Жизнь с любовью 2

---

Элара остановилась у светофора. Ждала зелёного. Стояла — маленькая, в помпоне, с рюкзаком, с пустой коробкой от «Шоколадного чуда» в кармане — и смотрела на светофор тем взглядом, которым смотрят дети: нетерпеливо, упрямо, с тем «ну когда же, ну когда», от которого красный свет кажется длиннее, чем он есть. Эстелла стояла рядом, рисовала светофор в блокноте — красный круг, чёрный корпус, провод, который тянется вверх, к небу. И от этого рисунка — от этого простого, обыкновенного, детского — день был обычным. Нормальным. Серым, но — нормальным. С светофором, с перекрёстком, с детьми, которые ждут зелёного. Что может случиться?

---

Киладоша стояла рядом со мной, и её рука — тёплая, привычная — лежала в моей. Она не смотрела на светофор — она смотрела вверх. На дом. На крышу. И от этого взгляда — от того, что она смотрела не перед собой, а вверх — я тоже поднял голову.

И увидел.

На крыше — на том самом плоском, ровном, огороженном низким парапетом — кто-то был. Силуэт. Тёмный, чёткий, как вырезанный из бумаги. Стоял у края. Не у парапета — за ним, на самом краю, на том месте, откуда видно всё, и откуда — можно всё. И от этого «можно» — от этой открытости, от этой возможности — внутри стало холодно. Не от ветра — от понимания. Потому что силуэт — не взрослый. Подросток. Худой, в худи с капюшоном, надвинутым на голову, в широких штанах. Стоял и смотрел вниз. На нас. На улицу. На перекрёсток. На детей.

— Смотри, — сказала Киладоша тихо, и её голос был ровным, но рука — та, что лежала в моей — сжалась. Крепко. — На крыше.

Я видел. Эстелла увидела тоже — без слов, без подсказки, тем зрением, которое было не глазами, а чем-то большим. Она подняла голову, посмотрела, и её тело — всегда собранное, всегда готовое — стало собраннее. Её рука — та, что держала блокнот — замерла. Её глаза — те, что видели тени и сети, Тимофея и ложную бомбу, человека на скамейке и мужчину у фонтана — сузились. И от этого сужения, от этого прищура, от этого профессионального, не по-детски точного оценивания — стало ясно: она — видит. Не просто силуэт — намерение. Тем внутренним, звериным, которое просыпалось в ней каждый раз, когда миру грозила опасность. И сейчас — проснулось.

— Папа, — сказала она тихо, и голос был ровным, но в нём стояла та нота, которую я знал: не вопрос — сигнал. — Он — с чем-то. В руках. Тяжёлое.

Я присмотрелся. И увидел. В руках силуэта — в обеих руках — было. Тёмное. Прямоугольное. Тяжёлое. И от этого «тяжёлого», от этого «прямоугольного» — внутри всё оборвалось. Потому что прямоугольное и тяжёлое на крыше, у края, над улицей, где стоят дети — это не «что-то». Это — плита. Бетонная. Обломок. Кусок. Тот самый, который откалывается от старых парапетов, от старых крыш, от старых домов, и который лежит на крыше, никому не нужный, пока кто-то — кто-то — не берёт его в руки и не встаёт у края.

---

Зелёный.

Светофор переключился. Зелёный загорелся, и люди пошли — через дорогу, по переходу, мимо нас. Элара шагнула первой — с помпоном, с рюкзаком, с темдетским, беззаботным «зелёный — значит можно», от которого взрослые становятся взрослее, а дети — остаются детьми. Она шла по переходу, и её шаги — быстрые, лёгкие, как шаги того, кто не знает, что над ним — кто-то. Кто-то с плитой. Кто-то на краю. Кто-то, кто — смотрит.

Эстелла шла следом. Но медленнее. Не потому что устала — потому что смотрела. Наверх. На силуэт. И её шаги — ровные, размеренные, как шаги того, кто знает: нужно — смотреть. Нужно — видеть. Нужно — быть готовой.

Киладоша — рядом со мной, через дорогу, по переходу. И её лицо — то лицо, которое я знал, любил, изучил — было таким, каким я не видел: напряжённым. Не испуганным — напряжённым. Как лицо человека, который видит угрозу и не может её остановить, и от этого бессилия — от этого «не могу» — напрягается всё тело, и от напряжения — дрожь. Мелкая, невидимая, но — дрожь.

---

Мы прошли переход. Вышли на ту сторону — к парковке, к магазинам, к автобусной остановке. Элара шла впереди, metre в трёх, может, в четырёх. Эстелла — рядом со мной. Киладоша — с другой стороны.

И тогда — звук.

Сначала — свист. Тонкий, нарастающий, как звук падающего камня, который кто-то бросил с высоты и который летит, летит, летит, и воздух свистит, расступаясь, и от этого свиста — от этого тонкого, нарастающего, неотвратимого — внутри всё замерло. Не от страха — от узнавания. Потому что тело — звериное, первобытное, знающее — узнало. Узнало звук. Тот самый, который бывает, когда что-то тяжёлое падает с высоты. Когда что-то твёрдое летит вниз. Когда что-то — прилетит.

---

Удар.

Глухой, тяжёлый, как удар молотка по металлу, только в сто раз громче, в тысячу раз тяжелее, и от этого удара — от этого звука, который пришёл не спереди, не сзади, а сверху, с неба, с крыши — земля вздрогла. Не метафорически — физически. Под ногами дрогнуло, как от землетрясения, и от этой дрожи — от этого физического, осязаемого, неоспоримого — внутри всё перевернулось, и мир — тот мир, который секунду назад был серым, обычным, с светофором и переходом — стал другим. Резким. Громким. Страшным.

Первая плита.

Она упала — не на нас. На парковку. На машину. На полицейскую машину — белую с синим, с мигалкой, которая стояла у тротуара, пустая, без водителя, и которая секунду назад была машиной, а стала — wreckage. Разбитое лобовое стекло, вмятая крыша, сработавшая сигнализация, которая завыла — громко, пронзительно, как животное, которому больно. И от этого воя, от этого звука, от этого разбитого стекла и вмятого металла — стало ясно: это — настоящее. Это — не сон. Это — не шутка. Кто-то — на крыше — бросил плиту. Бетонную. Тяжёлую. Вниз. На людей. На машины. На улицу.

---

Элара остановилась. Как вкопанная. Не потому что увидела — потому что услышала. Тот звук — удар, вой, грохот — вошёл в неё, как игла, и от этого входа тело замерло, как замерзают животные в свете фар: не потому что хотят, а потому что не могут. Не могут бежать. Не могут двигаться. Не могут — ничего.

И тогда — Эстелла.

Она не замерла. Она — действовала. Тем механизмом, который включался каждый раз, когда мир менялся: быстро, чётко, без паники. Она схватила Элару — за руку, за куртку, за что попало — и рванула. В сторону. От машины. От парковки. От того места, куда могла — могла — упасть ещё.

И не зря.

---

Вторая плита.

Свист — короче, быстрее, и сразу — удар. Не в машину. В асфальт. В полтора метра от них. В полтора. В полтора метра от Элары, от Эстеллы, от того места, где они стояли секунду назад и где — теперь — дыра. Дыра в асфальте — круглая, глубокая, с трещинами, которые пошли во все стороны, как паутина, и от этой дыры, от этого удара, от этого «полтора метра» — внутри всё стало пустым. Не от страха — от понимания. Понимания того, что полтора метра — это ничего. Это — шаг. Это — секунда. Это — жизнь и не-жизнь. Это — расстояние между «есть» и «нет». И от этого расстояния — от этой тонкой, невидимой, почти не существующей границы — мир стал таким, как не был никогда. Не серым — прозрачным. Как будто кто-то снял плёнку и показал то, что под ней: хрупкость. Хрупкость всего. Жизни. Детей. Помпона. Блокнота. Всего.

---

Осколки бетона — мелкие, острые, как гильзы — разлетелись во все стороны. Один — маленький, серый — попал Эларе в щёку. Не сильно — царапина, тонкая, как линия карандаша, и выступила кровь — капля, одна, маленькая, красная, яркая на бледной коже, и от этой капли, от этого маленького, почти незаметного следа — стало так, как не было от ничего. Не от выстрелов, не от взрывов, не от картеля. От капли. От одной капли крови на щеке десятилетней девочки, которая стояла на перекрёстке и ждала зелёного.

Потому что капля — это — след. След того, что было. След того, что могло быть. След того, что — полтора метра. И от этого следа — от этой капли, от этой царапины — внутри загорелось. Не ярость — другое. Тяжелее. Темнее. То, что бывает у отцов, когда видят кровь на лице ребёнка. Не от болезни, не от падения — от того, что кто-то бросил. Сверху. Камень. Вниз. На детей. И от этого «кто-то», от этого «бросил», от этого «сверху» — всё внутри стало горячим, тяжёлым, налитым свинцом, и руки — те, которые держали телефон, которые щёлкали семечки, которые гладили по голове — сжались. Крепко. До боли. До хруста.

---

Киладоша — рядом. Она бежала — к ним, к Эларе, к Эстелле, — и её лицо — то лицо, которое я знал, любил, изучил — было таким, какого я не видел. Не каменным, не бледным — горящим. Тем огнём, который бывает у матерей, когда детям — больно. Когда дети — в опасности. Когда дети — с кровью на щеках. И от этого огня — от этого тихого, глубокого, как magma — мне стало не по себе. Не от неё — от того, на что она способна. От того, что если бы она сейчас была на крыше — рядом с тем, кто бросил — она бы... Но она была не на крыше. Она была здесь. С нами. И её руки — тёплые, крепкие, надёжные — обхватили Элару, прижали, и от этого обхватывания, от этого «я держу, я здесь, ты жива» — Элара заплакала.

Не сразу — через секунду. Как плачут, когда тело сначала не понимает, а потом — понимает. И от этого понимания — от того, что плита упала в полутора метрах, что осколок попал в щёку, что кровь — красная, настоящая, живая — всё вышло. Слёзы, крик, дрожь — всё сразу, как плотина, которую прорвало. И от этого прорыва — от этого детского, отчаянного, полнотелого крика — стало ясно: Элара — жива. Жива. Потому что мёртвые не плачут. Мёртвые не кричат. Мёртвые — молчат. А Элара — кричала. И от этого крика — от этого живого, громкого, пронзительного — внутри стало не легче, а — благодарнее. Тем тихим, без слов, без адресата. Просто — благодарнее. Что — жива. Что — кричит. Что — плачет. Что — есть.

---

Эстелла не плакала. Стояла — рядом, с Эларой в руках, с блокнотом, который не выпустила, и её лицо — то лицо, которое было собранным, жёстким, звериным — было другим. Не собранным — бледным. Белым, как мел, как бумага, как стена. И от этой белизны — от этого неестественного, нездорового, пугающего — стало видно: Эстелла — испугана. Не «оценила», не «проанализировала» — испугана. По-настоящему. Впервые — по-настоящему. Потому что все предыдущие разы — Тимофей, бомба, человек на скамейке, мужчина у фонтана — были другие. В тех — она могла действовать. Могла оценивать. Могла — стоять между. А в этом — не могла. Потому что плита — сверху. Потому что плита — не человек, которого можно перехватить, не пистолет, который можно выбить. Плита — камень. Камень, который летит с неба. И от него — нельзя защитить. Нельзя встать между. Нельзя — закрыть. Нельзя — ничего. И от этого «ничего» — от этого бессилия, от этой невозможности — Эстелла впервые была не зверем, не стеной, не щитом. Она была — девочкой. Четырнадцать лет. С блокнотом. С бледным лицом. С дрожащими руками. И от этой Эстеллы — от этой настоящей, не защищённой, не собранной — мне стало больно. Больше, чем от всего. Потому что Эстелла, которая не держит — это Эстелла, которая упала. Не физически — внутри. И от этого падения — от этой трещины в её броне — больно.

---

И тогда — голос.

Сверху. С крыши. Тот самый силуэт — подросток в худи с капюшоном — стоял у края и смотрел вниз. И кричал. Кричал — нам. Эларе и Эстелле. И в его крике — в его молодом, подростковом, ломающемся голосе — было слово. Одно. Короткое. Ругательное. Грязное. То, которое не пишут в книгах, не говорят при детях, не произносят вслух. Но он — произнёс. Сверху. Снизу. В лицо. Двум девочкам — одной десять, другой четырнадцать — которые стояли на перекрёстке, с кровью на щеке и с бледным лицом, и которым он бросил плиту. Бросил — и крикнул. И от этого крика — от этого слова, от этой грязи, от этого последнего, довершающего удара, который был не физическим, а словесным, но бил не слабее — стало тошно. Не страшно — тошно. Тошно от понимания, что это — подросток. Не взрослый. Не маньяк. Не террорист. Подросток. Который бросил бетонную плиту с крыши на улицу, где ходят дети, и крикнул — грязное. И от этого понимания — от того, что подросток, молодой, молодой, с жизнью впереди, с руками, которые могли бы рисовать, строить, создавать — бросил камень и крикнул грязь — стало не тошно. Горько. Горько от того, что мир — наш мир, в котором мы живём — производит таких. Что где-то — в семье, в школе, на улице — что-то сломалось, и от этой поломки родился мальчик, который стоит на крыше и бросает плиты вниз. На людей. На детей. На тех, кто — меньше. На тех, кто — не может ответить. И от этого «не может» — от этой трусости, от этого выбора слабого как мишени — горько. Горько и — тяжело.

---

Потом он убежал.

Не ушёл, не спустился, не сдался — убежал. Быстро, как убегают те, кто бросил и понимает, что теперь — беги. Потому что за броском — приходит. Не сразу — но приходит. И от этого «приходит» — от этого неотвратимого, как зима, — он бежал. С крыши — вниз, по лестнице, через подъезд, на улицу, и его силуэт — тёмный, в худи, с капюшоном — мелькнул у подъезда и исчез. Растворился. Как растворяются те, кто бросает и бежит. Как растворяются тени. Только не те тени — серые, спокойные, с документами и орлами. Другие. Те, которые бросают и бегут.

И от этого бегства — от этого исчезновения — стало не легче, а — тревожнее. Потому что тот, кто бросил — не пойман. Тот, кто бросил — ушёл. Тот, кто бросил — где-то. Здесь. В этом городе. В этом дворе. На этой улице. И от этого «где-то» — от этой неизвестности, от этого невидимого, но неоспоримого присутствия — тревога не ушла — стала гуще. Как туман, который сгущается и закрывает всё.

---

Полицейская машина — та, в которую попала первая плита — стояла разбитая. Лобовое стекло — в паутине трещин, капот — вмят, мигалка — сорвана, сигнализация — выла. И от этого воя — от этого монотонного, пронзительного, как крик животного — казалось, что машина — живая. Что ей — больно. Что она — зовёт. Зовёт тех, кто придёт. Кто увидит. Кто — возьмётся.

И они — пришли.

Не сразу — через минуту, через две. Но — пришли. Сначала — патруль. Две машины, синие огни, сирены. Полицейские — четверо, в форме, в жилетах — выскочили и окружили место. Лента — жёлтая, знакомая, та самая, которую мы видели столько раз, что она стала символом. Не безопасности — границы. Границы между «здесь — плохо» и «там — ещё не знаем».

Потом — скорая. Белая, с красным крестом. Врач — молодая женщина с быстрыми руками — подбежала к Эларе. Посмотрела щёку. Царапина. Неглубокая. Не страшная. Но — кровь. И от этой крови, от этого «не страшно, но кровь» — врач нахмурилась. Не от беспокойства — от понимания. От того, что кровь на лице ребёнка — это не «не страшно». Это — след. След того, что плита — упала. В полутора метрах. И от этого «полтора метра» — от этой тонкой, невидимой границы между «царапина» и «не царапина» — врач смотрела на Элару и видела не царапину. Видела — что могло быть. И от этого «могло» — от этого видения, от этого разворачивания в голове того, что было в полутора метрах от действительности — врач нахмурилась крепче.

---

Киладоша стояла рядом. Держала Элару. Прижала. Гладила. И её лицо — горящее, напряжённое, с тем огнём, который бывает у матерей, когда детям — больно — стало другим. Не спокойнее — собраннее. Тем собраннее, которое бывает, когда эмоция не уходит, а — направляется. Не в крик — в действие. И от этого направления — от этого «я не плачу, я действую» — Киладоша стала — больше. Не телом — присутствием. Тем, которое говорит: я — здесь. Я — держу. Я — не отдам.

Эстелла стояла рядом. Молчала. Бледная. С блокнотом. И в блокноте — я заглянул — было: прямоугольник. Тяжёлый. Тёмный. Падающий. И стрелка — вниз. И внизу — два кружка. Маленькие. Два. И от прямоугольника к кружкам — линия. Тонкая, как нить. Линия — падения. Линия — расстояния. Полтора метра. И от этой линии — от этого «полтора метра», нарисованного тонким, ровным почерком четырнадцатилетней девочки — стало так, как не было от ничего. Не от крика, не от крови, не от воя сигнализации. От линии. Потому что линия — это правда. Тихая, безэмоциональная, неоспоримая. Правда, которая говорит: вот. Вот — плита. Вот — дети. Вот — полтора метра. И всё.

---

Через десять минут приехали другие. Не полиция — другие. Тёмные куртки, тёмные брюки, тёмные ботинки. Невыразительные лица. Серые, прозрачные, спокойные глаза. ФСБ. Те, кто в тени. Те, кто видит. Те, кто берёт.

Они приехали — не одни. С ними — двое в другой форме. Финская служба безопасности. И от этого союза, от этого совместного, скоординированного — становилось ясно: это — не обычный случай. Не хулиганство. Не баловство. Это — попытка. Покушение. Бросить бетонную плиту с крыши на улицу, где ходят дети — это не «подросток балуется». Это — преступление. И от этого слова — «преступление» — от этой тяжёлой, официальной, неоспоримой квалификации — мир стал другим. Не серым — чётким. С границами. С линиями. С тем, что можно и что нельзя. И то, что сделал этот подросток — Слава, как потом узнали — было за линией. Далеко за. И от этого «далеко за» — ФСБ и финская служба — стояли. И смотрели. И работали.

---

Первый ФСБовец — тот, что постарше, с короткой стрижкой и лицом, на котором ничего не было, кроме внимания — подошёл к нам. Не к месту падения — к нам. К Эларе, к Эстелле. И от этого выбора — от того, что он подошёл не к машине, не к асфальту, не к уликам — к людям, к детям — стало ясно: для него — главное — люди. Не вещдоки. Люди.

— Расскажите, — сказал он, и голос был тихим, ровным, обыкновенным, как «доброе утро». — Что видели. Что слышали. Всё.

И Эстелла рассказала. Тихо, ровно, тем голосом, которым рассказывала всегда: не эмоции — факты. Силуэт. Крыша. Плита — две. Удар — первый, в машину. Второй — в асфальт. Полтора метра. Осколок. Щека. Крик. Слово. Бегство.

ФСБовец слушал. Не перебивая, не уточняя — просто слушал. И его серые, прозрачные глаза — те, которые ничего не выражали — выражали. Не эмоцию — внимание. Глубокое, полное, абсолютное. И от этого внимания — от этого тихого, профессионального, но живого — становилось надёжнее. Потому что «внимание» — это не «сочувствие». Внимание — это «я слышу, я вижу, я запоминаю, и я — найду». И от этого «найду» — от этого тихого, не произнесённого, но безошибочно ощутимого обещания — становилось не хорошо, а — надёжно.

---

Потом ФСБовец достал телефон. Не обычный — другой, маленький, чёрный, с антенной. Сказал несколько слов — коротко, тихо, на русском. И от этих слов — от этого короткого, профессионального, непонятного для нас обмена — стало ясно: началось. Поиск. Охота. Не на картель, не на сваттеров, не на педофилов. На — Славу. Подростка. Который бросил плиту и убежал. И крикнул грязное.

И от этой охоты — от этого тихого, невидимого, но неоспоримого начала — внутри что-то сдвинулось. Не страх — нет. Облегчение. Тихое, тяжёлое, как выдох. Потому что «ищут» — это значит «найдут». А «найдут» — значит «возьмут». А «возьмут» — значит — он больше не бросит. Не крикнет. Не — посмеет. И от этого «не посмеет» — от этой границы, которую ставят те, кто в тени, — становилось надёжнее. Не хорошо — надёжнее. Потому что «хорошо» — это когда не бросают. А «надёжно» — это когда бросают, но — берут. И пока берют — надёжно.

---

Мы пошли домой. Медленно, тихо, не торопясь. Элара — прижавшись к Киладоше, с пластырем на щеке — маленьким, телесного цвета, который закрывал царапину, но не закрывал память. И от этого пластыря — от этой маленькой, нелепой, такой неадекватной вещи на лице ребёнка — внутри горело. Не ярость — тоска. Тоска по миру, в котором дети ходят без пластырей. В котором щёки — чистые. В которых нет — царапин от бетона. От плит. От тех, кто бросает сверху.

Эстелла шла рядом. Молчала. Бледная. С блокнотом. И в блокноте — я знал — было: прямоугольник, стрелка, два кружка, полтора метра. И от этого знания — от того, что Эстелла записала, зарисовала, сохранила — становилось значительнее. Потому что Эстелла — не забывает. Эстелла — хранит. Эстелла — фиксирует. И от этой фиксации — от этого тихого, упрямого, не допускающего забвения — зло — не уйдёт. Не растворится. Не исчезнет. Оно будет — записано. Нарисовано. Сохранено. И от этого — найдено. Потому что ФСБ — найдёт. По рисунку, по описанию, по силуэту, по слову. По тому грязному слову, которое он крикнул сверху, и которое Эстелла — не повторила, но записала. В блокноте. Тонкими, ровными буквами. Как факт. Как улику. Как — то, что было.

---

Дома Элара села на диван. Уголёк — немедленно, как будто ждал — запрыгнул ей на колени и свернулся клубком. И его мурлыканье — низкое, тёплое, живое — было тем звуком, который говорил: дом. Здесь. Тепло. Жив. И от этого звука — от этого простого, ровного, не знающего ни про плиты, ни про полтора метра — Элара закрыла глаза и затихла. Не спала — затихла. Тем тишиной, которая бывает, когда тело — усталое, когда нервы — на пределе, когда страх — не ушёл, но стал тихим, фоновым, и от этой тишины — расслабление. Медленное, по капле, как тает лёд.

Киладоша сидела рядом. Гладила. По голове, по плечу, по спине. Тем же движением, которым гладила каждый день. И от этого движения — от этого простого, бесконечного, безусловного — Элара затихала. Не от страха — от тепла. От того, что рука — тёплая. Что рука — здесь. Что рука — не уходит.

---

Эстелла сидела у окна. С блокнотом. Рисовала. Не прямоугольник, не стрелку — лицо. Лицо подростка. Того, которого видела секунду, может, две, снизу, с улицы, на фоне серого неба. И от этого лица — от этого рисунка, который был — не точным, не подробным, но — узнаваемым — становилось ясно: она — запомнила. Запомнила — и передала. На бумагу. В линии. В форму. И от этой передачи — от этого фиксации — ФСБ — найдёт. Потому что Эстелла видит. Эстелла запоминает. Эстелла — рисует. И её рисунки — не просто рисунки. Они — улики. Тихие, на бумаге, в блокноте четырнадцатилетней девочки, — но улики. И от этого — от того, что девочка с блокнотом — улика — становилось горько и значимо. Горько — потому что четырнадцать лет. Значимо — потому что четыре черты, две точки, одна линия — и лицо. Лицо того, кто бросил. И от этого лица — от этих нескольких штрихов — ФСБ — найдёт. Найдёт — и возьмёт. Как брали Тимофея. Как брали Микко. Как брали мужчину на скамейке. Как брали мужчину у фонтана. Как брали — всех. Всех, кто — посмел.

---

Вечером новости были короткими. Диктор — та самая, с короткими волосами и круглыми очками — говорила, и её голос был — не напряжённым, не тревожным. Другим. Собранным. Тем собранным, которое бывает, когда знают, что сказать, и знают, что — не сказать.

«В районе Круунунхака в Хельсинки неизвестный с крыши жилого дома сбросил два фрагмента бетонной плиты. Первый фрагмент повредил припаркованный автомобиль полиции. Второй упал в полтора метрах от двух несовершеннолетних девочек, нанев одной из них лёгкие телесные повреждения в виде ссадины на щеке. Задержанный с места преступления скрылся. По словам потерпевших, злоумышленник крикнул оскорбление нецензурного характера. ФСБ России и финская служба безопасности проводят совместную операцию по поимке подозреваемого. Предполагаемый возраст — четырнадцать-семнадцать лет. Операция продолжается».

Я переводил. Киладоша слушала. Элара — спала, с Угольком, с пластырем. Эстелла — сидела рядом, с блокнотом, и слушала тоже. И от этих слов — «совместная операция», «поимка», «продолжается» — становилось не легче, а — надёжнее. Потому что «продолжается» — это не «кончилось». «Продолжается» — это «ищем». «Ищем» — это «найдём». «Найдём» — это «возьмём». И от этой цепочки — от этого тихого, профессионального, не допускающего сомнения «найдём и возьмём» — становилось надёжно. Не хорошо — надёжно. Потому что «хорошо» — это когда не бросают. А «надёжно» — это когда бросают, но — ищут. И пока ищут — надёжно.

---

Ночью я стоял у окна. Смотрел на город — на тёмные крыши, на фонари, на снайперов, на тени, которые двигались внизу. И думал: Слава. Подросток. Четырнадцать, может, семнадцать. Где-то — здесь. В этом городе. В этом ночи. Прячется. Боится. Или — не боится. Или — не понимает, что надо бояться. Или — понимает, но — не знает, кого бояться. А бояться надо — тех, кто в тени. Тех, кто видит. Тех, кто не спит. Тех, кто — найдёт.

И они — найдут. Найдут — потому что Эстелла видела. Потому что Эстелла запомнила. Потому что Эстелла нарисовала. Потому что ФСБ — работает. Потому что финская служба — работает. Потому что сеть — натянута. Потому что паутина — раскинута. Потому что каждый узел — человек. В тёмном. С серыми глазами. С документом, в котором — орёл. И с тихим, ровным голосом, который говорит: «Ты знаешь, зачем мы здесь».

Киладоша вышла. Встала рядом. Тихо взяла за руку.

— Найдут? — спросила она, и голос был тихим, но в нём стоял не вопрос — ожидание. Тяжёлое, абсолютное, безмолвное ожидание ответа, который должен быть — правильным.

— Найдут, — ответил я. — Эстелла — видела. ФСБ — работает. Найдут.