Проклятие Камней Жизни

Он говорил о ней, как о доброй правительнице. Он не сказал ни слова о том, что знал: она — убийца. И — он сделал это нарочно. Потому что королю не нужно знать всё.

Совет загудел, как потревоженный улей. Вельможи переглядывались, их пальцы нервно перебирали разложенные перед ними донесения:

"На площадях жгут чучела в знак скорби".

"В крестьянских избах ее портреты висят рядом с иконами".

"Дети в играх называют ее "матушкой-заступницей".

Амар закрыл глаза. Его морщинистые веки дрожали. Он не верил Ориану. Он не верил Миле. Он не верил никому. Но — он устал. И — он хотел, чтобы это закончилось.

— Пусть будет по-вашему, — он махнул рукой... — Но когда мои внуки подрастут...

Он не договорил. Но — все поняли. Он не отдавал Чунь. Он — одалживал. До времени.

Его карета уехала еще до заката.

***

земли Шан-Оки. страна Горкейлия

Ледяное дыхание Шан-Оки проникло в кости ещё до наступления настоящей темноты, выживая последние остатки тепла из душ и тел.

Яма.

Стас вглядывался в каменный мешок, грубо выдолбленный в скале, где им предстояло провести первую ночь. Это была могила, ожидавшая своих жильцов.

Ни одеял. Ни соломы. Ни намёка на утешение.

Только двадцать мальчишек, дрожащих в своих тонких, промозглых рубахах, инстинктивно сбившихся в кучу посреди этого ледяного ада, как новорождённые волчата в свою первую, самую суровую зиму.

Стас молча выбрал место у дальней стены. Он прижался спиной к ледяному камню, чувствуя, как мороз мгновенно прожигает тонкую ткань рубахи и цепляется за кожу тысячами крохотных, жгучих игл.

Учитель появился внезапно, как тень из тьмы, вырастая прямо у решётки. Его фигура перекрыла скудный свет факелов, погрузив яму в почти полную темноту.

— Если выживешь ночь — будешь достоин дня, — бросил он в пространство, его голос был плоским, лишённым всякой интонации. Железная решётка с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась над их головами, засов защёлкнулся с тяжёлым, зловещим звуком.

Стас закрыл глаза, сосредоточившись на дыхании. На едва уловимом движении грудной клетки. На жизни, которую нужно было сохранить любой ценой.

Утро.

Двое не проснулись. Он не знал их имён. Здесь не принято было спрашивать. Здесь вообще мало что было принято. Только — выживать.

Их лица, ещё вчера покрасневшие от холода и усилия, теперь были мраморно-белыми, как скалы за стенами цитадели. Губы — иссиня-чёрными. Глаза — широко открытыми, остекленевшими, застывшими в немом, вечном ужасе перед тем, что они увидели в последнюю секунду.

Двое стражников вошли, их лица были бесстрастны. Они не смотрели на живых.

— Уберите мусор, — бросил один через плечо, хватая первого мальчика за тонкую, безжизненную лодыжку.

Тело бесшумно поволокли по гладкому льду, оно оставляло за собой короткий, влажный след, который почти сразу же покрывался новым, свежим инеем.

Никто не заплакал. Ни один звук не сорвался с губ. Слезы здесь замерзали в уголках глаз, не успев скатиться, превращаясь в крошечные льдинки.

Стас медленно поднял голову и посмотрел на свои руки. Пальцы посинели, ногти отдали странным, фиолетовым оттенком, но они сжимались в кулаки. Они двигались.

Он выжил.