Жизнь с любовью 2
— Я тоже тебя люблю, — сказала Эстелла, и её голос дрогнул — едва заметно, на долю секунды, но я услышал. Эстелла не дрожала. Эстелла была камень, была стена, была та, кто держит. Но сейчас — дрогнула. Потому что «я люблю тебя» — это не те слова, которые можно говорить ровно. Это слова, которые трясут, как землетрясение, и от них дрожат даже стены.
— Я люблю вас, — сказал я. — Всех. Каждую. Киладошу — за то, что она есть. Элару — за то, что она верит. Эстеллу — за то, что она держит. И Уголька — за то, что он не ел.
Уголёк открыл один глаз. Посмотрел на меня. Закрыл. Мурчание стало громче. Это был acceptance. Принятие. «Ладно, — говорил этот звук, — ладно. Ты вернулся. Ты обнимаешь. Ты любишь. Это... допустимо. Но не вздумай опять уйти на два месяца. Я старый кот. Я не выдержу. Мне только-только исполнилось... сколько там котам... неважно. Я не выдержу. Я не ел три дня. Три дня! Ты понимаешь? Нет, ты не понимаешь. Ты человек. Люди не понимают. Но я тебя прощаю. Потому что ты пахнет правильно. И потому что ты вернулся. И потому что ты — мой».
---
Дождь за окном стал сильнее. Капли барабанили по стеклу — ровно, ритмично, как метроном. Киладоша наконец отстранилась — не полностью, просто на полшага, чтобы видеть моё лицо. Её руки скользнули с моей спины на плечи, и она держала их там, как на поручнях.
— Нам нужно завтракать, — сказала она. И голос её был обычный, деловой, как будто не было ни слёз, ни «я люблю тебя», ни двух месяцев ада. Так Киладоша возвращалась к себе — быстро, как кошка, которая потянулась и снова стала деловой.
— Нужно, — согласился я.
— Яичница? — спросила Эстелла.
— Яичница, — сказала Киладоша. — Из шести яиц. С bacon. С тостами. С помидорами. И кофе. Новый кофе. Старый уже умер.
— Кофе не умирает, — сказала Элара.
— Этот — умер. Он был безнадёжный. Он простоял полчаса, пока мы тут... — она повела рукой, обводя кухню, нас, Уголька, — ...занимались сентиментальностями.
— Сентиментальности — это важно, — сказала Эстелла.
— Сентиментальности — это прекрасно, — поправила Киладоша. — Но они не заменяют завтрак. Ни одно «я люблю тебя» не накормит семью. А яичница — накормит. Поэтому — яичница.
И она пошла к плите. И Эстелла пошла за ней — доставать сковородку, яйца, масло. И Элара побежала за ними — «я помогу, я умею разбивать яйца, я разобью все, честно». И кухня ожила: зазвенела посуда, зашипело масло, запахло bacon, и кофе заурчал в кофеварке, и Уголёк сидел у меня на руках и мурчал, и я стоял посреди всего этого шума и тепла и запахов и думал:
Вот.
Вот оно. То, что не описать словами. То, ради чего стоят все слова в мире. Не великие слова — не «подвиг», не «свершение», не «награда». Маленькие. «Яичница». «Кофе». «Уголёк». «Папа». «Я люблю тебя». Маленькие слова, из которых состоит жизнь. Не та жизнь, что в книгах — большая, громкая, событийная. А та, что есть — тихая, утренняя, кухонная, с остывшим кофе и мокрыми окнами.
И я подумал: если бы мне предложили — сейчас, в эту секунду — выбрать один момент, один кадр, одну фотографию, которую я забрал бы с собой навсегда, на край света, в темноту, куда угодно, — я бы выбрал этот. Вот этот. Серое утро. Кухня. Киладоша у плиты, Эстелла с тостером, Элара с яйцами, Уголёк на руках. И я — посередине. Живой. Дома. Любимый.
И любящий.
---
Эстелла ставила тарелки на стол, когда Киладоша, не оборачиваясь, сказала:
— Ты плачешь?
— Нет, — сказал я.
— Плачешь. Я слышу.
— Не плачу. У меня... аллергия. На лук.
— Я не чистила лук.
— Значит, на bacon.
— На bacon не бывает аллергии.
— У меня бывает. Я особенный.
Киладоша обернулась. Посмотрела на меня. Улыбнулась — не ухмыльнулась, не фыркнула, а улыбнулась. Тёплой, настоящей, утренней улыбкой, от которой внутри всё тает.
— Иди умойся, — сказала она мягко. — И садись за стол. Яичница готова.
Я передал Уголька Эларе — он протестующе мяукнул, но Элара прижала его к себе и зашептала ему на ухо что-то, и он затих, потому что Элара умела с ним, как никто. Я вышел в коридор, дошёл до ванной, открыл кран. Холодная вода — финская, чистая, прозрачная. Я плеснул в лицо, посмотрел в зеркало.
Из зеркала смотрел человек. Не тот, что два месяца назад лежал в больнице — бледный, худой, с трубками в венах и страхом в глазах. Другой. С шрамом на груди — тонким, розовым, ещё свежим. С кругами под глазами — да, они были, но не такими, как в больнице. С морщинами — новыми, которых не было, но которые теперь есть, и которые я не хотел менять, потому что они былиearned, заслужены, прожиты. Человек, которого стреляли и который вернулся. Человек, которого любят и который любит. Человек с женой, которая не выучила финский, с дочкой, которая не выговаривает финские слова, с девочкой, которая нашлась и стала своей, с котом, который ревнует и спит на подушке.
Я улыбнулся зеркалу. Зеркало улыбнулось в ответ.
---
Мы завтракали. Все четверо — плюс Уголёк, который сидел на стуле, как пятый член семьи, и ел свой кусочек bacon с таким достоинством, будто обедал в королевском дворце.
Элара болтала — про школу, про друзей, про то, что в столовке давали лучшее пюре за всю историю пюре, и что учительница по финскому наконец-то перестала заставлять их петь гимн, и что это хорошо, потому что Элара петь не умеет, и Киладоша сказала «не умеешь, потому что не тренируешься», и Элара сказала «не тренируюсь, потому что не умею», и Киладоша сказала «это замкнутый круг», и Элара сказала «как твоя любовь к кофе», и Киладоша сказала «оставь кофе в покое, кофе меня спасало два месяца», и Элара сказала «а меня — Уголёк», и Уголёк мяукнул, как будто подтвердил.
Эстелла ела молча, но с улыбкой. Она иногда поглядывала на меня — коротко, искоса, как будто проверяла: тут? Тут. Не исчез? Не исчез. Хорошо. И продолжала есть.
Киладоша ела и командовала: «Элара, не качайся на стуле», «Эстелла, передай соль», «Уголёк, не лезь в тарелку, у тебя своя», «ты — не качайся, я сказала». Она была в своей стихии — генерал на кухне, стратег за завтраком, командир, у которого армия из двух девочек, одного кота и одного человека, который два месяца назад чуть не ушёл, а теперь сидел за столом и ел яичницу, и это была победа. Самая тихая, самая обычная, самая важная победа.
— Я люблю вас, — сказал я.
— Мы знаем, — сказала Киладоша, не поднимая глаз от тарелки.
— Нет, — сказал я. — Я хочу сказать. Не «знать». Слышать. Я хочу, чтобы вы слышали. Каждый день. Каждое утро. Я люблю вас. Киладоша. Элара. Эстелла. Уголёк. Я люблю вас. И я никуда не уйду.
Элара перестала жевать. Эстелла подняла глаза. Киладоша отложила вилку. Уголёк поднял голову от bacon.
Тишина. Маленькая, короткая, как вдох перед словом.
— Ну наконец-то, — сказала Киладоша. И взяла вилку. И продолжила есть. Но я видел — видел, потому что за пять лет научился видеть, — что губы у неё дрожали, и она их прятала за куском тоста, и жевала медленно, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего, потому что Киладоша не говорит лишнего, когда внутри всё горит.
— Наконец-то, — повторила она тише, и это «наконец-то» было для меня больше, чем все «я люблю тебя» в мире, потому что в нём было: «я ждала этого. Два месяца ждала. Каждый день. И вот ты сказал. И теперь можно дышать».
Элара слезла со стула, подошла, обняла меня — снова, ещё раз, в сотый раз за утро, и каждый раз — как первый. Эстелла положила руку поверх Элариной и не убирала. Киладоша смотрела, и не вставала, и не обнимала, и просто смотрела, и в её взгляде было всё, что она не говорила, всё, что прятала, всё, что берегла для таких вот моментов, когда можно не быть сильной, не быть генералом, не быть Киладошей, а быть просто — той, которую любят.
Уголёк мяукнул. Один раз. Тихо. И запрыгнул мне на колени, и свернулся, и мурчал, и его мурчание было как точка в конце предложения, как последняя нота в песне, как слово, которое не нужно говорить, потому что оно и так звучит.
*Я люблю тебя.*
*Конец главы 55.*
Глава 56 Подрыв
# Глава 56. Подрыв
Понедельник начинался как обычный понедельник.
В Финляндии понедельник — это не то, что в России. В России понедельник — это день тяжёлый, с тяжёлым утром и тяжёлым лифт, с тяжёлой дорогой на работу и тяжёлым «ну вот, снова». В Финляндии — понедельник лёгкий. Тихий. Медленный. Как будто страна ещё не до конца проснулась и не торопится. Кофе варится дольше обычного, машины едут медленнее, люди говорят тише. Понедельник в Финляндии — это день, когда мир даёт тебе ещё один шанс начать заново.
Я стоял у окна и смотрел на улицу. Наша улица — она была не то чтобы оживлённая. Дома, деревья, тротуар, дорога. Машина проедет раз в пять минут. Собака пройдёт — раз в десять. Велосипед — раз в двадцать. Тихо. Спокойно. Безопасно. Так мы и выбрали это место — потому что тихо, потому что спокойно, потому что после всего, что было, нам нужно было тихо и спокойно.
Уголёк сидел на подоконнике рядом и смотрел в окно с тем выражением, которое бывает только у котов: будто он смотрит сериал, который ему не очень нравится, но переключать лень. Его хвост медленно покачивался — метроном, отмеряющий пустое утро.
— Папа! — крикнула Элара сверху. — Уголёк опять украл мой носок!
— Какой?
— Зелёный! Нет, жёлтый! Нет, оба! Он украл оба!
Я посмотрел на Уголька. Уголёк смотрел в окно с видом невинного кота, который никогда в жизни не трогал носков. Под его лапой, впрочем, торчал кончик жёлтой ткани.
— Уголёк, — сказал я.
Уголёк моргнул. Медленно. Это означало: «Я не знаю, о чём ты говоришь».
— Папа! — снова крикнула Элара. — Он их прячет под кроватью! Там уже коллекция! Шесть пар!
— Может, он коллекционер, — сказал я.
— Коты не коллекционируют!
— Этот — да. У него вкус.
Эстелла спускалась по лестнице — ровно, спокойно, уже одетая, школьная форма застёгнута, волосы собраны. Она шла в школу — в финскую, местную, где учились на финском и где она, по её словам, понимала «около семидесяти процентов, а остальные тридцать — угадываю по интонации». Она держалась молодцом. Она всегда держалась молодцом.
— Доброе утро, — сказала она, заходя на кухню. — Пап, ты сегодня бледнее, чем вчера. Ты спал?
— Спал.
— Сколько?
— Четыре часа.
— Нужно восемь.
— Нужно — да. Получилось — четыре.
— Киладоша знает?
— Киладоша спала. Я не будил.
Эстелла посмотрела на меня тем взглядом — четырнадцатилетним, взрослым, тем, который говорил: «Ты думаешь, Киладоша не знает? Киладоша знает всё. Она знает, что ты не спишь. Она знает, что ты встаёшь в три ночи и ходишь по дому. Она знает и молчит, потому что знает, что ты не хочешь, чтобы она знала. Но она знает». Эстелла не говорила этого вслух. Она просто смотрела. И я отводил глаза.
Киладоша появилась через пять минут — босиком, в футболке, с волосами, как воронье гнездо, и с выражением лица, которое говорило: «Я не спала, я не выспалась, я не хочу разговаривать, но я здесь, и это уже подвиг». Она молча прошла к кофеварке, нажала кнопку, встала, облокотившись на стол, и закрыла глаза.
— Утро, — сказала она.
— Утро, — ответил я.
— Не утро. Утро — это когда солнце. А сейчас... — она не открыла глаз, — ...сейчас это пытка. Серая, мокрая, финская пытка. Я не подписывалась на это, когда переезжала.
— Ты подписывалась. Я помню, ты сказала: «Я хочу жить там, где тихо».
— Я имела в виду тихо в смысле «никто не орёт под окнами в три часа ночи». А не «восемь месяцев в году серое небо и дождь». Это разные виды тишины.
— Кофе готов, — сказал я.
— Слава богу, — сказала она и открыла глаза, и они были мокрые, сонные, и я любил её в этот момент такой, какая она была — растрёпанная, недовольная, босая, — может быть, даже больше, чем обычно, потому что обычно она была собранная, а сейчас — настоящая.
Элара прибежала вниз, уже одетая — джинсы, свитер, куртка, рюкзак. Она носилась по дому, как маленький вихрь, собирая то тетрадь, то ручку, то бутылку с водой, то забытый завтрак.
— Я готова! — объявила она. — Пап, ты отвезёшь меня в школу?
— Отвезу, — сказал я.
— На машине?
— На машине.
— А можно пешком?
— Элара, до школы два километра.
— Ну и что? Пешком интереснее. Можно смотреть на деревья. И на птиц. И на собак.
— И на дождь.
— И на дождь! Дождь — это тоже интересно. Капли разные бывают. Большие и маленькие. И они по-разному падают.
Я посмотрел на Киладошу. Киладоша пила кофе и не вмешивалась. Она знала: когда Элара хочет пешком — она хочет пешком. Спорить бесполезно. Это как спорить с Угольком о том, чья подушка. Можно спорить сколько угодно — подушка всё равно Уголька.
— Ладно, — сказал я. — Пешком. Но быстро.
— Ура! — Элара подпрыгнула.
Эстелла брала велосипед — она ездила в школу на велосипеде, даже в дождь, даже в ветер, потому что Эстелла не признавала слабость, не признавала отговорки и не признавала автобус. «Автобус — для слабаков», — сказала она один раз, и Киладоша ответила: «Автобус — для разумных людей», и Эстелла сказала: «Тогда я слабак», и Киладоша сказала: «Тогда ты упрямая», и Эстелла сказала: «Спасибо», и Киладоша сказала: «Это не комплимент», и Эстелла сказала: «Я знаю», и они посмотрели друг на друга и улыбнулись, потому что это был их способ спорить — спорить и любить одновременно.
Я оделся — куртка, ботинки, шапка. Финская осень не шутит: может быть плюс десять, а может быть плюс два и ветер, и ты думаешь, что умрёшь, хотя не умрёшь, просто будешь мокрым и недовольным.
— Мы идём? — Элара уже стояла у двери, подпрыгивая.
— Идём.
— Пока, мама! — крикнула она на кухню.
— Пока, — донеслось оттуда. — Шапку надень!
— Я надела!
— Нет, не надела. Я вижу.
Пауза.
— Теперь надела.
— Вот так. Молодец.
Мы вышли.
---
Воздух был холодный. Не зимний — нет, осенний. Тот осенний холод, который не кусает, а щиплет — за нос, за щёки, за уши. Деревья стояли полуголые — листья остались только на самых упрямых ветках, жёлтые и красные, и они трепетали, как флаги, которые никто не снимает, потому что ещё есть ветер, ещё есть повод.
Элара шла рядом и болтала — про школу, про контрольную по математике, про Машу, про Дашу, про учителя, про домашку, про то, что она хочет на обед, и про то, что Уголёк — это хорошо, но собака была бы лучше, и я сказал: «Никакой собаки», и она сказала: «Папа, ты не понимаешь», и я сказал: «Понимаю, именно поэтому никакой», и она надулась, но ненадолго — через минуту уже снова болтала.
Мы дошли до перекрёстка. Тут надо было свернуть направо — к школе, — а Эстелла поехала налево — её школа была дальше, в соседнем районе. Она помахала рукой, не оглядываясь — Эстелла не оглядывалась, Эстелла ехала вперёд, — и скрылась за поворотом.
Мы шли. Мимо — дома, сады, заборы. Финские дома — аккуратные, низкие, с черепичными крышами и с цветными дверями: красная, синяя, жёлтая. Перед каждым — газон, и на газоне — что-нибудь: то велосипед, то гномик, то ёлка в кадке, то скамейка, на которой никто не сидит. Тихо. Пусто. Спокойно.
И тогда я услышал.
Сначала — далеко. Гул. Низкий, нарастающий, как звук мотора, только не одного — нескольких. Много. Я остановился. Элара остановилась тоже — она чувствовала, что что-то не так, по тому, как я замер, по тому, как мои плечи напряглись.
— Пап? — сказала она.
— Тихо, — сказал я. — Подожди.
Гул приближался. Я повернул голову — туда, откуда шёл звук. Улица была длинная, прямая, и в конце её я увидел — сначала тёмные точки, потом формы, потом — ясно.
Машины. Чёрные. Большие. Не обычные — не легковые, не грузовики. Это были фургоны — тёмные, с тонированными стёклами, без номеров или с номерами, которые я не разглядел с этого расстояния. Они ехали быстро — слишком быстро для нашей улицы, где обычно ползут со скоростью тридцать. Они неслись.
За ними — ещё одна машина. И ещё. Я считал: одна, две, три, четыре. Четыре фургона. И между ними — что-то, что я сначала не понял, а потом понял, и у меня похолодело внутри.
Люди. В форме. В тёмной форме, с бронежилетами, в шлемах. С автоматами. Они бежали — вдоль домов, по тротуару, прижавшись к стенам, как в кино, как на учениях, как... нет, не как. По-настоящему.
— Папа, — сказала Элара, и голос её был тонкий, испуганный. — Папа, кто это?
Я не ответил, потому что не знал. Я только видел: форма, бронежилеты, автоматы, каски. Не финская полиция — финская полиция не выглядит так, финская полиция — это двое мужчин в жёлтых жилетах, которые подходят и говорят «добрый день» и «всё в порядке?», а потом уходят. Это было другое. Это было...
— ФСБ, — прошептал я.
Я не знал этого. Я не мог знать этого. Но что-то внутри — какое-то знание, какой-то инстинкт, какой-то холод в животе — подсказало мне это слово. ФСБ. Федеральная служба безопасности. Россия. Здесь. В Финляндии.
Нет. Не может быть. ФСБ не работает в Финляндии. Это чужая страна, чужая юрисдикция, чужие правила. ФСБ не может...
Но они были здесь. Они бежали по тротуару, мимо финских домов, мимо цветных дверей и гномиков на газонах, и автоматы были настоящие — я видел, чёрные, короткие, прижатые к груди, и руки в перчатках, и лица — закрытые, в шлемах, только глаза, и глаза — напряжённые, сфокусированные.
— Элара, — сказал я, и голос мой был ровный, хотя внутри всё дрожало. — Иди к дому. Сейчас.
— Но...
— Сейчас, Элара. Быстро. Не беги — иди. И не оглядывайся. Я за тобой.
Она посмотрела на меня — секунду, одну секунду — и в её глазах был страх, настоящий, живой, тот, что я видел два месяца назад, когда падал на колени на асфальт. Тот же страх. Тот же взгляд. И я знал, что она видит то же, что и я: папу, который напрягся, который стал другим, который из папы превратился во что-то — в защитника, в стену, в того, кто стоит между ней и всем, что может быть плохим.
Она пошла. Не оглядываясь. Быстро, почти бегом, но не бегом — я сказал «не беги», и она послушалась, потому что когда я говорю так, она слушается, потому что мой голос — это голос, которому она верит.
Я стоял. Смотрел.
Люди в форме бежали мимо. Они не обращали на меня внимания — я был просто прохожий, просто человек на тротуаре, просто фоновая фигура. Они были заняты — заняты чем-то, что было впереди, за поворотом, в конце улицы, где был... что? Я не знал. Здание? Дом? Квартира? Я не знал. Я только видел, как они бегут — четыре фургона, человек двадцать в форме, автоматы, каски, сосредоточенность, тишина. Они бежали молча. Это было самое страшное — молчание. В кино люди в форме кричат, командуют, говорят «вперед!», «огонь!», «прикрой!». Здесь — тишина. Только звук ботинок по асфальту и шелест формы. Тишина, в которой каждый шаг звучал как выстрел.
Они прошли мимо. Последний — высокий, с рацией на плече, из которой доносился треск, короткие обрывки слов, которых я не понимал — русский, финский, английский, всё смешано, всё на скорости, всё на пределе. Он пробежал мимо меня — в двух метрах — и не посмотрел, и скрылся за углом, и улица опустела, и только звук мотора — уже далёкий, уже за поворотом — ещё висел в воздухе, как эхо.
Я стоял. Сердце билось в горле. Руки тряслись — не от холода, от того, что я видел, от того, что знал, от того, что два месяца назад мне уже стреляли в грудь, и вот сейчас — снова. Опять. Снова автоматы, снова страх, снова Элара бежит домой с испуганными глазами. Снова.
Я развернулся и пошёл. Быстро, почти бегом. Дом был в двухстах метрах — двести метров, которые я прошёл, может быть, за минуту, может быть, меньше. Я не считал. Я считал другое: Элара. Жива. Дома. Цела. Киладоша. Дома. Эстелла. В школе. На велосипеде. Далеко. Цела. Все. Живы. Пока.
---
Я влетел в дом. Элара стояла в коридоре — бледная, прижав к себе рюкзак, как щит. Киладоша вышла из кухни — кружка в руке, кофе в другой, и на лице — вопрос, который не успел стать словом, потому что она увидела моё лицо и поняла.
— Что? — сказала она. Одно слово. Короткое.
— На улице, — сказал я. — Люди в форме. С автоматами. Они прошли мимо. Фургоны. Четыре. Человек двадцать. Бежали к... — я махнул рукой в сторону улицы, — ...туда. К какому-то зданию.
Киладоша поставила кружку. Медленно, аккуратно, как будто выполняла операцию. Её лицо изменилось — собранное, острое, как лезвие. Это была Киладоша, которую я видел редко — Киладоша в режиме «действие». Не та, которая не выучила финский и не может сварить яйцо без кулинарного совета. Другая. Та, которая два месяца ходила по больничному коридору и стёрла каблуки. Та, которая не спала. Та, которая держала.
— Элара, — сказала она, и голос её был ровный, без дрожи. — Наверх. В комнату. Закрой дверь. Сядь рядом с Угольком. Не подходи к окну.
— Но...
— Элара. Сейчас.
Элара не спорила. Она посмотрела на меня, и я кивнул — иди, — и она пошла, и я слышал, как она поднимается по лестнице, как закрывается дверь, и потом — тишина, и только Уголёк мяукнул один раз, как будто спросил: «Что происходит?»
— Ты уверен? — спросила Киладоша. — Автоматы?
— Автоматы. Бронежилеты. Каски. Фургоны. Без номеров. Или с номерами — я не разглядел.
— Финская полиция?
— Нет. Не финская. Финская так не выглядит.
— Тогда кто?
— Я не знаю. Но... — я замолчал.
— Но?
— Я думаю, ФСБ.
Киладоша смотрела на меня. Не моргая. Долго.
— ФСБ. В Финляндии.
— Я знаю, как это звучит.
— Это звучит невозможно.
— Я знаю.
— Но ты видел.
— Видел.
— Автоматы.
— Автоматы.
Она выдохнула. Долго. Медленно. Как человек, который задержал дыхание и наконец отпустил его.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Нужно позвонить. В полицию. В... я не знаю. Куда-то. Нужно...
И тут.
Звук.
Сначала я подумал — гром. Гром в сентябре? Бывает, но редко. Гром — это небо, это вверху, это раскатистое, долгое. А это было не это. Это было — резкое. Короткое. Сухое. Как удар, как треск, как... нет. Не как. Это был взрыв.
Земля дрогнула. Не сильно — не так, как в кино, когда дома рушатся и люди падают. Слабо. Как будто что-то большое и тяжёлое упало недалеко — за пару кварталов, за поворот, за деревья. Дрогнуло — и стихло. И через секунду — ещё. Ещё один взрыв. Меньше, тише, но — ещё. И потом — звук, который я узнал, потому что слышал его два месяца назад, и с тех пор не мог забыть: звук, похожий на выстрелы. Не один — много. Короткие, сухие, частые. Тах-тах-тах-тах. Автоматы.
— Боже мой, — сказала Киладоша.
Я подошёл к окну. Осторожно, сбоку, не выглядывая. Улица была пуста — пуста полностью, как вымерла. Ни машин, ни людей, ни собак. Только — вдалеке, за деревьями, за поворотом — дым. Серый, густой, поднимающийся вверх, как столб. И к нему — ещё машины. Сирены. Милицейские? Скорая? И то, и другое. И крики — далёкие, приглушённые расстоянием, но различимые: крики, команды, гудки.
— Не подходи к окну, — сказала Киладоша. — Пожалуйста.
Я отступил. Посмотрел на неё. Она стояла, прижав руки к груди, и её лицо было белое — не бледное, белое, как бумага, и на нём — страх. Тот самый, который я видел один раз, когда лежал на асфальте с пулей в груди, и Киладоша сидела на полу больничного коридора и плакала. Тот страх. Снова.
— Элара, — сказала я. — Я поднимусь к ней.
— Иди, — сказала Киладоша. — Я позвоню.
Она взяла телефон. Руки тряслись — она роняла, поднимала, снова роняла. Я взял у неё телефон, набрал номер — финской экстренной службы, 112, тот, что я запомнил одним из первых, когда мы переехали. Гудки. Один. Два. Три. Занято. Все звонят. Все, кто слышал. Все, кто видел. Занято.
Я поднялся наверх. Элара сидела на кровати, прижав Уголька к себе. Уголёк не вырывался — он чувствовал, он всегда чувствовал, когда кому-то было плохо, и тогда он становился тихим, тёплым, и мурчал, и его мурчание было как бинты — не лечило, но прикрывало боль. Элара смотрела на меня глазами, в которых не было слёз — хуже. В них было понимание. Десятилетнее понимание того, что мир — не безопасное место. Что мир — это не дом, не кухня, не блины по утрам. Что мир — это ещё и взрывы, и автоматы, и люди в форме, и дым за окном.
— Папа, — сказала она. — Что это было?
Я сел рядом. Обнял её. Уголёк мурчал между нами, маленький, чёрный, тёплый.
— Я не знаю, — сказал я. — Но мы в безопасности. Слышишь? Мы дома. Мы в безопасности.
— Это был взрыв?
— Да.
— Как в кино?
— Нет. Не как в кино. В кино — это картинка. А тут — правда.
— Кто-то пострадал?
— Я не знаю, — сказал я. И это было самое страшное — не знать. Не знать, что там, за поворотом, за деревьями, в том сером дыму. Не знать, кто там. Не знать, живы ли.
— Папа, — сказала Элара, и голос её стал совсем маленьким. — Ты обещал, что больше не будет плохого.