Ткач. Тень на стене

С помощью сотрудников академии я передавал Бромскому короткие записки. Это никого не смущало. Мало ли кто и что передаёт преподавателю. А если Бромский и пытался докопаться, кто именно передал им послание, они толком не могли меня описать. Тем временем его нервная система должна была начать трещать по швам, потому что в каждом послании были одни и те же три слова: Я. Тебя. Вижу.

Идея этой психологической атаки целиком принадлежала Айлесу.

— Ты не понимаешь, что значит распоряжаться архивом, — объяснял он. — Каждый, кто занимал эту должность, продавал сведения о других одарённых. Даже твой дядя не исключение. Это хлебное место. За него держатся. А теперь представь, что почувствует человек, чьё рыльце в пушку, получая такого рода послания.

Сообщения приходили нерегулярно, но, кажется, Бромского это изводило ещё сильнее. Он не знал, чего ему ждать.

А ждать ему следовало второго этапа нашего плана. Его я разыграл через месяц. Январь подходил к концу, и я распустил слух, что преподавателя транса и программирования хотят заменить и на него готовится дело. А потом сплёл одну простую вещь: слух разносится как ветер.

Сплетням свойственно распространяться. Но, усиленные моим плетением, они приобрели чудовищный масштаб. О смещении Бромского гудела вся академия. Вкупе с посланиями, которые я продолжал периодически отправлять, это сработало лучше, чем я надеялся. Казалось, от надменного человека, которого я встретил осенью, не осталось и следа. Он ходил дёрганый и нервный, стараясь игнорировать шепотки вокруг и дикие идеи о том, чем же он так проштрафился. Однажды я видел, как он резко обернулся на смех двух студентов и потребовал объяснить, что их так развеселило. Был даже абсурдный слух, что его уличили в романе со студентом.

— Только представь, — говорил Айлес. — Он спрашивает у своих покровителей и клиентов, что не так, почему его решили убрать. Те уверяют его, что всё в порядке, а его от этого ещё хлеще колбасит. Чем громче эти слухи, тем больше демиурги начинают косо смотреть друг на друга и подозревать, что кто-то ведёт свою игру. А Бромский тем временем окончательно изводится.

«Не дай Всеокий стать врагом этого человека», — думал я со смесью ужаса и восхищения. Глядя на Айлеса, я пытался представить, что бы из него вышло, если бы у него был дар.

Теперь-то я понимал, почему Тсаровский поставил на это задание меня, а не его. Без дара тут было не справиться, но это не главное. В конце концов я мог бы плести для него и не работая в академии. Но Айлес со своими снежно-белыми волосами, бровями, ресницами и глазами, да к тому же высоченный, привлекал бы слишком много внимания, хоть с пылесосом, хоть без. Его бы никогда не спрятала никакая тёмно-синяя униформа.

Итак, когда Айлес посчитал, что Бромский уже достаточно замаринован, настало время взяться за его ключ.

Само плетение заняло у меня до смешного мало времени, но, когда я закончил, весь взмок. Ещё раз прокрутил всё в голове, желая убедиться, что ничего не упустил. Мне нужно было, чтобы ключ проскользнул мимо кармана и упал рядом с дверью архива, причём только в те часы, когда занятия в академии и рабочий день большинства сотрудников уже закончатся. Я заранее поменялся сменами с коллегами на ближайшие несколько дней так, чтобы последним убирать мастерскую.

Однако в первый день после моего плетения ключа я не обнаружил. С опозданием мне в голову пришла мысль, что вообще-то я понятия не имею, есть ли у Бромского какой-то график работы в архиве или он ходит туда, когда ему вздумается. Но больше всего меня поразила смесь облегчения и разочарования, которую я испытал, не обнаружив ключа.

На следующий день тоже ничего не произошло. Мои нервы были натянуты как струны. Оставалось два вечера: ещё одна выменянная смена и моя собственная. Но что дальше? Я не смогу меняться с коллегами каждый день, Отилия с меня шкуру сдерёт.

Третий вечер тоже прошёл впустую.

Февральское утро моего последнего шанса выдалось неожиданно морозным и солнечным, а я был настолько напряжён, что, наверное, выглядел не лучше Бромского. Весь день я места себе не находил.

Пары заканчивались после пяти, после шести академия пустела, а окончательно закрывалась в восемь вечера. Мой последний обход коридоров и мастерской по расписанию был в шесть. К этому времени небо на улице начало темнеть и в коридорах включились бронзовые фонари с мягким жёлтым светом. Крыло, в котором была мастерская, практически пустовало. Других кабинетов здесь было мало: заранее продумали, чтобы не было лишних людей и шума снаружи. Уж я-то понимал, насколько сложно сконцентрироваться при наличии фонового шума. Первое время меня сбивало даже тиканье часов, пока я не додумался использовать его вместо метронома.

На всякий случай я для начала покончил с коридорами. Если удастся попасть в архив, то лучше бы мне свалить сразу, как только я оттуда выберусь. Потом оставил оборудование в подсобке, взял рюкзак, заранее припрятанный там же, чтобы не светиться в раздевалке, и пошёл в мастерскую. Сердце моё билось рвано и заполошно, пока я бесшумно шёл по мягкому зелёному ковру. Когда делаешь что-то незаконное, главное — действовать уверенно, будто так и задумано. Но внутри поселяется странное чувство, будто любой поймёт, что ты задумал, по одной твоей физиономии. К счастью, в коридоре мне никто не встретился.

В мастерской тоже было пусто. Пластиковый ключ, белевший на полу я заметил с порога.

Несколько шагов — и я стою прямо перед дверью архива. Осторожно поднимаю карту. Она полностью белая, с маленьким бордовым логотипом архива в правом углу. Мои собственные руки в перчатках кажутся мне огромными и деревянными. Ещё шаг — и я прикладываю ключ к сканеру.

Щелчок.

Дверь открывается.

На сканере загорается тускло-жёлтый огонёк. Я отвожу тяжёлую металлическую дверь, кладу ключ в карман и вхожу внутрь. Свет включается автоматически, открывая длинные ряды стеллажей из тёмного лакированного дерева. Ещё один щелчок — дверь позади меня плавно закрывается.

Из-за того, что архив — часть мастерской, я всегда представлял его тесным пространством, куда едва втиснули несколько полок для отчётов. Но помещение оказывается гораздо просторнее, чем я предполагал. Здесь прохладно и пахнет деревом и бумагой — почти как в кабинете моего отца.

Пытаюсь собраться с мыслями. 2005 — Эверет Цуберг, 2009 — Вихтор Рошен, 2011 — Эмма Ольховская. Я двигаюсь в глубь архива, пытаясь уловить логику, по которой здесь всё расположено. Вместо ковра под ногами тёмный паркет. Каждое поскрипывание кажется невыносимо громким.

На стеллажах закреплены тонкие металлические таблички с годами и инициалами кураторов. Переходя от одной к другой, я понимаю, что двигаюсь по спирали: в центре находятся последние годы, чем дальше к краю — тем глубже в прошлое. «Особые случаи» вынесены в отдельную секцию ближе к центру.

2015… 2014… Пальцы скользят по гладким кожаным корешкам, и я чувствую их даже сквозь перчатки.

На полках ни пылинки. Интересно, кому доверяют уборку в таком помещении? Вряд ли сам Бромский орудует шваброй. Безупречный порядок вызывает беспокойство, будто я неизбежно оставлю здесь следы своего пребывания.

2013… 2012… 2011.

Пальцы замирают на корешке. Имя, напечатанное на нем, совпадает — Эмма Ольховская. Я вытаскиваю папку с полки. Она неожиданно тяжёлая, с тёмно-бордовым кожаным переплётом. Не заглядывая внутрь, двигаюсь дальше.

2009, Вихтор Рошен. Есть.

В секции 2005 года Эверет Цуберг отсутствует. Проверяю ближайшие полки на случай, если папку просто поставили не на место, но и там ничего нет. Сердце колотится всё сильнее. Приходится вернуться к секции с особыми случаями.

Папка оказывается там.

Минуту раздумываю, что делать дальше. Пропажу из этого раздела наверняка быстро обнаружат. Отсканировать в телефон все три папки, отняло бы слишком много времени, но ради этой стоит задержаться. Следующие двадцать минут скурпулезно сканирую страницу за страницей. Благо учёба Эверета, судя по всему была не такой уж насыщенной: его папка вдвое тоньше остальных.

Когда всё наконец готово, выдыхаю и ставлю её на место. Первые две засовываю в рюкзак. Молния тихо скользит, пряча добычу.

Оглядываюсь на полки. Кажется, ничто не выдаёт моего пребывания.

Пора сваливать.

Подхожу к двери. Лезу за ключом в карман и… с ужасом понимаю, что карман пуст. Проверяю левый, хотя точно знаю, что ключ клал в правый. Проверяю задние. Пусто. А когда понимаю, что произошло, из меня вырываются ругательства, за которые мама грозилась вымыть мне рот с мылом.

Я непроходимый идиот. Ключ был запрограммирован мной. И он проскользнул мимо моего кармана так же, как до этого проскользнул мимо кармана Артемия Бромского.

***Я сидел на полу, прислонившись спиной к запертой двери. Что делать, я не представлял. Я в ловушке. Утром придёт Бромский, найдёт потерянный ключ. Возможно, я проведу в архиве несколько дней без еды и воды, прежде чем он снова в него зайдёт.

Я мог бы позвонить Айлесу, но что он сделает? Академия вот вот закроется. Да его бы и в рабочее время не пропустили, а после закрытия охрана особенно бдительна. Утром в мастерской будет куча народа, а ключ вернётся к Бромскому.

Позвонить Тсаровскому? При мысли об этом меня бросило в дрожь. Наверное, он или его люди могли бы под каким-то предлогом войти в академию в любое время. Но это однозначно привлечёт внимание. Захочет ли он рисковать? Что для него важнее — успех миссии или её секретность? Он мог попытаться меня вытащить, а мог избавиться от меня, чтобы быть уверенным, что я не сдам его. Он не Айлес, играющий в опекуна и, видимо, успевший привязаться ко мне. Он — опасный делец, который дорожит своими инвестициями, но своими секретами дорожит ещё сильнее.

Когда меня поймают, что со мной сделают? Посадят в тюрьму? Казнят? Само по себе преступление не тянуло на серьёзный срок или казнь, но Бромский рано или поздно поймёт, что ключ запрограммирован. Что случится когда все узнают кто я? Кроме меня будут снова судить мою семью?

Перед глазами всплыли воспоминания о доме. О маме, отце, Милли и Хёне. Айлес был прав. Я боялся смотреть им в глаза. Однако возможность того, что я больше никогда их не увижу, вдруг оказалась столь же пугающей. Но хуже всего было думать, что они могут снова пострадать из-за моей ошибки.

Что ж, если Тсаровский решит, что проще избавиться от меня, то это не худший вариант.

В любом случае моим делом наверняка будет заниматься именно князь. Он будет решать, вытащить меня или похоронить. Либо мне поможет он, либо не поможет никто.

Собравшись с духом, я почти решился набрать его, как вдруг в мастерской раздался шум. Кто-то вошёл внутрь.

А я-то уж думал, хуже некуда.

Я поднялся на ноги и прижался ухом к двери. До меня донёсся звук чьего-то шумного дыхания и… стона?! Твою мать, неужели какие-то идиоты выбрали мастерскую местом для романтических встреч?

— Всеокий! Думал, если не поцелую тебя сегодня, то больше не выдержу и сделаю какую-нибудь глупость, — раздался глубокий мужской голос.

В нём было такое напряжение, что меня бросило в жар. Только этого мне сейчас и не хватало!

А потом раздался смех, заставивший меня оцепенеть. Я не сразу понял, что именно меня взбудоражило, но следом услышал голос.

— Вдруг кто-нибудь увидит? — проворковала девушка.

Я знал этот голос слишком хорошо. Незрячий, я бы не забыл его, даже если бы то моё видение в тринадцать лет было единственным. Чуть сиплый, отчего каждая фраза звучала немного томно.

— Не увидят. Сейчас уже вечер, здесь никого, — выдохнул мужчина и, судя по звуку, снова поцеловал ее, потому что какое-то время я слышал только их сбивчивое дыхание.

Я пытался думать, но мысли путались. Что Роси делает в академии? Ни в одном из моих видений она не обладала даром. Она тоже работает здесь?

— Давай всем расскажем. О нас, — произнёс мужчина спустя несколько минут, прерывисто дыша.

На несколько секунд воцарилась неловкая тишина.

— Скажи что-нибудь, — попросил он так тихо, что я едва расслышал.

— Они никогда не позволят нам быть вместе, — неуверенно возразила девушка.

Кажется, я невольно стал свидетелем какого-то очень личного её момента. Это была меньшая из моих проблем, но я даже умудрился почувствовать неловкость, как когда застукал Айлеса в пикантный момент с какой-то подружкой.

— Я мог бы убедить своего отца. Ты талантливая и умная, любая семья была бы горда принять тебя, — убеждал мужчина.

— Ага, только моя вряд ли захочет меня отпустить, — вздохнула Роси.

— Давай хотя бы попробуем. Так не может продолжаться вечно. Я устал прятаться. Какое будущее ты видишь для нас?

Девушка молчала. Потом заговорила торопливо, будто извиняясь:

— Я… пока… Прости, Эмиль, я правда хочу быть с тобой, но как представлю, какой ад развернётся, если все узнают, мне становится плохо. Княгиня наверняка скажет, что я пошла в академию, только чтобы крутить романы с парнями постарше. Мы всё расскажем, обещаю. Просто дай мне время.

— Время на что?

— Я хочу закончить учёбу. Тогда я не буду ни от кого зависеть и меня будут воспринимать всерьёз. Может, тогда отец поймёт… Мне просто… не кажется, что сейчас удачный момент.

Похоже, она здесь учится. Но как это возможно?! Я шутил с Айлесом о том, что могу случайно встретить её тут, но это были просто шутки. Академия была последним местом, где я ожидал её найти.

— Ладно. Но обещай, что мы вернёмся к этому разговору, — согласился Эмиль и, кажется, поцеловал её ещё раз.

Из коридора раздался мелодичный звон, означавший, что через тридцать минут академия полностью закроется.

— Кажется, нам пора, — прошептал он.

— Иди первый, — ответила девушка. — Я за тобой.

Эмиль усмехнулся.

— Трусишка. Там никого нет.

— А я всё равно боюсь, — пробубнила она.

Судя по скрипнувшей двери, мужчина повиновался.

Мысли в моей голове понеслись с ошеломляющей скоростью. Я видел видения о Роси много лет. И вот теперь она здесь, в момент, когда мне отчаянно нужна помощь. Совпадение? Удача? Судьба? Я бы не смог ответить, верил ли во что-то из перечисленного. Но что бы это ни было, я уже знал, что собираюсь сделать.

С трудом я выждал минуту. Затем другую. Девушка ждала тоже.

Сейчас. Кажется, это мой единственный шанс выбраться отсюда.

— Эй, Роси, — позвал я, стараясь не думать о том, насколько пугающим это окажется для неё.

Стоит отдать ей должное — она хотя бы не заорала, как я боялся. Несколько мгновений было тихо, и я представил, как она растерянно озирается.

— Здесь кто-то есть? — В её голосе звучала паника, и неясно, что пугало её больше: перспектива шизофрении или то, что кто-то видел её с этим Эмилем.

— Я тут, в архиве, — постарался помочь я и на всякий случай уточнил: — Ты ведь Роси, верно?

Меня озадачила заминка, после которой она ответила холодно, будто едва сдерживая гнев:

— Смотря кто спрашивает.

Я облегчённо выдохнул.

— Я тебя по голосу узнал. Слушай, выпусти меня отсюда, пожалуйста. Я здесь заперт… по ошибке.

— Кто ты такой? — требовательно спросила она.

— Тирилл… — ответил я, в глубине души по-детски надеясь, что она тоже что-то видела обо мне и моё имя ей о чём-то скажет.

Немая пауза была красноречивее любых слов.

— Впрочем, неважно, — произнесла она наконец. — Что важно, так это какого незрячего ты забыл в архиве? Туда нельзя без допуска.

С тем парнем она казалась милой и наивной, а теперь говорила так уверенно и требовательно, что мне стало не по себе.

— Долгая история.

— У меня много времени.

— А у меня нет, — огрызнулся я. — Слушай… просто выпусти меня, и я всё тебе объясню.

Она помолчала. Потом протянула:

— Выпустить тебя… и послушать твои объяснения… или найти кого-то, кто послушает их вместе со мной? Что же она выберет?

Позёрка. Что ж, стоит признать: в моих видениях она не была такой стервой.

— Не обольщайся, тебе никто не позволит присутствовать при допросе. С другой стороны… — Я решил сменить пряник на кнут. — Ты, наверное, тоже не хотела бы, чтобы твой тайный роман стал достоянием общественности. Видишь ли, я тут кое-что подслушал.

Возможно, злить её было не лучшей тактикой, но ничего другого у меня в арсенале не было.

— Мерзавец! — процедила она.

— Просто выпусти меня, и притворимся, что ничего не было.

— Как, по-твоему, я это сделаю?! Выломаю дверь? — вспылила девушка, но меня порадовало, что она начала мыслить в верном направлении.

— Я выронил ключ где-то около двери.

— Ты идиот? Как можно было выронить ключ?

— Это всё плетение, — честно объяснил я.

Наверное, не стоило, но не хотелось, чтобы она сразу считала меня идиотом. Пусть считает меня вором, шпионом или шантажистом, но хотя бы не дураком.

Я услышал, как она подошла к двери, и сердце заколотилось как безумное. Будто сейчас… вот-вот произойдёт что-то потрясающее. Мои видения часто сбывались, но такого я не чувствовал никогда.

Раздался знакомый щелчок, когда она приложила ключ к электронному замку. Дверь распахнулась. Я вышел и застыл, глядя на девушку и по-дурацки улыбаясь. Чувство облегчения от того, что я спасён, доходило почти до эйфории и опасно кружило голову.

Пока я был в архиве, уже стемнело. В мастерской горела только одна лампа, но её света хватало, чтобы разглядеть так хорошо знакомое мне лицо.

Она не была точно такой же, как Роси из моих видений. Волосы оказались втрое длиннее, чёрное шёлковое платье с широкой юбкой и белым воротником прикрывало ноги до середины бедра, а в ушах блестели элегантные серьги с драгоценными камнями. В моих видениях она никогда не выглядела настолько изысканно. И дело было не только в одежде: за время работы в академии я уже научился замечать осанку и манеры представителей благородных фамилий. Несмотря на непосредственность, с которой девушка говорила, Роси держалась как настоящая аристократка. Теперь сомнений в её происхождении не осталось.

И всё же.

Это. Была. Она.

Чёрные густые кудри, немного потрёпанные, очевидно, после поцелуев, светло-серые миндалевидные глаза, в которых застыли удивление и досада, маленький вздёрнутый нос, веснушки на румяных щеках, почти скрытые макияжем, и слегка приоткрытый рот, будто она собиралась что-то сказать, но забыла, что именно.

— Погоди… — с сомнением сказала она, видимо, собравшись с мыслями. — Мне кажется, я тебя видела.

— Ты тоже видела меня? — обрадовался я. — В видении?

Она нахмурилась.

— Каком ещё видении? Кажется, в столовой. Ты работаешь здесь… — Она наконец рассмотрела в тусклом свете мою форму. — Уборщиком?!

— Это волонтёрство. Ну знаешь… вообще-то я программист. — Я замолчал, осознав, что несу полный бред.

На лице Роси, знакомом и чужом одновременно, застыло выражение крайнего недоумения. Но встреча с ней после того, как я уже думал, что обречён, настолько меня впечатлила, что я пошёл ва-банк.

— Слушай, Роси, наверняка это прозвучит странно, но… — Я понимал, что глупо раскрывать все карты, но слова уже текли помимо моей воли. — Я много лет видел, что встречу тебя. Никогда не знал, как именно, но знал, что непременно встречу. Я видел, что мы станем друзьями и… — я осёкся.

Пока я говорил, на её лице сменилось несколько эмоций — от сочувствия до брезгливого веселья.

— И это всё, до чего ты додумался? Навешать мне лапши на уши? Это что вообще такое? Звучит как пошлый демиургский подкат: «Я видел, что нам суждено быть вместе». Во-первых, как ты мог заметить, у меня есть парень, а во-вторых… не хочешь ли ты сказать, что не только программист, но ещё и демиург? Или, может, есть что-то ещё? Наследник императора? Зрячий? — Она вдруг зацепилась взглядом за бейдж с моим именем. — Ти-рилл. Имя тоже фальшивое? Впрочем, неважно. Что ты делал в архиве, Тирилл?

Было странно слышать, как она произносит моё имя. Совсем не так, как я привык. Равнодушно, но из-за хрипотцы в её голосе всё равно звучало тепло.

Меня задели её издёвки, но я не желал сдаваться.

— Если я лгу, откуда я тебя знаю в таком случае?

Она изумлённо моргнула, и на секунду мне даже показалось, что я её зацепил. А потом она расхохоталась. Едва отсмеявшись, выдала:

— Брось. Это даже не смешно.

— Согласен. Поэтому было немного обидно, что ты рассмеялась.

Она покраснела.

— Не неси чушь.

— Откуда я знаю тебя, если мы никогда прежде не встречались? — с нажимом повторил я.

Она презрительно выгнула бровь.

— Ты это серьёзно? Я княжна Росалина Тсаровская. Здесь все знают меня.

Я открыл рот, а потом закрыл. Твою мать. Ну как так-то, а?! Если бы она назвала только фамилию, я ещё мог бы подумать, что она какая-нибудь дальняя родственница князя. Но она сказала «княжна». Его дочь. Дочь Ролана Тсаровского.

И даже такой идиот, как я, прекрасно понимал, что Росалина Тсаровская — последний человек, с которым я должен иметь дело.

— Чего молчишь?

— Тсаровская… — пробормотал я. — Роси Тсаровская.

Это было безумием. Я столько лет видел её, но никогда не знал фамилии. Даже полного имени не знал, как выяснилось. Только сокращение.

— Я бы попросила не фамильярничать и не называть меня Роси. Итак, Тирнил… или как там тебя. Какого незрячего ты забыл в архиве?

Я ощутил вдруг иссушающую пустоту и чудовищную усталость. Я уже наговорил ей лишнего. И теперь больше всего хотелось забрать свои слова обратно.

— Ладно, отбой, Роси… салина. Ты была права, это была просто дурацкая шутка. Раскусила меня. Довольна? А теперь дай пройти. Приятно иметь с тобой дело, но мне пора.

— Стоять! — Она решительно заступила мне дорогу. — Не так быстро. Отвечай мне или…

— Или что? — перебил я. — Ты хранишь мой секрет, а я твой, и все мы счастливы. — Я говорил всё быстрее, не давая ей вставить слово. — Кстати, если что, я касался ключа в перчатках, так что угадай, чьи отпечатки пальчиков в случае чего обнаружатся на нем. И как ты объяснишь, что вместо того, чтобы нажаловаться на меня, помогла уйти? Ты в этой истории будешь не свидетелем, а сообщницей… А вообще… знаешь что? — Меня понесло. — Почему бы тебе просто не нажаловаться на меня папе? Он глава департамента, пусть лично мной займётся, и уж он точно поверит любимой дочурке. Хотя, думаю, история твоей любовной драмы понравится ему ещё меньше.

Она побледнела.

— Счастливо! — бросил я и, пока она не успела опомниться, покинул мастерскую.

Отличное начало. Кажется, пора заканчивать.