, стараясь не разбудить, и слёзы падали на одеяло, на руку Элары, на Уголька, который почувствовал влагу, поднял голову, посмотрел на Эстеллу своими янтарными, сонными глазами — и тихо, коротко мяукнул. Не требовательно, не сердито — а так, как мяукают коты, когда чувствуют, что кому-то плохо, и хотят сказать: «Я здесь. Я никуда не уйду. Я маленький и пушистый, но я здесь».

---

Киладоша появилась через минуту. Может, через две — Эстелла не знала, потому что время снова стало зыбким, как во сне, и она не могла определить, сколько прошло. Киладоша стояла в дверях — в ночной рубашке, босая, с волосами, заплетёнными в косу, и на её лице было то выражение, которое бывает у матерей, когда они слышат, что ребёнок плачет ночью: не страх, не паника, а собранность. Тихая, глубокая, безграничная собранность, которая говорит: я здесь. Что бы ни случилось — я здесь.

— Эстелла, — прошептала она, подходя. — Что случилось? Тебе приснился плохой сон?

Эстелла кивала. Не могла говорить — горло было сжато, как кулак, и слова застряли в нём, как камни. Она только кивала и держала руку Элары, и слёзы текли, и тело дрожало, и от всего этого — от кошмара, от пробуждения, от тёплой руки Элары, от Уголька, от Киладоши — внутри всё перемешалось, и она не могла отделить страх от любви, боль от облегчения, сон от реальности.

Киладоша села рядом. Не спрашивая, не торопя — просто села и обняла, и её руки — тёплые, крепкие, надёжные — обхватили Эстеллу, и от этого обхвата, от этого давления, от этого простого, физического, неоспоримого доказательства, что она — здесь, что она — не на крыше, что она — не в воздухе, что она — дома, — Эстелла наконец-то смогла говорить.

— Мы падали, — прошептала она, и голос был таким хриплым, таким чужим, как будто она не говорила, а выталкивала слова. — Мы… я и Элара… мы стояли на крыше. Высоко. Тридцать пять этажей. И… и мы прыгнули. Мы упали. Держались за руки. И… и летели вниз. И я видела землю. И её тапочки. Розовые. С кошачьими ушами.

Она замолчала, потому что дальше говорить не могла — горло перехватило, и воздух не шёл, и от воспоминания — того, яркого, живого, настоящего, которое было страшнее любого воспоминания наяву, потому что во сне ты не наблюдаешь, а переживаешь — её снова затрясло.

Киладоша держала её. Крепко. Тёпло. И говорила — тихо, ровно, как говорят с теми, кто выбежал из огня и не может остановиться:

— Это сон. Только сон. Ты здесь. Элара здесь. Посмотри — она спит. Дышит. Живая. Целая. Никто никуда не упал. Никто не прыгал. Вы в кровати. В квартире. Дождь за окном. Уголёк спит. Всё хорошо. Всё хорошо.

Эстелла слушала. Слова Киладоши — тихие, ровные, тёплые — входили в неё, как вода в сухую землю, и от них — от каждого слова, от каждого шёпота — страх отступал. Не исчезал, не пропадал — отступал, как отступает волна от берега: уходит, но оставляет след, мокрый, солёный, тяжёлый.

---

В этот момент проснулась Элара. Не от крика — Эстелла не кричала, только шептала — а от того, что кровать качнулась, когда Киладоша села, и от того, что рука Эстеллы, которая лежала на ней, дрожала, и эта дрожь передалась, как вибрация, и Элара почувствовала её сквозь сон, сквозь одеяло, сквозь свою собственную усталость.

Она открыла глаза. Увидела Эстеллу — мокрую, бледную, дрожащую, с красными глазами и сжатыми губами — и тут же села, протёрла глаза кулаком, и её лицо, которое секунду назад было сонным, мирным, детского, стало испуганным.

— Эстелла? Что? Что случилось? — её голос был тонким, высоким, как у мышки, и в нём было столько тревоги, что Эстелла, которая секунду назад не могла говорить, вдруг смогла.

— Мне приснился сон, — сказала она. — Плохой сон. Ты была в нём. Мы… мы были на крыше. Очень высоко. И… и упали.

Элара смотрела на неё. Секунду. Две. Три. И на её маленьком лице, котором секунду назад был испуг, появилось что-то другое — не понимание, не сочувствие, а узнавание. Как будто она тоже видела этот сон. Как будто он пришёл не только к Эстелле, а к ним обеим, и просто Элара не помнила — или помнила, но не говорила.

— Мы упали? — переспросила она шёпотом.

— Да. Вместе. Держались за руки.

— И… я была в розовых тапочках?

Эстелла замерла. Холод, который прошёл по ней, был не от ночи, не от сквозняка — от того, что Элара знала про тапочки. Знала. Значит — сон был общий. Значит — он пришёл к обеим. Значит — это был не просто кошмар, а что-то другое, что-то, что шло не изнутри, а снаружи, оттуда, откуда приходят объекты, и фигуры, и хруст в темноте.

— Да, — прошептала Эстелла. — Розовые. С кошачьими ушами.

Элара посмотрела на свои ноги — на тапочки, которые стояли на полу, рядом с кроватью, маленькие, розовые, с ушами, те самые, из сна. И тихо, очень тихо, как будто говорила не Киладоше и не Эстелле, а себе самой, произнесла:

— Я тоже видела. Я тоже падала. Но… но в моём сне ты держала меня за руку. И не отпускала. И я не боялась. Потому что ты держала.

---

Киладоша сидела на кровати, и её лицо — обычно спокойное, собранное — было бледным. Она слышала. Она понимала. Общий сон. Два ребёнка видели один и тот же сон — с одинаковыми деталями, с одинаковыми тапочками, с одинаковым падением. Это не было нормально. Это не было просто кошмаром. Это было что-то другое.

— Вы обе видели один и тот же сон? — спросила она, и голос был ровным, но в нём звучала та нотка, которая бывает у людей, которые знают, что происходит что-то непонятное, и стараются не показать страх.

— Да, — ответила Эстелла.

— В одном сне? В одно время?

— Да. Мы были вместе. На крыше. И прыгнули. Вместе.

Киладоша помолчала. Потом тихо сказала:

— Ложитесь. Обе. Рядом. Я побуду с вами.

---

Они легли. Вместе — на Элариной кровати, которая была маленькой, узкой, рассчитанной на одного, но в эту ночь в неё поместились двое, потому что когда страшно, тело становится меньше, и двое помещаются там, где обычно не помещается и один. Элара прижалась к Эстелле, Эстелла обняла её, и они лежали, тёплые, мокрые от слёз, дышащие, и от их дыхания — совместного, не синхронного, но общего — кровать стала теплее, и одеяло стало тяжелее, и мир вокруг стал чуть безопаснее.

Киладоша сидела рядом, на стуле, и гладила их по головам — по очереди, как Мари в классе, как мистер Ханну, как мы все, кто гладил их в последние дни. Её рука двигалась медленно, ровно, и от этого движения по их телам шла волна — та самая, которая была в классе, та самая, от которой мурлыкают коты и успокаиваются дети. И Элара, которая уже начинала засыпать — не от усталости, а от тепла, от прикосновения, от безопасности — тихо, едва слышно, мурлыкнула.

Эстелла услышала. Почувствовала. И тоже мурлыкнула — тихо, глухо, из того места, где страх ещё не отпустил, но где уже начало появляться что-то другое, что-то тёплое, что-то живое. И их мурлыканье — два голоса, две ноты, две вибрации — сплелось, как в классе, как дома, как всегда, и от этого сплетения сон начал отступать. Не исчезать — отступать. Уходить, как уходит волна, оставляя мокрый песок, который сохнет на солнце.

Уголёк, который всё это время лежал в ногах и делал вид, что спит, поднял голову, посмотрел на них — на двух девочек, которые лежали, обнявшись, и мурлыкали, на Киладошу, которая гладила их по головам, — и тихо, коротко мяукнул. Потом лёг обратно, свернулся клубком, и его мурлыканье — низкое, тёплое, третье — присоединилось к их двум, и стало три.

Три мурлыкающих существа на одной кровати. И Киладоша — четвёртая, которая гладила и молчала, и в её молчании было всё: и страх — тихий, глубокий, о том, что значит общий сон, — и любовь — огромная, безусловная, которая не задаёт вопросов, а просто гладит по голове, — и решимость — та самая, которая бывает у матерей, когда они понимают, что мир стал опаснее, чем они думали, и что они должны быть сильнее, чем были.

---

Я проснулся от того, что Киладоши не было рядом. Встал, пошёл по коридору, заглянул в комнату Элары и увидел: Киладошу на стуле, Элару и Эстеллу на кровати, обнявшихся, мурлыкающих, и Уголька в ногах. И от этого зрелища — простого, домашнего, тёплого — у меня внутри что-то перевернулось, и я подошёл, и встал рядом, и Киладоша посмотрела на меня, и в её глазах — в этих тёмных, глубоких, всегда спокойных глазах — я увидел то, что не видел раньше: тень. Не страх — тень. Тень знания. Тень понимания того, что мир стал другим, и что дети видят сны, которые не должны видеть, и что эти сны — не просто сны.

— Общий сон, — прошептала она. — Они обе видели один и тот же сон. С одинаковыми деталями. С крышей. С падением. С тапочками.

Я кивнул. Я понимал. Или не понимал — но чувствовал. То же, что чувствовал, когда увидел фигуру под фонарём, когда услышал хруст, когда увидел ракеты в небе. Что-то приходит. Что-то, что не мы. Что-то, что знает о нас больше, чем мы о нём. И это что-то — оно не просто в небе, не на улице, не на крышах. Оно здесь. Внутри. В снах. В тех тёмных, глубоких, общих снах, которые приходят к двум девочкам одновременно и показывают им одно и то же: крышу, край, пустоту.

— Они в безопасности? — спросил я шёпотом.

— Сейчас — да, — ответила Киладоша. — Сейчас они спят. Мурлычут. Держатся друг за друга. Сейчас — да.

А «потом» — не сказала. И я не спросил. Потому что «потом» — это то, чего никто из нас не знал, и спрашивать было бесполезно. «Потом» — это было там, за стеной сна, в том сером, тусклом пространстве, откуда приходят крыши и падения. И мы не могли туда дотянуться. Мы могли только быть здесь. Рядом. Гладить. Мурлыкать. Держать за руку.

---

И мы стояли — я у кровати, Киладоша на стуле, Элара и Эстелла на кровати, Уголёк в ногах — и мурлыкали. Все. Вчетвером. Плюс кот. Пять голосов, пять вибраций, пять живых существ, которые были вместе в три часа ночи, в тёмной, тихой квартире, за стенами которой шёл дождь, а за дождём — небо, а за небом — то, что мы не могли видеть, но чувствовали. И от этого мурлыканья — общего, тихого, глубокого — сон отступал. Тьма отступала. Страх отступал. И оставалось только это: тепло, прикосновение, звук.

И Элара, которая уже спала — по-настоящему, глубоко, без снов — тихо прошептала сквозь сон:

— Не отпускай.

И Эстелла, которая тоже засыпала, но ещё слышала, ответила:

— Не отпущу.

И не отпустила. Всю ночь держала за руку. Всю ночь, пока дождь шёл, пока Уголёк мурлыкал, пока Киладоша гладила по голове, пока я стоял рядом. Всю ночь — не отпустила.

И утром, когда они проснулись, их руки всё ещё были переплетены — пальцы в пальцах, ладонь в ладонь, крепко, как корни деревьев, которые держатся друг за друга в бурю. И от этого простого, физического, неоспоримого доказательства, что они — вместе, что они — здесь, что они — не упали, не разбились, не исчезли — стало так хорошо, что Эстелла, которая проснулась первой, посмотрела на Элару, на её сонное, тёплое, живое лицо, на помпон, который торчал из-под подушки, на Уголька, который лежал в ногах и мурлыкал, и тихо сказала:

— Мы не упали.

И Элара, не открывая глаз, сквозь сон, ответила:

— Мы не упадём. Никогда. Пока держимся.