Ткач. Тень на стене
Следующие три дня я безвылазно торчал дома, занимаясь своей обычной рутиной и изучая документы, которые прислал мне князь.
Что именно он разыскивал, по-прежнему оставалось неясно. И если в записях дяди и была информация, где спрятано это таинственное нечто, то она была зашифрована.
Записи дяди включали в себя три документа: два коротких, по полстраницы, и один длинный, страниц на десять. Сам шифр был не особенно оригинальным. Старомодная классика: «23-7-9 78-15-2 90-3-8». Страница, номер строки, порядковый номер слова. Принцип объясняла пометка Ролана на полях. Видимо, он уже обменивался с дядей информацией подобным образом.
Гораздо интереснее был ключ. В конце каждого послания стояли год и имя: 2005 — Эверет Цуберг; 2009 — Вихтор Рошен; 2011 — Эмма Ольховская.
Сам бы я в жизни не догадался, какое отношение эти люди имеют к шифру. Но Тсаровский, видимо, неплохо знал и дядю, и суть его работы в академии. По предположению князя, ключами служили записи, которые Туманов вёл о своих студентах. В его обязанности входило наблюдать за ними и подробно описывать всё, что связано с проявлением дара.
Сделать эти записи ключом было гениально. Они подлежали постоянному хранению. Пока был жив демиург, о котором велись записи, документы оставались в архиве при мастерской, под замком. После его смерти материалы перевозились в Императорский архив уже навсегда, и пробраться туда было бы в разы сложнее.
Доступ к архиву при мастерской фактически имел только преподаватель, который вёл программирование в академии. Разумеется, Тсаровский мог официально запросить документы, но для этого требовалась веская причина. И в любом случае запрос привлёк бы слишком много внимания. А вот пропажу могли довольно долго не замечать. Даже если бы её обнаружили, выяснить, исчезли записи ещё при Авеле или уже при нынешнем преподавателе, было бы почти нереально.
Собственно, моей первой задачей было проникнуть в архив и выкрасть нужные документы, оставаясь незамеченным.
Больше граф Туманов ничего не оставил. Кроме этого, в папке были документы со сведениями, которые Тсаровский счёл полезными для меня. Их я перечитывал снова и снова, пытаясь найти хоть что-то, что могло подготовить меня к поискам. В частности, он подробно описал работу графа Туманова.
Дядя был одним из десятерых членов попечительского совета академии, преподавал там и занимался исследованиями дара. Впрочем, различные эксперименты, связанные с даром, велись в академии с её основания. Именно здесь около ста лет назад выяснили, что при плетении возникают колебания на ультразвуковой или инфразвуковой частоте, уникальной для каждого демиурга. Благодаря этому удалось создать датчики, существенно облегчившие расследование преступлений среди одарённых. Частоты дара всех, кто учился в академии, фиксировались. В случае преступных действий это выдавало демиурга так же верно, как отпечатки пальцев.
В конце раздела князь оставил пометку: «Твоей частоты нет в их реестре, поэтому можешь использовать дар. Однако не рекомендую им злоупотреблять. По частоте тебя не опознают, но поймут, что имеют дело с незарегистрированным демиургом. Как только они это выяснят, сделают всё, чтобы найти тебя, и справятся с этим очень быстро».
Колебания сохранялись около двадцати четырёх часов после плетения. Поэтому, если я намеревался что-то плести, мне стоило удостовериться, что в течение суток это не привлечёт никакого внимания.
Следующие разделы содержали план академии и подробности её устройства.
После долгих часов чтения голова гудела. Концентрироваться становилось сложно, и я решил сделать перерыв. Закрыл папку, потянулся в кожаном кресле, разминая затёкшие конечности, и потёр усталые глаза. Было всего три часа дня, а я уже чувствовал себя совершенно измочаленным.
«Сидеть безвылазно дома — прямой путь в депрессию», — любил повторять неугомонный Айлес. Сейчас я готов был с ним согласиться.
Когда я жил с родителями, мне казалось, что сидеть подолгу дома невыносимо. Теперь я уже не знал, был ли на самом деле таким гулякой или просто сбегал от чувства отчуждённости и отверженности. В Алитсбурге, за тысячи километров от семьи, бежать было некуда. И я остервенело цеплялся за этот дом, как за единственный клочок стабильности.
Я подошёл к окну и всмотрелся в меланхоличный осенний пейзаж. Ветер вихрями гонял по газону опавшие листья, то подбрасывая их в воздух, то снова впечатывая в землю. Низкое серое небо нависло над домами. Особняк графа стоял на маленькой и не слишком оживлённой улице, куда почти не забредали заезжие туристы. Всего через несколько кварталов была Центральная площадь: там обычно горланили музыканты, аниматоры разводили людей на деньги, а по выходным шумели ярмарки. Жители Алитсбурга любили праздность, веселье и деньги. Однако с наступлением осени, да ещё такой промозглой и унылой, город затихал.
Звон колокола вспорол тишину и вырвал меня из раздумий. По телу пробежали мурашки. Как дежавю. Будто это уже было: и молотящий в окна ветер, и осенние листья, пляшущие в воздухе, и этот мрачный замогильный звон. Так звучал похоронный колокол, в который били на больших церемониях погребения аристократов. Такой же я слышал на похоронах дяди, графа Туманова. Следом вдалеке заиграл оркестр: трубы и скрипки выводили похоронный марш. Наверное, процессия проходила где-то недалеко.
Но не это заставило меня оцепенеть, а воспоминание о видении. Очень старом. Таком старом, что вспомнить его в деталях было равносильно попытке воскресить в памяти детали сна десятилетней давности. Но главное я помнил. Где-то среди этих улиц я мог бы столкнуться с ней. С Роси. С девушкой из моих видений.
Ещё несколько ударов сердца я стоял неподвижно, сам не свой, а потом рванул на улицу, спешно влезая в старые ботинки и на ходу хватая тонкий чёрный плащ с трёхногой вешалки у входа. Я выбежал за металлические ворота и оглянулся, пытаясь определить, откуда доносится марш. Все похоронные процессии направлялись в западный храм, где традиционно совершались отпевания.
Музыка доносилась слева, со стороны перекрёстка проспекта Солонина и улицы Ткацкой. Я резко развернулся — и снова застыл. В нескольких метрах от меня капли дождя одна за другой разбивались об асфальт. Я заворожённо смотрел на них и не мог понять: почему не ощущаю их на своей коже? Всё как во сне.
Дождь был совсем рядом. Ещё несколько секунд — и он настигнет меня. Эти секунды растянулись до безвременья. Я задрал голову к серому небу, и большая капля упала мне на переносицу.
Первая.
А потом хлынул ливень. Холодные капли не имели никакого отношения к дрожи, которую я почувствовал. Я уже видел это.
Я глубоко вдохнул запах опавшей листвы вперемешку с дождём. И побежал.
Переулок за переулком я мчался по узким улочкам, почти наугад, пока наконец передо мной не появилась похоронная процессия во всём своём торжественном заупокойном величии. Она двигалась по проспекту Солонина к южной арке Центральной площади. Я замедлился и пошёл вдоль неё в противоположную сторону, выхватывая взглядом отдельные образы.
Чёрный лакированный гроб, словно портал в иной мир на фоне серых улиц. Отрешённые фигуры под тёмными зонтами. Маленький мальчик с огромными карими глазами и букетом алых лилий в руке. Музыканты под массивным тентом, который несли несколько мужчин. Здесь оркестр почти оглушал.
Когда последние участники процессии остались позади, я свернул в переулок. То, что я искал, было не здесь. Похороны служили только маяком — деталью видения, по которой я мог узнать время и обстоятельства встречи.
Плащ потяжелел от влаги, вода затекала за шиворот, а серо-зелёный свитер промок насквозь и противно натирал кожу. В ботинках нещадно хлюпало, волосы прилипли ко лбу. Меня это не заботило. Казалось, я никогда не был так близок к исполнению одного из самых важных видений в моей жизни. Я давным-давно не чувствовал себя настолько… живым.
Дикость. Я бежал под ливнем на фоне чьих-то похорон. Разве я мог чувствовать себя так?
Новый поворот. И ещё один. И ещё. Я потерял счёт времени. Изысканный центр остался позади, уступив место торговому району. Дождь понемногу заканчивался, как и мой запал. Дыхание сбилось. Остановившись на очередной улице, я понял, что понятия не имею, где нахожусь.
Вокруг теснились Торговые дома и примыкающие к ним склады. Разноцветные вывески светились в сгущающихся сумерках, в витринах пестрели яркие экспозиции. Между ними темнели безликие стены из серого бетона и красно-коричневого кирпича. Я оказался в переулке возле одного из складов.
Ощущение, будто я проживаю событие, к которому шёл много лет, сползло с меня, оставив неприятный холодок. Ничего не произошло. За каким-то из этих поворотов должна была быть Роси.
Теперь я вспомнил, как именно мы могли встретиться. В видении она сидела на корточках на одной из улиц и пыталась подманить бродячую кошку, спрятавшуюся под машиной. Она обожала котов.
Но это было не здесь. Не на обшарпанной улице с побитым асфальтом и кирпичными стенами склада, наполовину скрытыми за лесами, наполовину изуродованными убогим граффити. Ближе к центру, возможно.
Это было очень старое видение. Одна из вероятностей, которая быстро исчезла. Поэтому я и перестал его видеть. Этому узору не бывать.
Меня захлестнула тоска. Мокрая одежда вдруг стала невыносимо раздражать, как и бульканье в ботинках.
Выругавшись, я достал телефон, намереваясь вызвать такси до дома и рефлексировать хотя бы в тепле и сухости. Смартфон был водонепроницаемым, но мокрый экран плохо откликался на прикосновения. Я сквозь зубы цедил ругательства, когда откуда-то спереди раздался истошный крик.
Обзор закрывали мусорные баки, так что со своего места я не видел, что происходит. Когда умные люди слышат такой крик, они бегут в противоположную сторону. Но если у кого-то ещё остались сомнения на мой счёт, я умным не был.
Я пошёл на крик, хотя все инстинкты требовали бежать.
Едва обогнув баки, я увидел тело женщины возле стены. Возможно, она работала на этом складе. На ней был серый комбинезон и чёрная водолазка. Светлые волосы, мокрые от крови и дождя, липли к немолодому лицу. Руки нелепо раскинуты, ноги неестественно подогнуты, горло перерезано.
Над ней склонился мужчина. Это он кричал, мучительно и отчаянно, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону.
Я шагнул ближе — и всё вокруг будто разорвалось и склеилось в неправильном порядке.
Мужчина исчез, но раздался его отчаянный вопль:
— Они всё перемешиваются! Почему они продолжают перемешиваться?!
Я никогда не употреблял наркотиков, но представлял себе их воздействие именно так. Женщина то исчезала, то появлялась снова. Минуту назад она была мертва, а теперь стояла на том же месте и безмятежно курила, болтая по телефону. Я сам только что находился возле мусорных баков, а в следующую секунду оказался на противоположной стороне улицы, на несколько метров дальше.
— …оставить можем мы его не! — сорвалось с моих губ само по себе.
Я даже не понимал, с кем разговариваю. И почему слова не складываются в нормальное предложение?!
Голову будто стиснуло стальным обручем так резко, что я едва не закричал.
— …делаешь незрячего ты здесь?! — раздался обрывок фразы, произнесённой до боли знакомым голосом.
Я обернулся, но никого не увидел.
Виски ломило так, что в глазах темнело. Снова появился мужчина. Он в ужасе склонился над местом, где раньше лежало тело, хотя теперь там никого не было.
— Тобой что с?! Арина!
— …отсюда поглотила пока она надо не выбираться полностью!
Я снова оказался рядом с баками. Только теперь передо мной стоял Айлес. И каким бы упоротым ни было всё вокруг, именно его появление обескуражило меня сильнее всего.
— Здесь ты оказался как?.. — начал я и почувствовал металлический вкус крови на языке.
Только сейчас осознал, что из носа водопадом хлыщет кровь. Я растерянно утёр её рукавом.
Айлес исчез, а я снова очутился на противоположной стороне улицы. В следующую секунду чьи-то руки выдернули меня из этого пространства, и мельтешение наконец оборвалось.
А вместе с ним оборвалось всё.
Потому что меня вырубило.
Глава 8
Мне было хреново. Состояние — как будто меня часами пинали ногами, а потом безжалостно бросили под колёса самосвала. Я то приходил в себя, то снова вырубался, так что лихорадочные полубредовые сны смешались с реальностью.
Я слышал, как Айлес переговаривается с кем-то по телефону, но смысл его реплик ускользал, а слов собеседника я не слышал.
— Врач в неотложке сказал, что всё с ним нормально, но как он может знать наверняка? — напряжённо бубнил в трубку мужчина. — Это был надрыв. С нарушенной линейностью времени, как я понял. Может, сейчас всё нормально, но кто знает, как это скажется на нём потом. Это надрыв, — он повторял это с таким значением, будто это всё объясняло. — Всё равно что облучение. В надрывах люди умирают или сходят с ума…
Он осёкся, как если бы собеседник резко его оборвал.
— Я в курсе, что вы в курсе, — процедил он сквозь зубы. — Но мы не можем быть уверены, что с ним всё в порядке. Возможно, у него частичная или полная потеря памяти. Или ещё чего похуже…
Я хотел возразить, что всё с моей головой нормально и с памятью тоже, но язык, казалось, весил добрую тонну, и поднять его у меня не вышло. В трубке снова раздался шум: на этот раз собеседник говорил долго, и сквозь полудрёму я слышал только недовольное сопение Айлеса.
— Вы должны отменить его задание, — рыкнул он вдруг, и я наконец понял, что он говорит с Тсаровским.
Такое бесцеремонное вмешательство в мои дела уязвило меня. Я попытался было разлепить глаза и велеть Айлесу заткнуться, но веки были неподъёмными, и вместо этого я снова провалился в сон.
***
Когда я в следующий раз проснулся, то чувствовал себя гораздо лучше. Позже я выяснил, что провалялся в отключке около суток. Айлеса при моём пробуждении уже не было, зато был врач. Я попытался расспросить его о том, что произошло, но он быстро перехватил инициативу и атаковал меня собственными вопросами, коих у него имелось ко мне гораздо больше. Глаза его фанатично блестели, и я подвергся настоящему допросу с пристрастием. С удушающей настойчивостью врач выспрашивал у меня, помню ли я разные детали своей биографии. Я, с каждой минутой мрачнея всё сильнее, говорил, что события помню, но вдаваться в подробности отказывался. Во-первых, проверить достоверность моих слов он не мог. По крайней мере я на это надеялся. Во-вторых, свою биографию я считал глубоко секретной. Утвердившись в моей вменяемости, он наконец оставил меня в покое.
***
На следующий день Тсаровский снова снизошёл до личной встречи со мной. Это было неожиданно. По сути, я видел его третий раз за всё время своего пребывания в Алитсбурге. Нет, само собой, сделка с ним петлёй висела у меня на шее все эти годы, но я привык к мысли, что тот, кто держит другой конец верёвки, далеко, занят другими заботами и вообще обо мне забыл.
Встреча на этот раз проходила в пустом конференц-зале в дорогом отеле. Видимо, Тсаровский осторожничал: не хотел слишком часто светить меня в своём доме.
Князь с маниакальной тщательностью гонял меня по информации из документов, которые мне прислал.
Он бы ещё билеты приготовил, как на экзамене, честное слово. У меня сложилось впечатление, что его интересовала не столько моя осведомлённость, сколько степень моей вменяемости. Кажется, он остался удовлетворён, потому что в заключение сказал, что я приступаю к работе через неделю.
А я запоздало подумал, что упустил отличный шанс прикинуться умалишённым и соскочить со смертельного, по мнению Айлеса, задания.
Впрочем, что-то мне подсказывало, что Тсаровский так просто не отпускает свои игрушки. Скорее, он бы из кожи вон лез, чтобы меня починить, чем избавился бы от меня. Будем честны, прикидываться овощем даже месяц у меня бы не вышло.
Обсудив ещё раз подробности передачи ему отчётов, он уже было отпустил меня, но в последний момент я спросил:
— То, о чём говорил Айлес… надрыв. Это правда? Я слышал слухи, но не думал, что такое на самом деле случается.
Тсаровский смерил меня тяжёлым взглядом, в котором мне почудилось всё бремя ответственности, которую он носил на своих плечах.
— Да, — коротко подтвердил он. — Но ты и сам уже это знаешь.
— Что Айлес делал там? Какое отношение он имеет к надрывам?
Тсаровский изящно выгнул бровь.
— Я не обязан отвечать тебе. Но отвечу. Айлес расследует кое-что для меня. Держись подальше от его расследований и не пострадаешь.
Ну естественно. Как же я доживу до страданий в собственных расследованиях, если сгину раньше времени в Айлесовских.
— Это опасно и для него тоже, — заключил я, испытующе глядя на князя. Фраза прозвучала укоризненно. Лицо князя ничего не выражало.
— Опасно, — холодно подтвердил Тсаровский. — Но он справится.
— А если нет? — Я не знаю, что я хотел услышать от него. Что ему не всё равно? Что он не допустит его смерти? Не пошлёт Айлеса на заведомо смертельное задание?
Князь прищурился.
— Я не благодетель и не меценат, и вы оба это знали. Если бы мои задания были простыми и безопасными, я бы нанял первого попавшегося студента с улицы, — осадил он. — То, что мне нужно, сложно и опасно. Поэтому я вытягиваю из дерьма талантливых неудачников вроде вас с Айлесом и не жалею ни времени, ни сил, ни ресурсов, чтобы сделать вас пригодными для моих поручений. У нас честная сделка. Вы сами пришли за ней. Я не желаю вам зла и сделаю всё возможное, чтобы защитить свои инвестиции. Но гарантировать, что с вами ничего не случится, увы, не могу.
Я кивнул. Он был жестокой мразью, я думаю. Но по-своему справедлив. Либо казался справедливым. Либо хотел казаться. Наверное, у него была какая-то своя странная мораль. Наверное, я не мог судить его, потому что и сам был той ещё дрянью. И всё равно в тот момент меня пронзила отчаянная ненависть к нему. Не потому, что он рисковал моей жизнью. За это я был даже благодарен ему. Я ненавидел его за то, что он рисковал жизнью Айлеса.
Я молча развернулся и направился к двери.
Прощаться не стал. Что сказать? Дружеское «до встречи»? Приятельское «увидимся»? Школьное «до свидания»?
— Постарайся не отвлекаться, — бросил Тсаровский мне в спину, и меня пробрал холодок. — У тебя много дел. Никогда не забывай, зачем ты здесь.
Я, не оборачиваясь, вздёрнул указательный палец левой руки, то ли прощаясь, то ли просто подтверждая, что услышал его.
— Не забуду, — буркнул я еле слышно.
***В мой первый рабочий день в академии я был сам не свой. Вообще-то я был взбудоражен ещё с вечера. Ещё бы. Это самое легендарное место в Виррии, где учатся ткать судьбы все аристократы. Ребёнком я был одержим академией. Часами разглядывал картинки в интернете и читал статьи историков и публицистов втайне от родителей. Я знал, что академия началась со школы на отшибе. Знал, что сам Алитсбург строился вокруг академии после смены её статуса[1]. Знал, когда снесли старое здание и заложили фундамент нового. Знал, что спроектировал его гениальный архитектор Бартоломей Росс. А его самого возвысил знаменитый ткач — Мишель Лазоревой, получивший прозвище Творец Творцов. В прежние времена его чернила с судьбой покупали за баснословные деньги, потому что он обладал исключительным талантом прокладывать путь к творческой славе, минуя страдания[2].
Фасад академии я мог бы описать в подробностях не глядя.
Античные колонны, по всему периметру подпирающие мраморные антаблементы. А на них возвышаются искусно отлитые из бронзы и золота скульптуры демиургов, возглавивших первый совет. Бородатые полуобнажённые мужи с безупречным рельефом мышц свысока обозревают раскинувшийся перед ними во всём своём великолепии центр Алитсбурга. А взгляды их выражают тревогу за судьбу опекаемой ими Виррии и веру в лучшее будущее для этой страны. Пальцы словно сжимают невидимые нити, и создаётся впечатление, что они синхронно плетут общий узор.
Бартоломей всё делал с пафосом и размахом, но академия стала вершиной его гения. Чего стоил стеклянный купол центрального корпуса, который в своё время произвёл революцию в архитектуре: до Бартоломея считалось невозможным сотворить купол полностью из стекла. Впрочем, если бы он увидел Академию сейчас, его бы хватил удар. В самом центре стояла огромная пирамида с оком на каждой стороне — символ Всеокого. А по задумке архитектора там стоял памятник легендарному Зрячему, возглавившему первый совет. Защитники исторического наследия не раз критиковали нарушенную композицию, но их мнение никого не интересовало.
По иронии судьбы за все годы в Алитсбурге я так и не посмотрел вживую на здание, о котором грезил столько лет. Во-первых, Тсаровский запретил мне ошиваться в местах, где бывает много аристократов, — а едва ли их где-то бывало больше, чем в академии. А во-вторых, всё, что со мной произошло, и так перебило охоту глазеть на это место и воскрешать в памяти глупые детские мечты. Но попасть туда по секретному делу, в качестве шпиона, — это просто-напросто выворачивало наизнанку всё, о чём я мечтал.
И вот я здесь. Вхожу внутрь этого великолепного здания. Только не в огромные двустворчатые двери со стороны фасада, которые сторожат бесстрастные бронзовые статуи, а в неприметную дверь, припрятанную с западной стороны. Именно через неё входит весь обслуживающий персонал академии. И вместо роскошного холла с фонтаном и зеленью, нежащейся в рассветных лучах, пробивающихся сквозь стеклянный купол, меня встречает безликий серый коридор. Таких здесь множество, они пронизывают всё здание, как вены. В нём нет ничего лишнего, он опрятный и чистый, однако ничем не примечательный. Я прохожу по нему и чувствую себя странно: умом понимаю, где я — внутри академии, но глаза твердят обратное. Разве это место может быть таким?
Моей начальницей оказалась Отилия — женщина лет пятидесяти с худым усталым лицом и тёмными волосами, неизменно собранными в хвост. Я расшаркался с ней несколькими заученными фразами. Её совершенно не удивило, что молодой парень подался на такую работу. Работать в академии мечтали многие: здесь высокие зарплаты и отличный соцпакет даже у уборщиков.
Она сухо проинструктировала меня, затем продекламировала наизусть базовые правила и технику безопасности и наконец сказала:
— Это всё. В твои обязанности входит поддержание чистоты в библиотеке и прилегающих к ней коридорах. Расписание в раздевалке и на стенде у лифта. Форма в прачечной, справа по коридору.
Я покорно кивнул.
— Спасибо. Стоп, вы сказали — библиотека?
— Именно, — раздражённо подтвердила она. — Какие-то проблемы?
Да, есть одна. Я-то надеялся, что меня поставят хотя бы на один этаж с мастерской, а не куда-то настолько далеко от неё. Это может усложнить мою задачу.
— Нет, всё в порядке. Люблю библиотеки.
Отилия смерила меня оценивающим взглядом, будто уже составила обо мне мнение как о том, кто библиотеки не любит.
— Не отвлекайся слишком сильно. Это ответственная работа, — сурово завершила она, неприятно напомнив мне Тсаровского. И на этом по-настоящему началась моя шпионская жизнь.
***
Тсаровский был совершенно прав. Местные студенты и преподаватели обращали на меня не больше внимания, чем на окружающий интерьер. Хотя сравнение, пожалуй, не самое удачное, ибо на интерьер в академии не грех было и залипнуть, до того он был роскошным. Выстланные мшисто-зелёным бархатом полы, мраморные стены и статуи, лепнина и искусная роспись на потолках — то с легендарными историческими сюжетами, то с религиозными. О некоторых породах мрамора я даже не догадывался до этого момента. Как в музее, честное слово. Я пытался не отвлекаться, но то и дело млел, разглядывая очередной шедевр.
Так или иначе, местная аристократия меня совершенно не замечала. Как и предполагал князь, тёмно-синяя форма уборщиков превращала любого в невидимку надёжнее, чем что бы то ни было ещё.
И всё же некоторых трудностей не мог предвидеть такой человек, как он. Например, того, что все сотрудники клининга знают, кто и на каком этаже работает, и прекрасно помнят друг друга в лицо. А ещё они до ужаса боятся, что кто-то отнимет у них работу, поэтому шататься туда-сюда между этажами оказалось не так легко, как надеялся князь.
В первый раз, когда я решился прогуляться рядом с бывшим кабинетом дяди — спустя несколько дней после начала работы, — я случайно напоролся на коллегу, парня лет тридцати. Обрюзгший и неповоротливый, с потрёпанной тёмной шевелюрой, он с неожиданной прытью перегородил мне дорогу и потребовал объяснить, какого незрячего я забыл на их этаже. Еле отбрехался, сочинив, что у нас закончилось моющее средство, которое я решил позаимствовать у них. Парень в ответ поднял визг, которого я никогда бы не ожидал услышать от человека таких габаритов.