Цена власти
Мира медленно поднялась со своего места и почтительно, но без раболепства склонила голову, сразу поняв по взгляду барона Кристиана, тенью следовавшего за госпожой, кто именно перед ней.
— Так вот ты какая, — голос Элоизы прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости сквозило ядовитое змеиное шипение.
Графиня медленно обошла вокруг длинного дубового стола, шурша дорогими юбками, и остановилась прямо напротив Миры. Её блекло-зеленые глаза сканировали холщовое, хоть и чистое синее платье девушки с глубоким, искренним презрением.
— Деревенская сиротка, которая возомнила, что её нищенский ум может читать королевские тайны и помогать монарху, — Элоиза брезгливо повела тонкой бровью.
— Я лишь выполняю прямые приказы его величества, госпожа графиня, — спокойно, удерживая дыхание, ответила Мира. Она изо всех сил старалась, чтобы её голос не дрожал от подступающей обиды.
— Приказы? — Элоиза презрительно, громко усмехнулась, переглянувшись с Кристианом. Её длинные, ухоженные пальцы с острыми ногтями коснулись аккуратной стопки пергаментов, над которыми Мира трудилась последние три часа.
Одним резким, небрежным движением руки графиня смахнула свитки на пол. Тяжелая каменная чернильница покатилась следом, с глухим стуком перевернулась и залила густой темной жижей чистые, только что переписанные листы.
— Ой, какая досадная неосторожность, — фальшиво протянула Элоиза, наступая носком дорогой туфельки прямо на мокрый от чернил пергамент. — Калеб — молодой мужчина и суровый воин. Он может забавляться с дикарками вроде тебя в своих грязных военных походах, спать с ними в палатках и слушать их бредни. Но в своем родовом замке он не потерпит этой приграничной грязи. Запомни свое место, девка. Ты — рабыня. Собственность. И как только Калеб наиграется в милосердие и государственную мудрость, я лично позабочусь, чтобы тебя отправили туда, откуда тебя привезли. В самые глубокие каменоломни. Живой ты оттуда не выйдешь.
Мира почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, удушливый ком ярости. Весь страх, копившийся в ней днями, вдруг испарился, уступая место той самой гордости, которую Калеб так и не смог сломать. Она посмотрела на уничтоженную работу, на которую потратила всё утро, а затем подняла свои серые глаза прямо на графиню. В её взгляде не было и капли рабского страха.
— Его величество ценит ум, преданность и пользу для короны, графиня, — негромко, но отчетливо, так, что каждое слово эхом отскочило от книжных полок, произнесла Мира. — И если бы ему нужны были только пустые забавы и красивые шелка, он бы проводил свои вечера в ваших роскошных покоях, а не над этими скучными свитками со мной.
Лицо Элоизы мгновенно, в одну секунду исказилось от дикой, неконтролируемой ярости. Такой дерзости от прислуги она не ожидала услышать даже в кошмаре.— Дрянь! — взвизгнула она.
Графиня резко замахнулась, чтобы наотмашь ударить Миру по лицу своей тяжелой рукой, украшенной перстнями. Мира инстинктивно зажмурилась, готовая принять удар и не издать ни звука, но хлесткого удара не последовало. Вместо этого в библиотеке раздался железный, громовой звук, от которого зазвенели витражные стекла.
— Довольно! — этот ледяной голос заставил Кристиана мгновенно вжать голову в плечи.
Мира резко открыла глаза. На пороге библиотеки стоял Калеб. Он вернулся с гарнизонов гораздо раньше, чем ожидали придворные. Его тяжелый дорожный плащ еще висел на одном плече, покрытый каплями дорожной грязи, темные кудри были взъерошены от быстрой скачки, а бездонные черные глаза горели таким опасным, первобытным гневом, какого Мира еще никогда у него не видела.
Король стремительно, чеканя шаг тяжелыми сапогами, подошел к столу. Элоиза инстинктивно отступила на два шага назад, поспешно опуская руку и пытаясь вернуть лицу благородное выражение.
— Калеб, дорогой... — ласковым, дрожащим тоном начала графиня, протягивая к нему ладони. — Ты вернулся... Эта девка, она совершенно отбилась от рук, она оскорбила меня и мой род...
— Графиня Элоиза, — перебил её король. Его голос был непривычно тихим, но от этой тишины веяло смертным приговором. Он даже не посмотрел на её протянутые руки. — Я не помню, чтобы давал вам или барону Кристиану разрешение переступать порог моей личной библиотеки. И я не потерплю, чтобы в моем замке кто-то распоряжался моими помощниками и уничтожал государственные документы.
— Но посмотри, какой здесь беспорядок! Она сама пролила чернила, она лжет тебе! — запричитала Элоиза, указуя пальцем на пол, хотя её собственный туфель был испачкан черной жижей.
— Вон, — тихо, но так, что стены библиотеки, казалось, задрожали, произнес Калеб.
Он наконец повернул голову к графине, и его жесткие темные кудри грозно колыхнулись. В его взгляде была безжалостность, способная стирать с лица земли города.— Возвращайтесь в свои покои, графиня Элоиза. Прямо сейчас. И если я еще хоть раз увижу вас в этой части замка или услышу, что вы приближались к Мире... ваш высокородный отец будет забирать вас обратно на юг уже завтра утром. В закрытой карете. Без права возвращения ко двору.
Элоиза, тяжело дыша от унижения и ярости, покраснела пятнами. Она поняла, что проиграла этот раунд. Схватив свои тяжелые шелковые юбки, она стремительно выбежала из библиотеки. Барон Кристиан, бледный как полотно, выскочил следом за ней, трусливо прикрыв дверь.
В зале снова воцарилась звенящая, густая тишина. Калеб медленно перевел свой взгляд на пол, где среди растоптанных свитков растекалась лужа чернил, а затем подошел к Мире вплотную.
Его руки, обычно сжимавшие рукоять меча, двигались удивительно бережно. Он взял Миру за запястья, приподнимая её руки и внимательно осматривая пальцы, словно проверяя, не успела ли Элоиза ранить её своими перстнями. Это прикосновение было невероятно нежным, горячим и надежным.
— Ты в порядке, Мира? Она не тронула тебя? — спросил он, и в его бездонных темных глазах Мира увидела то, что её поразило — неподдельную, глубокую и острую тревогу за её жизнь.
— Да... да, ваше величество, я в порядке, — прошептала она.
И вдруг, вопреки всей её железной воле, по её щеке покатилась одинокая, горячая слеза. Это были слезы не от страха перед злой графиней, а от шока и облегчения. Тот, кого она считала своим главным врагом, только что яростно и бескомпромиссно защитил её перед лицом высшей знати.
Калеб медленно протянул руку. Его большой палец, огрубевший от поводьев, аккуратно и нежно стер слезу с её щеки. Его теплая ладонь задержалась на её лице, согревая кожу и заставляя Миру забыть, как дышать.
— Я обещал тебе в ту ночь, что твоя жизнь принадлежит этой Цитадели, Мира, — очень тихо, почти касаясь своими губами её уха, прошептал король, наклоняясь ближе. — А значит, ты под моей личной защитой. Никто в этом королевстве не посмеет причинить тебе вред или унизить тебя. Даже если для этого мне придется пойти против всей знати и Совета. Запомни это.
Мира смотрела в его бездонные темные глаза, видела, как в них отражается её собственное испуганное лицо, и с ужасом понимала: стена ненависти, которую она так тщательно и упорно строила между ними с самого дня набега, окончательно и безвозвратно рухнула. Этот кудрявый завоеватель, пленивший её тело, медленно, но верно забирал в рабство её собственное мятежное сердце.
Глава 8
Скрытые искры
Прошла неделя после оглушительного скандала в королевской библиотеке. Цитадель Сокола словно погрузилась в зыбкое, тревожное затишье. Графиня Элоиза безвыездно находилась в своем южном крыле, сославшись на внезапное недомогание, но Мира не обманывалась этим мнимым покоем. Она выросла в приграничье и прекрасно знала: самая опасная гадюка замирает перед тем, как нанести смертельный узел атаки. Атмосфера вокруг королевских покоев сгустилась, напоминая тяжелый, наэлектризованный воздух перед сильной грозой.
В один из вечеров Калеб засиделся за государственными делами допоздна. Из-за затяжных осенних дождей, хлеставших по гранитным стенам башни, в кабинете было сыро и зябко. Огромные сквозняки гуляли под высокими сводами, заставляя пламя свечей в канделябрах испуганно метаться и отбрасывать на стены длинные, уродливые тени.
Мира, закончив сложный перевод переписки южных наместников, устало опустила перо. Её плечи затекли, а пальцы озябли. Заметив, что огонь в огромном камине начинает гаснуть, оставляя после себя лишь тусклые угли, она послушно подошла к деревянному коробу, взяла охапку сухих березовых поленьев и опустилась на колени перед черным зевом топки.
Она аккуратно, стараясь не шуметь, укладывала дрова, как вдруг почувствовала, что привычный скрип гусиного пера за её спиной прекратился. В комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь редким стуком тяжелых капель дождя по стеклу.
Мира медленно обернулась, по-прежнему сидя на коленях.
Калеб сидел, глубоко откинувшись на высокую резную спинку своего тяжелого кресла. Его руки покоились на подлокотниках, а взгляд бездонных темных глаз был прикован исключительно к ней. В полумраке кабинета, который разгоняли лишь редкие золотистые вспышки пламени от разгорающейся бересты, его лицо казалось отлитым из темного мрамора. Жесткие смоляные кудри в беспорядке рассыпались по плечам, отливая вороновым крылом, а ворот рубашки был небрежно распахнут, открывая сильную шею. Он смотрел на неё долго, не мигая, с каким-то странным, тяжелым и одновременно уязвимым выражением.
— Ты слишком бледная в последние недели, Мира, — негромко произнес он. Его низкий, бархатный голос разрезал тишину, заставив девушку вздрогнуть. — Тебя всё еще пугают эти трусливые шёпотки за твоей спиной? Или ты до сих пор ждешь удара от уязвленной графини?
Мира медленно поднялась с колен, отряхивая ладони от сухой древесной пыли. Она заставила свой голос звучать ровно, хотя сердце уже начинало ускорять свой бег под шерстяной тканью синего платья.— Я привыкла к шёпоту, ваше величество. В моей деревне отец часто повторял, что шёпот за спиной слышит лишь тот, кто идет впереди остальных. Меня не волнуют придворные. Но… мне не хватает воздуха в этих гранитных стенах. В Цитадели всё слишком монументальное, холодное и давящее. Я скучаю по простору приграничных лесов. Здесь мне тяжело дышать.
Калеб молча, неторопливо поднялся со своего места. На нем не было тяжелого королевского камзола с серебряным шитьем — лишь тонкая темная рубашка, которая подчеркивала крепкий, мощный разворот его плеч и развитую мускулатуру воина. Он подошел к ней так близко, что Мира снова почувствовала то самое сильное, пьянящее тепло, исходящее от его тела, и уловила едва заметный аромат его кожи — смесь дорогого табака, мокрого гранита и свежей хвои.
— Идем, — коротко, отрывисто бросил он.
И, не дожидаясь её ответа или возражения, он уверенно взял её за руку. Его длинные пальцы были горячими и сильными, они мягко, но непреклонно переплелись с её пальцами.
Мира не успела ничего сказать, как Калеб повел её не к главному выходу, где всегда дежурила бдительная королевская гвардия, а вглубь кабинета. Он отодвинул тяжелый гобелен с изображением старинной битвы, обнажив скрытую в стене узкую дубовую дверь. Повернув замаскированный железный рычаг, король открыл проход. Они начали спускаться вниз по крутой, темной винтовой лестнице, вырубленной прямо в толще гранитной скалы.
Спустя несколько минут они толкнули неприметную калитку и оказались снаружи. Мира восхищенно охнула и замерла.
Это был закрытый королевский сад, укрытый от остального мира высокими крепостными стенами. Сюда не имели доступа ни министры, ни бароны, ни простая замковая стража — это было личное, неприкосновенное убежище монарха, о существовании которого знали лишь единицы.
Дождь, терзавший Цитадель весь день, незаметно прекратился, оставив после себя прохладный, кристально чистый и влажный воздух. Плотный ночной туман белыми волнами сползал со стен, окутывая кусты редких поздних роз и подстриженные тисовые аллеи. Над темными зубцами башен ярко, безмолвно сияла полная луна, заливая всё вокруг призрачным серебряным светом.
Мира сделала глубокий вдох, подставив лицо ночной прохладе. Она со светлой, искренней улыбкой закрыла глаза, впитывая в себя давно забытые запахи мокрой земли, увядающих листьев и ночных цветов. В этот миг её лицо разгладилось, вернув себе ту девичью, чистую красоту, которую так усердно пыталась стереть Цитадель.
Калеб стоял рядом, слегка отступив назад и скрестив руки на груди. Но он смотрел не на сад, не на луну и не на туман. Его бездонные темные глаза были прикованы исключительно к её лицу.
— Тебе очень идет улыбка, Мира, — тихо, почти шепотом произнес он. В его голосе больше не было и капли привычной королевской властности, высокомерия или строгости. Осталась лишь странная, непривычная и пугающая мягкость. — Здесь, под этим небом, ты не рабыня, не пленница и не служанка. И я здесь не король. В этом саду мы просто… мы. Два человека.
Мира медленно повернулась к нему, её сердце забилось так сильно, что удары отзывались в висках. Серебряный лунный свет красиво очерчивал его породистый профиль и заставлял жесткие кудри казаться мягче.— Почему вы привели меня сюда, Калеб? — она впервые решилась назвать его по имени, без титулов, и это имя отозвалось на её губах сладостью и страхом. — Зачем вы защищаете меня от графини? Зачем улучшили жизнь моим землякам в каменоломнях? Вы ведь жестокий завоеватель, Безжалостный король, который сжег мою деревню и забрал нас в рабство. Вы должны ненавидеть меня за мою дерзость, а не прятать в своем тайном саду.
Калеб сделал медленный шаг вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Мира чувствовала, как его тепло борется с ночной прохладой.— Потому что этот мир устроен гораздо сложнее, чем тебе кажется, Мира, — ответил он, и в его глубоком голосе впервые промелькнула затаенная, старая боль. — Мой первый долг как короля — защищать целостность этого государства. Твоя деревня Ольховка три года подряд тайно снабжала провиантом и укрывала южных мятежников, которые хотели развязать гражданскую войну, убить меня и залить всю страну кровью. Мой набег не был прихотью жестокого тирана — это была суровая военная необходимость, чтобы остановить бунт в зародыше. Я шел туда уничтожать врагов короны. Но когда среди дыма и огня я увидел тебя… гордую, растрепанную, готовую умереть, но не опустить голову перед моей армией… я впервые за много лет засомневался. Я понял, что на той границе жили не только предатели.
Он медленно протянул свою большую, горячую руку и нежно, едва ощутимо коснулся пальцами её щеки. Мира крупно вздрогнула от этого прикосновения, но не отпрянула. Её кожа в месте контакта словно вспыхнула чистым пламенем.
— Ты заставила меня вспомнить, Мира, что под этой тяжелой, проклятой золотой короной я всё еще остаюсь живым человеком, способным чувствовать, — прошептал Калеб, медленно наклоняясь к её лицу.
Мира смотрела в его бездонные темные глаза, в которых сейчас, словно в капле чистой воды, отражался серебряный диск луны. Весь остальной мир — Цитадель, сожженная деревня, сословные законы, бароны и опасности — в одно мгновение растворился в густом ночном тумане. Остались только его горячее, прерывистое дыхание на её коже и оглушительный стук её собственного сердца, готового вырваться из груди.
Калеб медленно, давая ей последнюю возможность оттолкнуть его, коснулся своими губами её губ.
Поцелуй был сначала робким, осторожным, словно он боялся спугнуть дикую птицу, но уже через секунду он вспыхнул сдерживаемой долгими неделями страстью. Калеб уверенно притянул её к себе за талию, сминая пальцами плотную шерсть её синего платья и прижимая к своему горячему телу. А Мира, окончательно потеряв контроль над разумом, забыв обо всех клятвах ненависти, которые давала себе в каморке, запустила пальцы в его жесткие, непокорные темные кудри, отвечая на поцелуй с такой же неистовой, сокрушительной силой. В эту лунную ночь они оба были пленниками — пленниками великого, непреодолимого чувства, от которого уже невозможно было сбежать ни одному из них.
Глава 9
Маски и кинжалы
Утро вернуло всё на свои места с безжалостной, леденящей кровь отчетливостью. Когда Мира на следующий день вошла в королевский кабинет, её сердце бешено колотилось, а щеки всё еще горели от воспоминаний о ночных поцелуях в тумане закрытого сада. Но Калеб уже сидел за своим массивным столом в окружении трех министров и начальника тайной канцелярии. На короле был застегнутый на все пуговицы парадный черный камзол с серебряным шитьем, а его породистое лицо казалось отлитым из гранита. Он едва удостоил её присутствие холодным, мимолетным кивком головы.
— Положите новые отчёты о пошлинах на край стола, Мира, и немедленно займитесь разбором южного архива, — сухо, без тени вчерашней мягкости произнес он, даже не подняв на неё своих бездонных темных глаз.
Мира с трудом сглотнула подступивший к горлу горький ком. «Конечно, — подумала она, покорно отходя к дальнему книжному шкафу в тени гобеленов. — Ночью в тумане он может позволить себе быть уязвимым человеком, но днем перед своими баронами он — суровый монарх, Безжалостный король». Ей было невыносимо больно от этой резкой перемены, но она заставила себя надеть точно такую же маску холодного безразличия, скрывая бурю в душе.
Лишь поздно вечером, когда уставшие министры наконец разошлись, Калеб медленно подошел к её рабочему месту. Он внимательно оглянулся на тяжелую закрытую дверь кабинета и осторожно опустил на деревянную поверхность её стола небольшой продолговатый сверток, обернутый в плотный темный бархат.
— Это тебе, — очень тихо, почти шёпотом произнес он.
Его жесткие темные кудри слегка упали на лоб, а в глубине черных глаз на секунду промелькнуло то самое ночное, садовой тепло.— Надень под платье на пояс и никогда не снимай. Это спасет твою жизнь, если меня по какой-то причине не окажется рядом. Время сейчас неспокойное.
Мира аккуратно развернула мягкую ткань. Внутри лежал изящный, невероятно тонкий кинжал работы столичных мастеров. Его лезвие было выковано из лучшей каленой стали, а рукоять из благородного черного дерева была украшена крупным, идеально ограненным сапфиром, который по цвету в точности совпадал с её синим шерстяным платьем. Это был не просто подарок. Это был знак его глубокой привязанности, скрытой нежности и, главное, тайной тревоги за неё.
— Спасибо, Калеб, — прошептала она, пряча оружие в потайных складках своей тяжелой юбки.
Они обменялись долгим, полным невысказанных слов взглядом, совершенно не подозревая, что за пределами этих комнат вокруг них уже захлопнулась смертельная ловушка.
Графиня Элоиза де Монтегю не собиралась сдаваться. Понимая, что после публичного унижения в библиотеке король больше не подпустит её к себе, она решила действовать чужими руками. Графиня щедро, не скупясь, заплатила золотом сэру Томасу — одному из молодых, амбициозных стражников ночного караула, у которого из-за пристрастия к костям скопились огромные, неподъемные карточные долги перед столичными ростовщиками. План был прост, изящен и смертоносен.
Спустя два часа после того, как Мира закончила работу и вернулась в свою крошечную каморку под самой крышей Южной башни, тишину ночи взорвал страшный грохот.
Тяжелая деревянная дверь с треском распахнулась, едва не слетев с петель. В крошечное помещение, размахивая факелами, ворвались трое гвардейцев во главе с начальником замковой стражи.— Обыскать здесь всё! Перевернуть каждый угол! — громогласно скомандовал он.
Мира в ужасе вскочила со своей узкой топчаны, инстинктивно прижимая правую руку к подолу платья, где на поясе висел подаренный королем кинжал. Её сердце ушло в пятки.
Один из стражников — тот самый сэр Томас с алчным блеском в глазах — намеренно, словно заранее зная, куда смотреть, направился к дальнему углу каморки, где лежала охапка сухой перепревшей соломы. С наигранным, фальшивым удивлением он зашуршал травой и вытащил на свет узкий, свернутый пергаментный свиток, скрепленный тяжелой сургучной печатью тайной канцелярии.
— Надо же, какая интересная находка у нас здесь прячется, — зловеще ухмыльнулся Томас, демонстрируя свиток начальнику стражи. — Секретная карта оборонительных укреплений и численности гарнизонов южной границы короны.
— Это не моё! Я никогда в жизни не видела этого свитка! Мне его подбросили! — вскрикнула Мира, стремительно бледнея. Острая паника охватила её разум: она мгновенно поняла, чьих рук это дело.
— Расскажешь эти сказки палачу в казематах, девка, — грубо, со злорадством оборвал её начальник стражи. — Тебя обвиняют в шпионаже в пользу приграничных повстанцев, краже секретных документов государственной важности и измене короне. В тяжелые кандалы её! Живее!
Миру грубо, наотмашь перехватили за плечи и заломили руки за спину. При быстром и бесцеремонном личном обыске один из гвардейцев нащупал на её поясе скрытое оружие и с силой вырвал подарок короля. Сэр Томас, стоявший в дверях и прячущий лицо в тени факела, довольно, хищно улыбнулся, крутя в руках изящный кинжал с сапфиром. Ловушка графини Элоизы сработала безупречно.
Свиток, якобы найденный в вещах личной помощницы короля, был неопровержимым, страшным доказательством вины. В Цитадели Сокола за подобное предательство существовало только одно наказание, перед которым были равны и дворяне, и слуги — немедленная и позорная смерть на плахе.
Её грубо поволокли вниз по бесконечным, холодным каменным коридорам башни, уводя всё глубже — туда, где располагались сырые подземные казематы. Мира шла, едва переставляя ноги от ужаса, кандалы больно натирали её лодыжки, а в её голове, словно безумный набат, стучала одна-единственная, разрывающая сердце мысль: «Поверит ли Калеб в мою измену, когда увидит эту карту? Заставит ли долг монарха надеть маску Безжалостного короля и собственноручно подписать мне смертный приговор?»
Глава 10
Суд и сталь
Сырость подземных казематов Цитадели Сокола пробирала до самых костей, выдувая из тела последние остатки тепла. Мира сидела на ледяном, покрытом склизким мхом каменном полу, тесно прижавшись спиной к влажной стене камеры. Железные кандалы, которые ей снова, с особым пристрастием нацепили на исцарапанные запястья и лодыжки, казались неподъемными грузилами. Тяжелая цепь уходила глубоко в стену, намертво приковывая её к граниту. Маленькое зарешеченное болотное окошко под самым потолком, выходившее на ров замка, едва пропускало бледный, серый свет наступившего утра. В подземелье пахло плесенью, застоявшейся водой и застарелым страхом сотен тех, кто нашел здесь свой конец.
Сверху, со стороны винтовой лестницы, раздался тяжелый, надрывный скрежет железа. Дверь в конце казематного коридора со стоном отворилась.
Мира затаила дыхание, инстинктивно сжавшись в комок. Она ожидала увидеть угрюмого замкового палача в кожаной маске или грубых стражников, пришедших увести её на допрос. Но по длинному каменному залу эхом разнеслись совсем другие шаги — уверенные, стремительные, тяжелые и до боли знакомые. Этот шаг она узнала бы из тысячи.
В полумрак темницы вошел Калеб. На короле был тяжелый боевой доспех из вороненой стали, словно он собирался не на судебный совет, а на кровавую войну, а его жесткие темные кудри в полном беспорядке рассыпались по плечам. Его породистое лицо было смертельно бледным, скулы обтянуты, а в глубине бездонных черных глаз бушевало такое леденящее, первобытное неистовство, что двое сопровождавших его стражников трусливо остались стоять у самого входа в казематы, боясь попасть под горячую руку монарха.
Король быстрыми шагами подошел к самой решетке её одиночной камеры. Мира медленно, преодолевая боль в затекших ногах, поднялась с пола. Цепи жалобно и громко звякнули в тишине подземелья. Она смотрела на него сквозь железные прутья со смесью отчаянной надежды и затаенного страха.
— Они нашли секретную карту южных укреплений короны в твоей соломе, Мира, — тихо, но так, что голос завибрировал от сдерживаемого колоссального напряжения, произнес Калеб. — Весь Большой Совет сейчас буквально орет о твоей немедленной казни. Старые бароны и графы требуют твоей головы на пике у главных ворот замка уже к полудню, чтобы проучить приграничных бунтарей и показать силу закона. Они обвиняют меня в излишней мягкости к рабам.
— Вы верите им, Калеб? — прошептала она, сделав один неуверенный шаг вперед, насколько позволяла длина железной цепи. Её серые глаза неотрывно смотрели в его лицо. — Вы действительно верите, что я могла украсть эту карту и предать вас? После всего... после нашей ночи в закрытом саду?
Калеб долго, мучительно всматривался в её осунувшееся, бледное лицо, на котором отчетливо виднелись следы копоти и грязи от обыска. В его суровом, пугающем взгляде на секунду проступила та самая глубокая, отчаянная и болезненная нежность, которую он так тщательно скрывал от всего мира под своей золотой короной.