Ангельские Глаза

Ворон внизу нетерпеливо каркает. Троица — две девочки в огромных пижамах и Той между ними — начинают своё медленное шествие по больничному коридору к лифту.

Они едут вниз, и когда двери открываются на первом этаже, их встречает Раиса Павловна. Она стоит со шваброй наперевес, преграждая путь к выходу, и выглядит как страж ворот.

— Ну? — хмуро спрашивает она. — Нагулялись?

Катя первая не выдерживает и начинает хихикать. Следом за ней фыркает Мия. Через секунду смеются все: дети, родители и даже грозная медсестра, которая качает головой, но всё же отодвигает швабру в сторону, освобождая проход к фонтану.

Они выходят на улицу. Осенний воздух пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями. Ворон, увидев их через панорамные двери вестибюля, издаёт приветственный клокочущий звук и перелетает с ветки прямо на бортик фонтана.

— Смирно! — командует Той полушёпотом, хотя они уже вне зоны видимости окон.

Девочки замирают по стойке «вольно», опираясь друг на друга. Катя в своей коляске, Мия — держась за край инвалидного кресла подруги. Они смотрят на птицу.

Ворон важно вышагивает по камню, косит на них блестящим глазом, а затем вдруг наклоняется и клювом выкатывает им под ноги что-то маленькое и блестящее. Это оказывается крышка от пластиковой бутылки, но внутри неё застряла капля росы, которая сияет на солнце как драгоценный камень.

Мия ахает. Она медленно приседает (стараясь не делать резких движений) и осторожно берёт крышку двумя пальцами.

— Товарищ ворон передал нам карту сокровищ? — шепчет она, глядя на Тоя.

Той смотрит на этот крошечный сверкающий осколок мира, который птица принесла двум детям посреди серой больничной осени. Он чувствует, как к горлу снова подступает ком, но на этот раз он прячет лицо в воротник куртки, чтобы девочки не видели его лица.

Той прокашливается, делая вид, что просто поперхнулся воздухом.

Мия бережно прячет крышку в карман своей огромной куртки, словно это действительно бриллиант. — Значит, пора домой? — спрашивает она, глядя на отца снизу вверх.

Той смотрит на бледное, но счастливое лицо дочери, на Катю, которая пытается дотянуться до ворона рукой, и на сам парк, который впервые за долгое время кажется не местом заключения, а стартовой площадкой.

— Сначала нужно пройти последнее испытание, — серьёзно говорит Той. — Адмирал Раиса Павловна выставила пост у дверей. Если мы вернёмся после заката, она лишит нас десерта на неделю.

Ворон каркает, будто соглашаясь с правилами игры, и перелетает им на плечо к Тою (точнее, на спинку кресла Кати, откуда тут же возмущённо взвизгивает). Мия начинает смеяться так звонко, что эхо разлетается по пустому парку. Смех звучит как самая лучшая музыка во всей этой больнице.

Ворон недовольно каркает, когда Катя пытается его погладить, и перелетает обратно на голову каменной нимфы в центре фонтана. Он чистит клюв о мокрый мрамор, явно считая свою миссию выполненной.

Солнце начинает клониться к закату, окрашивая листья парка в золото. Становится прохладно.

— Внимание, пилоты! — говорит Той, замечая, что Мия начала мелко дрожать под тонкой курткой. — Время кислородных коктейлей заканчивается. Адмирал не простит мне, если вы обе заработаете пневмонию после десерта.

Он помогает Кате развернуть коляску. Мия опирается на руку отца, но вдруг останавливается и смотрит на здание больницы. Окна их старой палаты на третьем этаже уже отражают розовое вечернее небо.

— Мне немного грустно уезжать оттуда, — тихо признаётся она. — Там было тесно... но мы там победили.

Той обнимает её за плечи одной рукой. — Мы не уезжаем, — мягко поправляет он. — Мы просто перебазируемся на более комфортную палату. А победа навсегда останется с нами. Пошли домой?

Мия кивает, крепче сжимая руку отца. Они медленно катят коляску Кати обратно к огромным стеклянным дверям вестибюля.

На пороге их встречает Раиса Павловна. Она стоит, скрестив руки на груди, и её лицо снова напоминает маску древнего идола. За её спиной в холле уже горит яркий холодный свет, контрастирующий с тёплым золотом улицы.

— Девять минут до комендантского часа, — говорит она вместо приветствия, демонстративно глядя на часы над стойкой регистратуры. — Если бы не приказ профессора перевести вас в люкс, я бы заставила вас драить полы во всём отделении за этот побег.

Мия и Катя переглядываются, едва сдерживая улыбки.

— Виноваты, товарищ адмирал! — бодро рапортует Мия, хотя голос у неё всё ещё хриплый. — Разрешите вернуться в расположение палаты для приёма лекарств?

Раиса Павловна долго смотрит на них тяжёлым взглядом. Затем её губы дёргаются, и она наконец-то фыркает, пряча усмешку.

— Живо марш по палатам. И чтобы через пять минут градусники были под мышкой. Свободны.

Она разворачивается и уходит в сторону столовой, громко стуча каблуками. Как только она скрывается за углом, девочки начинают смеяться. Той закатывает коляску внутрь, закрывая за собой двери. Осенний парк остаётся снаружи, а они возвращаются в свой стерильный, но теперь почему-то совсем не страшный мир.

Той закатывает коляску Кати в лифт, следя, чтобы Мия не споткнулась о порог. Двери плавно закрываются, отрезая их от золотого света улицы и включая бледное сияние больничных ламп.

— Внимание, экипаж! — командует Той, нажимая кнопку третьего этажа. — Переход из атмосферы завершён. Приготовиться к стыковке с медблоком.

Мия хихикает, прижимая к груди спасённую куртку отца. Катя крутит колёса своей коляски, изображая управление звездолётом.

Лифт звенит, открываясь на их этаже. Возле поста медсестры уже стоит Раиса Павловна со штативом для капельницы в одной руке и двумя термометрами в другой. Она выглядит как диспетчер космопорта, готовый к приёму непослушных кораблей.

— Время вышло, — говорит она, протягивая градусник Мие. — Марш в кровать. И если я ещё раз увижу у тебя в руках еду без моего разрешения, ты будешь делать МРТ каждый день до самой выписки. Ясно?

Мия покорно открывает рот (градусник оказывается электронным) и послушно кивает: — Так точно, товарищ адмирал!

Той подмигивает дочери, беря у медсестры пакет с её вечерними таблетками. Война за сегодняшний день официально выиграна.

Той помогает Мие забраться на высокую больничную кровать. Он поправляет подушки и подключает капельницу, которая тихо пикает в наступившей тишине.

Раиса Павловна стоит над душой, пока Той не проверит все показатели на мониторе. Затем она забирает пустой термометр, хмыкает и разворачивается к выходу. — Спокойной ночи, «десант», — бросает она через плечо уже гораздо мягче. — И попробуйте только уснуть позже десяти.

Как только дверь закрывается, напряжение отпускает Тоя. Он падает в кресло у кровати и тяжело выдыхает.

Мия смотрит на него из-под одеяла. Её глаза начинают слипаться от вечерних лекарств. — Папа... — сонно шепчет она. — А мы ведь победили сегодня?

Той берёт её прохладную руку в свои ладони. За окном окончательно темнеет, и в стекле отражается их комната: яркий свет ночника, банка с герберами и две тени.

— Да, боец, — тихо отвечает он, чувствуя, как усталость многодневного дежурства наконец-то смыкается свинцовой пеленой. — Сегодня мы выиграли целую жизнь. Спи. Я здесь.

Мия засыпает почти мгновенно, её дыхание становится глубоким и ровным. Той ещё несколько минут сидит в кресле, просто слушая тишину и глядя на профиль дочери.

Он осторожно высвобождает свою руку из её ослабевших пальцев, встаёт и подходит к панорамному окну-балкону. Стекло холодное. За ним теперь не бушует гроза — там висит ясная, усыпанная звёздами осенняя ночь. Огни города внизу кажутся россыпью упавших созвездий.

Той достаёт телефон. Экран загорается на некоторое время.

Той выключает экран и прислоняется лбом к холодному стеклу. Впервые за долгие месяцы он чувствует не страх или отчаяние, а странную, звенящую пустоту облегчения. Война не окончена, но сегодня они отбили свой плацдарм. И этого достаточно для одной ночи.

Той стоит у окна, пока не затекает спина. Он возвращается в кресло, но понимает, что спать больше не может — адреналин прошедшего дня всё ещё гудит в венах.

Он достаёт из рюкзака ноутбук и открывает рабочую почту. В углу экрана мигает уведомление: «15 пропущенных вызовов от смены». Той усмехается. Завтра его ждёт очень неприятный разговор с заведующим подстанцией скорой помощи за самовольный уход с дежурства ради пиццы и балконов.

Но это будет завтра.

Той закрывает рабочие вкладки и открывает поисковик. Пальцы сами набирают запрос: «лучшие реабилитационные центры для детей после нейроонкологии».

Он начинает читать про бассейны, иппотерапию и игровые классы. Это уже не битва за жизнь — это планирование будущего. Той делает пометки в блокноте, сверяясь со схемой выписки, которую дал профессор. Впереди месяцы химии, но теперь у них есть цель, которая находится далеко за пределами этих белых стен.

За окном больницы наступает глубокая ночь. Город засыпает, а в палате 305 тихо пикает прибор, отсчитывая секунды новой жизни Мии.

Экран ноутбука гаснет от бездействия. Той сидит в полумраке, прислушиваясь к ровному писку монитора и редкому шуму машин за окном.

Внезапно тишину нарушает тихий металлический щелчок — это медсестра ночного дежурства открывает специальный шкафчик с препаратами прямо у двери их палаты. Она заходит внутрь на цыпочках, стараясь не разбудить Мию, чтобы поставить новую капельницу с антибиотиком на автоматическую стойку-штатив.

Той поднимает руку, останавливая её. — Не нужно, — шепчет он так тихо, что его почти не слышно. — Профессор отменил вечернюю дозу. Сказал, печень должна отдохнуть после... вчерашнего десерта.

Медсестра замирает со шприцем в руке. Она удивлённо смотрит на Тоя, потом переводит взгляд на спящую Мию (на её лице играет блик от уличного фонаря), затем снова на Тоя.

Она молча кивает, бесшумно закрывает шкафчик со звенящими пузырьками и так же тихо выходит из палаты, оставляя дверь приоткрытой ровно на сантиметр. В коридоре снова повисает глухая больничная ночь.

Той ещё несколько минут сидит в тишине, ожидая, не вернётся ли медсестра. Когда коридор остаётся безмолвным, он облегчённо выдыхает.

Он встаёт и на цыпочках подходит к двери. Осторожно, стараясь не скрипнуть старыми петлями, он закрывает её полностью. Теперь они отрезаны от всего мира — только он, спящая дочь и банка с герберами на тумбочке.

Той возвращается в кресло и достаёт из внутреннего кармана куртки телефон. Он открывает галерею фотографий. Там сотни снимков: вот Мия смеётся на пляже прошлым летом, вот она обнимает кошку, вот они вместе пекут кривое печенье на день рождения.

Он останавливается на последнем фото, сделанном сегодня утром через стекло палаты: Мия стоит на балконе, закутанная в его куртку, и смотрит на ворон. Несмотря на бледность и лысую голову, солнце подсвечивает её так, что кажется, будто вокруг неё есть слабое сияние.

Той ставит этот снимок на заставку экрана. Затем он переводит будильник на 06:00 утра — время первого укола — и опускает спинку кресла до конца, вытягивая ноги. Закрывает глаза. Впервые за очень долгое время ему снятся не сирены скорой помощи, а шум моря.

Той просыпается от того, что затекла шея. В палате 305 всё ещё темно, но писк монитора изменился — капельница почти пуста и издаёт тревожный сигнал.

Он резко выпрямляется в кресле, сбрасывая остатки сна. Мия спит, но её дыхание стало чуть более поверхностным. Той встаёт, чтобы нажать кнопку вызова медсестры на поручне кровати.

В этот момент он замечает движение.

Мия не проснулась полностью. Она находится где-то между сном и явью. Её губы шевелятся, и она бормочет что-то неразборчивое, глядя прямо перед собой широко открытыми, но невидящими глазами.

— ...нет... не трогай Катю... — отчётливо шепчет она. — Я пилот... я справлюсь...

Её пальцы сжимаются в кулак, как будто она держит штурвал или отбивается от кого-то во сне. На лбу выступают мелкие бисеринки пота. Монитор продолжает пищать, отсчитывая ровный, но ускорившийся пульс.

Той мгновенно забывает про пустую капельницу. Он подходит к кровати и осторожно берёт дочь за плечо.

— Мия, проснись! — говорит он тихо, но твёрдо, легонько встряхивая её. — Это просто сон. Ты в безопасности. Папа здесь.

Мия вздрагивает всем телом и распахивает глаза. В тусклом свете ночника они кажутся огромными и полными ужаса. Она судорожно хватает ртом воздух, словно вынырнула из-под воды.

— Папа? — хрипит она, вцепляясь пальцами в рукав его рубашки с такой силой, которую сложно ожидать от ослабленного ребёнка. — Там... там было темно. И Катя звала на помощь, а я не могла дотянуться...

Той садится на край кровати, притягивая её к себе и крепко обнимая поверх одеяла. Он гладит её по колючему ёжику волос, чувствуя, как быстро бьётся её сердце.

— Тише, пилот, тише, — шепчет он ей на ухо. — Я вытащил тебя. Мы оба здесь. Катя спит в своей палате, у неё всё хорошо. Это был просто туман. Он рассеялся.

Мия продолжает дрожать, вцепившись в отца мёртвой хваткой. Её щека мокрая от слёз.

— Он был настоящий... — всхлипывает она. — Тот ворон... он не просто птица, пап. Это стражник. Он показал мне ту темноту... чтобы я знала, что мы её прошли.

Той замирает. Он смотрит на бледное лицо дочери и понимает: это не просто бред после химии или обычный детский кошмар. Мия только что описала то же самое чувство абсолютного холода и пустоты, которое накрыло его самого вчера у окна, когда он читал про реабилитацию.

— Я знаю, — тихо говорит Той. — Я видел его сегодня ночью тоже. Он сидел на перилах и охранял наш сон.

Мия отстраняется и смотрит отцу в глаза. В её взгляде больше нет страха — только тяжёлая, недетская ясность. Она поняла то же, что и он: болезнь никуда не ушла, она просто ждёт их за дверью палаты. Но теперь они знали, как выглядит враг, и были готовы к бою вместе.

— Значит... мы летим одним кораблём? — шепчет Мия.

— Одним экипажем, — поправляет Той, снова притягивая её к себе и укрывая одеялом до подбородка. — До самого конца полёта. Спи. Впереди сложный день.

Мия медленно кивает, прижимаясь к отцу. Её дыхание постепенно выравнивается, а пальцы разжимаются, отпуская рукав его рубашки. Она сворачивается клубком под боком у Тоя, используя его плечо как подушку.

Той остаётся сидеть неподвижно, боясь потревожить этот хрупкий покой. Он смотрит на банку с герберами — их яркие лепестки в полумраке кажутся почти чёрными.

Монитор капельницы снова начинает пищать, напоминая о реальности. Той осторожно, миллиметр за миллиметром, высвобождает плечо и встаёт. Мия лишь глубже зарывается лицом в подушку, не просыпаясь.

Он подходит к аппарату, отключает сигнал тревоги и вешает новый пакет с физраствором. Ставит скорость «капания» чуть тише, чтобы звук не раздражал.

Возвращаясь в кресло, он замечает что-то на полу, возле ножки кровати. Это крышка от бутылки с застывшей внутри каплей росы, который принёс ворон. Той поднимает её, вытирает о край простыни и бережно кладёт на тумбочку рядом с цветами.

Той сидит в кресле до самого рассвета, боясь пошевелиться. Первые лучи солнца окрашивают стеклянный балкон в розовый цвет.

Мия начинает ворочаться во сне и тихо стонет — начинается утренний озноб, верный спутник химии. Той тут же встаёт, берёт с кресла заранее приготовленное тёплое одеяло и аккуратно укрывает её поверх больничного.

Он подходит к двери палаты и осторожно приоткрывает её. В коридоре горит дежурный свет. У поста медсестры дремлет Раиса Павловна, положив голову на скрещенные руки. Её грозная маска спала во сне, и сейчас она выглядит просто очень уставшей пожилой женщиной.

Той возвращается к кровати. Мия открывает глаза. Она дрожит, но смотрит на отца осознанно. — Который час? — шепчет она синими от холода губами.

— Время пить «ракетное топливо», — так же тихо отвечает Той, беря с тумбочки стакан с водой и таблетки. — И вызывать адмирала для замера температуры. Готова к новому дню, пилот?

Мия смотрит на солнечные блики на потолке, потом на банку с герберами и наконец на отца. Она слабо, но уверенно кивает: — Всегда готова, командир. Что у нас по плану?

Той помогает ей сесть, подсовывая ещё одну подушку под спину. Он протягивает таблетки и стакан с водой.

— В 08:30 — сеанс связи с центром управления, — говорит он, кивая на телефон, где наверняка уже разрываются уведомления от лечащего врача. — Будут ругать за вчерашний круассан.

Мия морщится, но покорно глотает лекарства. — Скажите им, что это была диверсия для поднятия боевого духа, — хрипло предлагает она, возвращая пустой стакан.

— Так и передам, — усмехается Той, беря со стула электронный градусник. — А в 09:00 у нас запланирован парад. Прибытие кавалерии из дома.

Мия удивлённо поднимает брови: — Кавалерии?

— Звонила твоя бабушка, мамина мама, — серьёзно говорит Той, вставляя градусник ей. Градусник пищит. Мия смотрит на цифры (температура всё ещё повышена, но не критично). Упоминание мамы заставляет её дыхание сбиться на секунду, но она быстро берёт себя в руки. Лицо озаряется улыбкой.

Той кивает, поправляя одеяло: — Да. С ней приедет дедушка для огневой поддержки. Я попросил их взять такси до служебного входа, чтобы не стоять в очередях.

Мия обхватывает колени руками и задумчиво смотрит в окно на парк. — Думаешь... она сильно изменилась? Бабушка?

Той знает, о чём она спрашивает. Не о морщинках или седых волосах. О том взгляде, который появляется у родителей, потерявших детей. — Она стала тише, — честно отвечает Той. — Но когда она говорит о тебе, у неё глаза становятся точь-в-точь как у твоей мамы. Горят так, что слепит.

В коридоре раздаётся громкий стук каблуков. Это не тяжёлый шаг Раисы Павловны, а быстрый, деловой цокот. В дверь тут же стучат — три удара, пауза, два удара. Их семейный код.

Той встаёт с кресла. — Посадка разрешена, — улыбается он дочери. — Готова встречать гостей?

Мия кивает, пытаясь натянуть одеяло повыше, чтобы скрыть пижаму не по размеру. Она машинально тянется поправить волосы и натыкается пальцами на короткий ёжик. На секунду её улыбка меркнет.

Той замечает это движение. Он подходит к тумбочке, берёт яркую бандану с драконами и разворачивает её. — Командирская форма требует идеальной укладки, — говорит он нарочито бодрым голосом. — Разрешите помочь?

Мия замирает, глядя на ткань, а потом переводит взгляд на отца. В её глазах мелькает благодарность. Той аккуратно повязывает бандану, закрывая выбритые виски и следы от лейкопластыря.

— Вот теперь порядок, — удовлетворённо говорит он, отступая на шаг. — Настоящий капитан дальнего плавания.

Стук в дверь повторяется, уже настойчивее. — Эй, на мостике! Открывайте! У нас тут ценный груз стынет! — раздаётся из коридора густой бас дедушки.

Той поворачивает замок. Дверь распахивается. На пороге стоят двое: маленькая, сухонькая женщина с букетом ромашек (несмотря на запрет) и огромный мужчина, занимающий почти весь дверной проём.

Бабушка делает один шаг вперёд, её глаза мгновенно наполняются слезами при виде лысой девочки в огромной пижамы. Но она не плачет. Она лишь судорожно сглатывает и протягивает Мие ромашки.

— С возвращением домой, звёздочка, — тихо говорит она. — Мы привезли тебе кусочек лета.

Бабушка протягивает Мие не только букет. В её руках, поверх осенних ромашек, сидит небольшой ангел, сшитый из простого льна.

У него нет золотых крыльев или шёлковых одежд — его крылья сделаны из мешковины и немного неровно набиты синтепоном, а в руках он держит крошечный стеклянный шарик-снежинку. Но глаза-пуговки смотрят удивительно тепло.

— Это... мне? — шепчет Мия, забыв про свою бандану и бледность. Она тянет руки к игрушке так осторожно, словно та сделана из хрусталя.

Бабушка садится на край кровати, бережно передавая ей ангела. — Мы каждую ночь шили его с дедушкой по очереди, — говорит она дрогнувшим голосом, но улыбаясь. — Дед делал каркас, чтобы стоял ровно, а я вышивала волосы. Мы просили его хранить тебя, пока нас нет рядом. Он теперь твой Хранитель.

Мия прижимает льняного ангела к груди, прямо туда, где под пижамой бьётся сердце. Стеклянная снежинка в его руках ловит луч утреннего солнца и пускает «зайчика» на стену.

Той смотрит на эту сцену, чувствуя, как перехватывает горло. Он быстро отворачивается к окну, делая вид, что просто поправляет штору, и громко хлюпает носом. — Так, отставить сырость! — командует он, возвращая голосу твёрдость.

Она крепче прижала к себе льняного ангела. Стеклянная снежинка в его руках снова поймала солнечный луч и метнула на стену весёлого, скачущего зайчика.

Дедушка, до этого момента молча подпиравший дверной косяк своей могучей фигурой, шумно выдохнул через нос, стряхивая с ресниц влагу. — Ну вот, разревелся мой главный человек, — пробасил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — А ну-ка, дай дорогу. Он протиснулся в палату, неся в руках огромный бумажный пакет из кондитерской. Запах свежей выпечки мгновенно перебил стерильный больничный воздух. — Разведка доложила, что у вас тут госпитальная пайка совсем негодящая, — объявил дед, ставя пакет на тумбочку так осторожно, будто там лежал хрусталь. — Приказом верховного командования доставлены: для рядового состава (это тебе, Катюша, Санитары её привезут), а командиру Мии — корзиночки с земляникой. Земляника, учти, настоящая, не эта ваша химия со вкусом пластмассы. С дачи. Мия перевела взгляд с деда на бабушку, потом на отца. Её губы дрогнули, но она лишь сильнее сжала в объятиях льняную игрушку. — Дедуль... а как же печень? — пискнула она. — Профессор сказал, ему моя печень не нравится. — Профессору мы свою печень тоже не отдадим, — отрезал дед, развязывая ручки пакета. — Мы её обманем. Это не просто пирожное. Это спецконтейнер с витаминным подкреплением. Открывай рот. Той хотел было возразить про протокол Цисплатина, перехватив строгий взгляд вошедшей на запах Раисы Павловны, но осёкся. Медсестра посмотрела на корзину ягод, потом на счастливое лицо девочки, затем на деда-амбала, способного одной рукой поднять каталку вместе с пациентом. И промолчала. Лишь покачала головой и беззвучно вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

В этот момент в коридоре раздался мерный электрический гул коляски. В палату въехала Катя. На её голове красовалась розовая бандана Мии. — Объявляю общий сбор наших друзей! — бодро заявила Катя, паркуя коляску между кроватями. — Ого. У вас тут филиал рая открылся? Я чую эклеры! Бабушка всплеснула руками: — Деточка, ты бы хоть позавтракала сначала нормальной кашей! — Каша — это еда для спокойных дней, — отмахнулась Катя. — А нам сейчас нужно немного радости. Дядя Лёша, вынимайте угощение! Дедушка фыркнул, но послушно достал два золотистых эклера и протянул один Кате, а второй — Мие. Они ели их прямо руками, перепачкавшись в креме, сидя по-турецки на высоких больничных койках. Той смотрел на них, чувствуя, как перехватывает горло. Он быстро отвернулся к окну, делая вид, что просто поправляет штору, и громко хлюпает носом. — Так, перестаньте меня смешить, я сейчас сам расплачусь! — говорит он, возвращая голосу твёрдость.

Когда коробки опустели, а липкие пальцы были вытерты запасными салфетками из рюкзака Тоя, бабушка тихонько тронула дочь за плечо: — Миюш, я пойду поговорю с лечащим врачом внизу. Узнаю график процедур, чтобы нам не путаться под ногами. Вы тут посекретничайте. Как только за ней закрылась дверь, Катя подъехала ближе. Лицо её стало серьёзным. — Слушай, подруга, — сказала она тихо. — Мне сегодня пункцию спинного мозга делали. Было очень страшно. Но когда медсестра ввела иглу, я представила, что это волшебная палочка рисует внутри меня светящуюся звёздочку. И почти не плакала. Ты была права насчёт того, что главное — воображение. Мия отложила недоеденную корзиночку. Она смотрела на подругу своими огромными, потемневшими от болезни глазами, которые казались ещё больше на исхудавшем лице. — Боль всё равно придёт, Кать, — очень по-взрослому ответила она. — Палочка или нет, она догонит. Главное — успеть улыбнуться ей раньше, чем она тебя напугает. Тогда ты победила. Катя сглотнула ком в горле и крепко сжала протянутую ей руку Мии. — Поняла. Передай своему пилоту во сне, пусть бережёт свои крылья.

К обеду суета улеглась. Дедушка уехал забирать какие-то документы из дома («Чтобы бюрократия не сожрала наш отдых», — пояснил он). Бабушка осталась сидеть в кресле у окна, вязать бесконечный серый шарф и изредка поглядывать на спящую внучку. Мия уснула сразу после ухода Кати — действие утренних таблеток наконец одолело её организм. Бандана с драконами сползла набок, обнажив ровный серебристый ёжик, покрытый лёгкой испариной. Той сидел рядом, держа её ладонь. Он смотрел на эту маленькую руку, которая вчера сжимала его палец с силой утопающего, а сейчас безвольно покоилась на цветастом одеяле. Льняный ангел стоял на прикроватной тумбочке, охраняя сон хозяйки. Солнечный луч медленно полз по простыне, добираясь до стеклянной снежинки в его руках. Телефон Тоя завибрировал. Сообщение от профессора-онколога. Сухие строчки цифр: результаты гистологии пришли раньше срока. Агрессивная астроцитома. Край резекции чистый, отступ три миллиметра. Прогноз при соблюдении протокола... Той спрятал телефон в карман, даже не дочитав до конца статистику выживаемости. Сейчас эти цифры не имели никакого значения. Значение имел только этот солнечный луч, ползущий к руке его дочери.