Жизнь с любовью 2

Глава 58 Уголёк?

Рекомендуем слушать фоновую музыку от автора luverance, с музыкой, душа моя, океаны, там где.

Не пропаганда, или нарушение авторских прав. Все права защищены.

---

# Глава 58. Уголёк?

Он перестал есть в четверг.

Я заметил не сразу — Уголёк всегда был привередлив. То не ел утром, то отказывался от сухого корма, то требовал влажный, то вообще не подходил к миске, а потом в три часа ночи орал, будто его не кормили месяц. Это было нормально. Это был Уголёк — капризный, своенравный, сам себе на уме. Кот, который считал, что мир существует для того, чтобы кормить его, гладить его и предоставлять ему подушки.

Но в четверг он не подошёл к миске ни утром, ни днём, ни вечером. Я налил свежий корм — он понюхал, отвернулся, ушёл. Налил другой — из банки, дорогой, тот, который он любил, который обычно сметал за секунды. Понюхал. Отвернулся. Ушёл. И лёг — не на подушку, не на диван, не на своё привычное место на подоконнике. Лёг на пол. В коридоре. В тени, за обувью, как будто хотел — спрятаться.

— Уголёк, — позвал я. — Уголёк, иди есть.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И — впервые — я увидел в его глазах что-то, чего не видел раньше. Не голод, не каприз, не «не хочу». Усталость. Тихую, глубокую, как у того, кто устал не от бега, а от чего-то большего. От чего-то, что внутри, что не еда, не сон, не поглаживание.

— Киладоша, — сказал я. — Он не ест.

— Не ест? — она вышла из кухни, посмотрела на Уголька, лежащего в коридоре. — Совсем?

— Совсем. Весь день.

— Может, заболел?

— Не знаю. Может.

Киладоша присела рядом с ним — на корточки, осторожно, как садятся рядом с тем, кому может быть плохо. Протянула руку — погладить. Уголёк обычно подставлял голову, жмурился, мурчал. Сейчас — не двинулся. Только — глаза. Смотрел на Киладошу, и в его взгляде было то, чего я не мог назвать, но чувствовал: доверие. Не «погладь меня» — «я знаю, что ты видишь».

— Ему нужен врач, — сказала Киладоша. И голос её был не обычный — не «генерал Киладоша», не командир. Тихий. Осторожный. Как у человека, который боится произнести вслух то, что думает.

— Завтра, — сказал я. — Утром позвоню.

— Завтра, — повторила она. И погладила Уголька — медленно, по голове, по спине, и он — впервые — не мурчал. Просто лежал. И глаза — открытые, зелёные, яркие — смотрели.

---

В пятницу я позвонил. Ветеринарная клиника — финская, чистая, белая, с запахом антисептика и с улыбающимися девушками на ресепшене. Я записал Уголька на двенадцать.

Элара хотела идти.

— Я хочу с Угольком, — сказала она. Лицо — серьёзное, не детское. Она чувствовала — как всегда, как Уголёк, как животное, как ребёнок, который ещё не разучился читать воздух. — Он... ему нужен кто-то.

— Папа отвезёт, — сказала Киладоша. — Ты — в школе.

— Я не хочу в школу. Я хочу с Угольком.

— Элара...

— Пожалуйста.

«Пожалуйста». От Элары — это было не обычное «пожалуйста». Это было — мольба. Настоящая, детская, без хитрости, без уловок. Она хотела быть рядом. С Угольком. Потому что чувствовала.

Киладоша посмотрела на меня. Я кивнул.

— Ладно, — сказала Киладоша. — Иди. Но если в школе спросят — я позвоню.

Элара побежала — за курткой, за рюкзаком (хотя рюкзак не нужен, но Элара без рюкзака — как без рук), за Угольком, который лежал в переноске — новой, купленной вчера, потому что старая развалилась. Уголёк лежал тихо. Не орал, не царапался, не пытался выбраться, как обычно. Просто лежал. На боку, сжавшись, и его глаза — зелёные — смотрели сквозь решётку.

---

В клинике — белый свет, белые стены, белый пол. Уголёк лежал на столе — на металлическом, холодном, и его чёрная шерсть была яркой на серебряной поверхности, как уголь на снегу. Ветеринар — женщина, средних лет, с добрыми глазами и уверенными руками — осматривала. Долго. Тщательно. Щупала, слушала, смотрела. Уголёк не сопротивлялся. Не кусался, не царапался. Лежал — тихо, покорно, как будто знал: это нужно. Как будто — устал сопротивляться.

Элара стояла рядом. Держала руку на переноске — пустой, но она держала, как будто через неё — через пластмассу — могла передать Угольку что-то. Тепло. Силу. «Держись».

Ветеринар закончила. Выпрямилась. Сняла перчатки. Посмотрела на меня. И в её глазах — то, что я узнал. Не сразу — но узнал. Тот взгляд. Врачей. Тех, кто знает, но не хочет говорить. Тех, кто видел, и каждый раз — трудно. Каждый раз.

— Мистер... — начала она. По-английски, медленно, ясно. — Ваш кот... Уголёк... — она посмотрела на Элару. Потом на меня. И я понял: она спрашивает — при ребёнке? Можно? При ребёнке?

— Говорите, — сказал я. — Она — его семья.

Ветеринар кивнула. Взяла лист, ручку. Нарисовала — быстро, аккуратно — схему. Не для меня — для себя, чтобы говорить точно, чтобы не ошибиться, чтобы сказать как есть.

— У вашего кота... — она назвала слово. Длинное, медицинское, непонятное. Потом перевела — простыми словами: — Опухоль. Внутри. Здесь, — она показала на рисунке, — и здесь. Две. Они... — она замолчала. Подбирала слово. Не медицинское — человеческое. — Они растут. Быстро. И... — она посмотрела на меня, прямо, честно, без обиняков, как Киладоша, как Эстелла, как все, кто не прячется. — И времени — немного.

— Сколько? — спросил я. Голос — ровный. Снаружи. Внутри — нет.

— Не могу сказать точно. Недели. Может — месяц. Может — меньше. Это... — она замолчала. — Это зависит от того, как быстро... — она не договорила. Потому что «как быстро» — это было то, чего никто не хотел слышать. Как быстро он умрёт.

Элара не плакала. Она стояла — рядом, с рукой на переноске, и её лицо — детское, десятилетнее, с веснушками на носу и с молочным зубом, который шатался — было белое. Как стена. Как бумага. Как мел. Она поняла. Не все слова — нет. Но — смысл. «Недели». «Месяц». «Меньше». Эти слова — были понятны. На любом языке.

— Уголёк, — сказала она. Тихо. Не мне, не ветеринару — ему. Ему, который лежал на холодном металлическом столе, чёрный, маленький, с зелёными глазами, которые смотрели — на неё. — Уголёк, ты... ты заболел?

Уголёк не ответил. Он не мог. Но — моргнул. Один раз. Медленно. Как тогда, на кухне, когда я сказал «хорошо сидим». Тот же морг. «Допустим». Или — «я знаю». Или — «всё в порядке». Уголёк не говорил, но его моргание говорило больше, чем слова.

Я взял Элару на руки. Она — прижалась. Не плакала — нет. Прижалась, как Уголёк, когда wanted to hide. Как маленькое, которое хочет — спрятаться. В меня. В мои руки. В мой запах, в моё тепло, в мой голос, который сказал — не сказал, но обещал — «я здесь».

---

Дома. Киладоша ждала у двери. Увидела нас — Элару на руках, переноску в руке, лицо — моё, Эларино. И всё поняла. Не нужно было слов. Киладоша читала лица, как другие читают книги.

— Сколько? — спросила она. Одно слово.

— Недели, — сказал я. — Может — месяц.

Киладоша не ответила. Взяла переноску — осторожно, как носят то, что хрупкое, что может разбиться. Открыла дверцу. Уголёк вышел — медленно, тяжело, и лёг. На ковёр. На то место, где всегда лежал — в гостиной, у дивана, на тёплом. Свернулся — не в тугой клубок, как раньше, а в loose, рыхлый, как будто у него не было сил — сжаться.

— Уголёк, — сказала Элара. Она села рядом. На пол. Положила руку ему на спину. И — тихо, еле слышно — запела. Ту песенку, которую пела ему всегда — без слов, просто мелодию, которую придумала сама, и которую Уголёк знал, и под которую засыпал. И Уголёк — мурчал. Слабо, тихо, как старый мотор, который еле-еле, но — работает. Мурчал. Для неё.

Эстелла пришла из школы. Вошла. Сняла обувь. Прошла в гостиную. Увидела — Элару на полу, Уголька на ковре, Киладошу на диване, меня — рядом. И — поняла. По воздуху. По тишине. По тому, как Элара сидела — не играла, не рисовала, не болтала. Сидела. Рядом. С рукой на спине.

— Что с Угольком? — спросила Эстелла. Голос — ровный. Камень. Стена.

— Он болен, — сказала Киладоша. — Серьёзно.

— Насколько?

— Недели.

Эстелла стояла. Долго. Потом — кивнула. Села. На пол. Рядом с Эларой. И положила руку — рядом с Элариной, на Уголькин бок. И они сидели — две сестры, одна девочка, один кот, и тишина, в которой было слышно, как Уголёк дышит. Ровно. Тихо. Маленькими, неглубокими вдохами, как будто экономил. Как будто — берёг.

---

Дни шли. Каждый — как последний. Мы знали — каждый. Отсчитывали — не дни, нет. Моменты. Каждое мурчание. Каждый раз, когда Уголёк поднимал голову и смотрел. Каждый раз, когда он пил — из миски, медленно, лакая, и капли висели на усах, и падали, и он — лакал, и это было — прекрасно. Каждое касание. Каждый раз, когда он — один, последний, последний — ложился на мою подушку. Тяжелее, медленнее, но — ложился. Потому что подушка — его. И он — пришёл. Хоть и тяжело.

Элара не отходила. Она — буквально — не отходила. Спала рядом — на полу, на ковре, подложив куртку под голову, и Уголёк лежал рядом, и его дыхание было её колыбельной, и она засыпала — под него, под его тихое, слабое мурчание, и просыпалась — когда он шевелился. И гладила. И говорила. И рассказывала — про школу, про друзей, про то, что нарисовала, про то, что ела, про всё, про ничего. Говорила — не замолкая, как будто слова могли удержать. Как будто если говорить — он останется. Как будто тишина — это сдача, а слова — это борьба.

Эстелла молчала. Днём — держалась. Камень. Стена. Помогала — носила Уголька, когда он не мог идти (а он не мог — всё чаще, всё тяжелее), кормила — из шприца, без иглы, по капле, потому что из миски он уже не мог, и Киладоша купила шприц, и Эстелла — аккуратно, по капле — вливала ему воду, и он глотал, и это было — мало, и это было — всё. Ночью — не держалась. Я слышал — через стену. Тихий, сдавленный всхлип. Как тогда, после парней. Тот же. Тот же звук. Не от рук — от Уголька. От того, что Уголёк — уходит. Что он — умирает. И Эстелла — знала. И плакала. Одна. В темноте. Через стену.

Киладоша — Киладоша держала. Днём — командовала, организовывала, звонила врачу, покупала лекарства, читала — всё, что можно, про то, что нельзя. Ночью — не спала. Я знал. Лежала рядом со мной, и её глаза — открыты, и в потолок смотрят, и руки — сжаты. И шёпот: «Не могу. Не могу потерять. Не могу. Он — наш. Он — семья. Не могу».

— Киладоша, — говорил я. — Мы — не можем. Но он — может. Его тело — решает. Не мы.

— Знаю, — говорила она. — Знаю. Но — не могу.

---

Последний день.

Вторник. Утро. Серое, тихое, финское. Туман — лёгкий, как вуаль, не густой, не страшный. Обычный. Мир — обычный. Деревья, дома, дорога, капли на ветках. Обычный мир, в котором — необычное утро. Последнее.

Уголёк лежал на моей подушке. Сам — дошёл. Ночью. Медленно, тяжело, останавливаясь на каждом шагу, отдыхая, потом — снова. Дошёл. Лёг. На подушку. На мою. На то место, которое было его — всегда, с первого дня, с того момента, когда он — маленький, чёрный, как уголёк — прыгнул на кровать и свернулся, и я не прогнал, и он остался, и остался навсегда.

Я проснулся от его мурчания. Тихого, слабого, как последний грамм тепла. Он мурчал — и я лежал, и слушал, и не двигался, потому что если двигаться — мурчание могло прекратиться, а я хотел — ещё. Ещё секунду. Ещё вдох. Ещё.

— Уголёк, — прошептал я. — Привет.

Он не открыл глаза. Но мурчал. И я — лежал. И рука — на его спине, и сердце — бьётся, его — быстро-быстро, как птичка, как маленький мотор, который работает на последнем.

Киладоша проснулась. Не шевелилась — лежала, смотрела. Я чувствовал — её взгляд, её дыхание, её присутствие. Она — знала. Как знала всегда. Без слов.

Элара пришла первой. Босиком, в пижаме, с растрёпанными волосами. Она вошла — и увидела Уголька на подушке, и его мурчание, и нас — рядом. И поняла. По воздуху. По тому, как мы лежали — не двигаясь, не разговаривая, просто — рядом.

— Уголёк, — сказала она. Тихо. Села на край кровати. Протянула руку. Погладила. Уголёк — под её рукой — мурчал. Чуть громче, чуть сильнее, как будто — для неё. Как будто — «я тут. я слышу. я чувствую».

Эстелла пришла последней. Стояла в дверях. Смотрела. Лицо — камень. Но — треснуло. По одной трещине — на щеке, от глаза к подбородку. Слеза. Одна. Тихая.

— Уголёк, — сказала она. Голос — ровный. Но — на грани. На самом краю.

И она вошла. И села. И положила руку. И мы сидели — вчетвером. На кровати. Вокруг кота. Который умирал.

---

Он умер в три часа дня.

Тихо. Без крика, без боли, без — ничего. Просто — перестал мурчать. Я держал его — на руках, маленького, лёгкого, легче, чем когда-либо, как будто из него вышло всё, что делало его тяжелым, и осталась только — шерсть, и кости, и тепло. Убывающее. Как батарея, которая разрядилась. Тепло — уходило. Медленно. По градусу. По крупице. И я держал, и чувствовал, как оно уходит, и не мог — удержать. Не мог. Никто не мог.

Элара — кричала. Не кричала — выла. Тонко, пронзительно, как животное, как маленькое, как — ребёнок, который потерял. Который — впервые. Который не понимал, почему — перестало. Почему — не мурчит. Почему — не дышит. Почему — лежит, и не встаёт, и не идёт, и не прыгает, и не крадёт носки, и не — ничего. Не — ничего.

— Уголёк! Уголёк! Уголёк! — его имя, как эхо, как колокол, как — последний звук, который она могла ему дать. Имя, которое он слышал с первого дня, и на которое откликался, и которое — теперь — не слышал.

Эстелла — молчала. Стояла. Камень. Стена. Но — мокрая. Вся. Лицо — мокрое, руки — мокрые, куртка — мокрая. Она — текла. Молча. Как ледник, который тает. Медленно, неостановимо. И — держала Элару. Обхватила, прижала, и Элара — выла в неё, в плечо, в куртку, и Эстелла — держала. Как — всегда. Как — стеной. Но — сама — текла.

Киладоша — сидела на полу. У кровати. На коленях. И — плакала. Не тихо, не сдержанно — рыдала. Громко, без стыда, без фасада. Киладоша — рыдала. По коту. По Угольку. По маленькому, чёрному, мурчащему, который был — не кот. Семья. Часть. Кусок. Тот, кто ждал. Тот, кто не ел три дня, когда меня стреляли. Тот, кто спал на подушке. Тот, кто крал носки. Тот, кто — любил. Без слов. Без условий. Без — ничего. Просто — любил. И — ушёл.

Я — держал. Его. На руках. Холодеющего. Уходящего. И — не плакал. Не потому что не хотел — потому что кто-то должен держать. Кто-то — не плакать. Кто-то — быть. И я — был. Держал. Как — стену. Как — якорь. Как — то, на что опираются, когда всё рушится.

Потом — плакал. Один. В ванной. Открыл кран — чтобы не слышали. Холодная вода, финская, чистая. Плескал в лицо. И — плакал. С водой. Так, чтобы никто — не знал. Так, чтобы — смешать. Слёзы и воду. Чтобы — незаметно. Чтобы — держать.

---

Мы похоронили его в саду. Под берёзой. В тот же вечер — не могли ждать, не могли держать в доме, не могли — смотреть на пустое место на подушке, на пустую миску, на пустой ковёр. Киладоша — выкопала. Сама. Лопатой. В холодной, мокрой, финской земле. Глубоко. Аккуратно. Как — для человека. Потому что — для человека. Для нас — он был — человек. Не буквально — по-настоящему.

Элара положила в яму — носок. Жёлтый. Тот, который Уголёк украл первым. Тот, который не отдал. Тот, который лежал под кроватью, в его коллекции, в его маленьком чёрном музее. Жёлтый носок — на тёплую шерсть, рядом с маленьким телом, завёрнутым в мягкое полотенце.

— Это его, — сказала Элара. Голос — хриплый, пустой, как выдутая скорлупа. — Пусть будет. Ему — нужно. Он... он любил.

Эстелла положила — рисунок. Тот, который нарисовала Элара давно — дом, четыре человечка, чёрный кружок с усами. Уголёк. На рисунке — живой. С усами, с хвостом, с зелёными глазами. Живой. Как — был.

Киладоша положила — веточку мяты. Свежей, из горшка с подоконника. Уголёк любил мяту — не есть, нет. нюхать. Тёрся, жмурился, фыркал. Мята — для него. Последний запах.

Я — ничего не положил. Я — держал. Пока закапывали. Держал — Элару, которая прижалась и не отпускала. Держал — Киладошу, которая стояла — ровно, прямо, но руки — тряслись. Держал — Эстеллу, которая стояла рядом, и её лицо — мокрое, и её губы — сжаты, и её глаза — красные, и её — всё. Держал. Как — стену. Как — якорь. Как — тот, кто держит, пока другие — падают.

---

Ночью — пусто. Дом — пустой. Не физически — нет, стены, пол, потолок, мебель — всё на месте. Пустой — иначе. Той пустотой, которая бывает, когда уходит тот, кто был — везде. На подушке — пусто. На ковре — пусто. На подоконнике — пусто. В миске — пусто. В коридоре — пусто. Тишина — не та, которую любил Уголёк, в которой он мурчал и спал. Другая. Мёртвая. Без мурчания. Без топота маленьких лап. Без «мррр», которое было фоном, как дыхание дома, как его пульс. Без — всего.

Элара не спала. Лежала — в своей кровати, с жёлтым носком в руках. Не плакала — нет. Выплакала всё. Лежала и смотрела в потолок, и в её глазах — не слёзы, не страх. Пустота. Десятилетняя пустота, в которой — Уголёк. Живой. Мурчащий. Крадущий носки. И — нет.

Эстелла — легла рядом с ней. Молча. Без слов. Легла — как тогда, после парней, когда легли на полу у кровати. Легла — рядом. И Элара — повернулась, и прижалась, и Эстелла обняла, и они лежали — две сестры, одна десять, другая четырнадцать, и между ними — пустота, которую не заполнить, и — тепло, которое осталось. Друг от друга.

Киладоша — лежала рядом со мной. Не спала. Я — не спал. Мы лежали — в темноте, и тишине, и пустоте, и слушали — не мурчание. Тишину. Без него.

— Я не могу, — сказала Киладоша. — Не могу — без звука. Без его звука. Без... — она не договорила. Заплакала. Тихо. В подушку. Как Эстелла. Как — все.

— Я знаю, — сказал я.

— Что делать?

— Не знаю, — сказал я. И это было правдой. Честной, голой, безжизненной. Не знаю. Не знаю, что делать, когда умирает кот. Когда умирает — семья. Не знаю.

— Ничего, — сказала Киладоша. — Ничего не делать. Просто — быть. Как он был. Просто — быть.

---

Прошла неделя.

Мир — не остановился. Мир — не остановился, и это было — обидно. Как будто — не заметил. Как будто — Уголёк — не важен. Маленький, чёрный кот — кому какое дело? Мир — крутится, машины — едут, люди — ходят, дождь — идёт. Обычный мир. Без Уголька. И мир — не заметил.

Но — заметили.

Я не знаю — как. Не знаю — кто. Может быть, Киладоша написала — куда-то, в какую-то инстанцию, в какой-то «нужный адрес». Может быть, кто-то из соседей — рассказал. Может быть, кто-то из тех, кто был в парке, когда были вертолёты, когда ФСБ спускался, — кто-то помнил, кто-то знал, кто-то — передал. Я не знаю. Но — узнали. Власти. Финляндия. Те, кто управляет, кто решает, кто — может.

И — решили.

Суббота. Вечер. Тёмный, тихий, финский. Мы сидели дома — как всегда, как теперь. Элара рисовала — не Уголька, нет. Не могла. Рисовала — деревья. Простые, без лиц, без усов. Деревья. Эстелла читала. Киладоша — пила чай. Я — смотрел в окно. И — увидел.

Свет. В небе. Не звезда — нет, не луна. Свет. Движущийся. Маленький, яркий, летящий. Один. Потом — два. Потом — три. Потом — много. Десятки. Маленькие, яркие точки, летящие в темноте, как звёзды, которые сошли с небес и — двигались. По городу. Над городом. Над нами.

— Папа! — Элара подбежала к окну. — Смотри! Смотри! Что это?

— Дроны, — сказала Эстелла. Она подошла — к окну, встала рядом, смотрела. — Это дроны. Много.

Дроны — летели. Сотни. Маленькие, чёрные, с огоньками, они поднимались — с разных точек, со всех сторон, и собирались — в небе, над парком, над деревьями, над нашим домом. Собирались — и замирали. Висели. Как звёзды, которые решили — остановиться.

И — начали двигаться.

Медленно, синхронно, как по команде, как по нотам, как — по рисунку. Они — рисовали. В небе. Светом. Каждым — точкой, как пиксель, как капля, как — мазок. Они — рисовали. И я — видел. Не сразу — нет, сначала — абстракция, точки, линии, не понять. Потом — яснее. Отчётливее. И — я увидел.

Кот.

Силуэт кота. В небе. Из дронов. Из сотен маленьких, ярких, летящих огоньков. Кот. Сидящий. С хвостом, обвитым вокруг лап. С ушами — торчком. С усами — двумя тонкими линиями, как нити, как — звёзды. Кот. Чёрный, как ночь. На фоне неба. Из света. Уголёк.

— Уголёк, — сказала Элара. И голос её — дрогнул. И — слёзы. Опять. Не от горя — от... не знаю. От того, что — увидела. Что — узнали. Что — сделали. Для него. Для маленького, чёрного кота, который — умер.