Проклятие Камней Жизни
Она беззвучно кивнула, опустив глаза. Она давно научилась не спорить.
— Дети поедут с нами, — добавил Ориан, вставая. — Оба. Эдрик и Теодор. Пусть видят, как управляются дела в пограничных землях. И пусть люди видят их.
Он ехал не к брату. Он ехал к его вдове. И — он хотел успеть до того, как она станет вдовой.
***
город Чунь. страна Юланколия
Замок утопал в море света тысячи свечей.
Прибыли они. Принц Ориан — старший сын Амара, наследник с ледяными голубыми глазами, в которых отражались лишь его собственные, бездонные амбиции. Он вошёл в зал, неспешно, словно хозяин, уже оценивая богатство убранства. Рядом, едва поспевая, шла его супруга, Ларисса — бледная, как пергамент забытой летописи, красивая, но безжизненная.
А за ними следовали два мальчика-погодка. Эдрик, одиннадцатилетний, с уже знакомым Миле по слухам дерзким и любопытным взглядом, окидывал всё вокруг с высокомерным интересом, словно уже видел себя будущим владельцем этих стен. Его брат, Теодор, на год младше, казался его полной противоположностью — болезненно бледный, тихий, он словно старался стать невидимкой, прячась в тени старшего брата и отца.
Мила наблюдала за праздником, стоя в глубокой тени арочного проёма, её пальцы сжимали хрустальный кубок с тёмным, почтичёрным вином.
— Вам следует оценить этот сорт, — голос прозвучал прямо за её плечом, тихий и властный.
Ориан возник из полумрака, как материализовавшаяся мысль, тень, оторвавшаяся от стены. Его пальцы — длинные, утончённые, с едва заметными следами старых шрамов — скользнули по её бархатному рукаву, едва касаясь ткани.
— Из самых дальних погребов моего отца, — его губы искривились в подобии улыбки, в которой не было ни тепла, ни искренности. — Такого вы не найдёте... нигде в Юланколии.
Мила медленно, словно совершая ритуал, поднесла бокал к губам, позволяя густому, терпкому вину обжечь её язык.
— Изысканно, — произнесла она. — Вы демонстрируете... неожиданную тонкость вкуса. Для воина.
Ориан наклонился чуть ближе. Его дыхание пахло тем же выдержанным вином.
— Нам нужно поговорить. Без лишних ушей и глаз, — прошептал он.
Мила позволила своему взгляду скользнуть по переполненному залу, где Влад, уже изрядно пьяный, громко смеялся с какими-то офицерами, совершенно не замечая их.
— Разве подобное уединение... прилично? — её голос стал на последнем слове чуть тише, чуть глубже.
Ориан рассмеялся — низко, тихо, звук был мягким и опасным, как шорох шёлкового шнура, скользящего по каменному полу.
— Совершенно прилично. Вы ведь так искренне любите... нашу семью, — он сделал едва заметную паузу.
Где-то вдалеке, у центрального стола, с треском разбился хрустальный бокал, но никто из них не вздрогнул.
— В таком случае, пройдёмте в библиотеку, дорогой принц. Я покажу вам редкие рукописи здешних алхимиков... те, что не каждый достоин увидеть.
Ориан склонил голову в почтительном, но насмешливом поклоне, и в его ледяных глазах вспыхнул холодный, любопытный огонь азартного игрока:
— С наслаждением, княгиня. Мне всегда нравился запах старых пергаментов... особенно тех, что хранят в себе самые тёмные и полезные тайны.
Влад смеялся. Он не видел, как его жена уходит с его братом. Он не видел ничего. Он был уже мёртв — просто ещё не знал.
Они шли по длинному, слабо освещённому коридору, где их тени, вытягиваясь и сплетаясь, сливались в причудливый и зловещий танец на каменных стенах. Мила чувствовала каждый свой нерв, каждый шаг отдавался в висках напряжённым стуком. Судьба протягивала ей новую нить.
Дверь в библиотеку закрылась за ними с тихим, но окончательным стуком, отрезав их от шума пира.
— О чём же вы хотели поговорить, ваша светлость? — спросила Мила, делая вид, что изучает корешки древних фолиантов. Её палец скользнул по потёртой коже, но не чувствовал ни текстуры, ни букв. Всё её существо было сосредоточено на мужчине позади.
Ориан устроился в глубоком кожаном кресле, развалившись с непринуждённостью большого хищника, уверенного в своей силе. Он не предложил ей сесть.
— Хотел выразить своё… восхищение, — начал он, и его голос был сладок, густ и опасен, как отравленное вино. — Не каждая женщина, запертая в клетке на краю света, способна создать столь… сплочённую и разветвлённую шпионскую сеть. И уж тем более завоевать сердца абсолютно всех — от вонючих крестьян до моих же генералов. Искусно. Очень искусно.
Слова ударили точно в сердце, ледяным кинжалом. Мила почувствовала, как мельчайшие капли холодного пота выступили на спине и медленно поползли вниз. Он знал. Знал всё.
— Действительно, — продолжил он, рассеянно играя массивным перстнем с фамильным гербом, — проделана колоссальная работа. Но, видите ли… моя разведка… несколько мощнее. И осведомлённее.
— Что… вы хотите? — едва выдохнула она, поворачиваясь к нему.
— Помочь, — его улыбка стала шире, обнажив идеальные, острые зубы. — Расширьте границы своей осведомлённости. Мне нужна сеть, которая проникнет не только в самые тёмные углы Юланколии, но и перешагнёт границы. Мне нужны уши и глаза в Горкейлии. Прямо в замке у Лимара. В его опочивальне, если получится.
— Мои возможности… ограничены, — её голос едва не дрогнул, но она поймала себя. — Мой муж… его подозрительность…
— О, не беспокойтесь о нём, — Ориан махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Он не помешает… если вы, конечно, согласитесь на моё предложение.
Мила поняла. Это не предложение. Это ультиматум. Отказ означает немедленную смерть — ей, её делу, её мечте. Согласие — лишь отсрочку и вход в ещё более опасную игру. Но игру с невиданными доселе возможностями.
— А что… взамен? — её улыбка стала тоньше, острее, в ней проснулся азарт загнанного, но не сломленного зверя.
— Моё расположение, — он наклонился вперёд, и его ледяные глаза впились в неё. — И поддержка на всех уровнях. Караваны с ресурсами для ваших… благотворительных раздач. Тихая ликвидация неугодных вам людей в моих землях. Мои лучшие шифровальщики. Всё, что угодно. Ведь вы же хотите остаться у власти… когда что-то неизбежное случится с вашим… любимым супругом? Не так ли?
Он знал. Знал не только о заговоре, но и о её конечной цели.
— Договорились, — прошептала Мила, чувствуя, как тени в библиотеке сгущаются вокруг них, словно становясь свидетелями этой тёмной, кровавой сделки, скреплённой не рукопожатием, а взаимным проникновением в самые грязные секреты друг друга.
Ориан внезапно двинулся с места с грацией крупного хищника. Он не подошёл — он возник перед ней, и его пальцы, сильные и уверенные, обвили её талию, притягивая к себе. Мила едва сдержала вздох — его стройный, подтянутый, мускулистый стан так разительно контрастировал с грузной, обрюзгшей фигурой её лысеющего супруга, пахнущего потом и вином.
— Хочу скрепить наш договор... — его горячее дыхание обожгло её ухо...
Он хотел её. Но — больше он хотел знать, что она — его. Хотя бы на эту ночь.
Мила зажмурилась, чувствуя, как её собственное тело, долгие годы бывшее лишь инструментом для чужих желаний, предательски отзывается на эти опасные, властные прикосновения. В груди заколотилось что-то дикое и давно забытое.
— Вы забываетесь, принц... — прошептала она, сделав слабую, почти декоративную попытку отстраниться, но её тело не слушалось, оставаясь в его железной хватке.
Ориан рассмеялся — низко, глухо, как рычание крупного зверя перед решающим прыжком.
— Я ничего не забываю... — его рука скользнула ниже, сжимая её бедро через тонкую ткань платья с почти болезненной требовательностью. — Особенно такие... взаимовыгодные соглашения. Их стоит скреплять особенно прочно.
В этот самый момент дверь библиотеки снаружи слегка скрипнула — где-то в коридоре раздались тяжёлые, нетвёрдые шаги пьяного гостя или слуги.
Но Ориан не отпустил её. Напротив, он резко притянул её ещё ближе, и его губы грубо и властно нашли её рот в поцелуе.
Мила на мгновение застыла. А затем — ответила.
Она не отдавалась. Она брала. Он думал, что скрепляет сделку. Она — что заключает союз. Разница была в том, кто из них понимал это первым.
Её пальцы впились в его дорогой камзол, сминая ткань.
Часть 3. Озеро Отчаяниядеревня Белопустыня. страна Юланколия
Марк стоял на скрипучем пороге. Три дня в лесу. Три долгих дня, когда каждый шорох, каждый силуэт куста, каждый контур дерева казались предателями, насмехающимися над его безысходностью.
Он с силой швырнул корзину в пыль перед хижиной. Та жалко перевернулась. Пустая. Как и все его надежды.
Ладонь, грубая и потрескавшаяся от работы и холода, медленно, с невыразимой усталостью провела по лицу. Кожа была обветренной, щёки ввалились, скулы выпирали острыми, неестественными углами — это было уже не лицо мужчины, а маска голодного духа, призрака былой жизни. Он помнил, каким был десять лет назад. Помнил уверенную силу в руках, упругую твердость мышц, чувство, что он хозяин своей судьбы.
Теперь же... осталось только это.
Голод.
Он знал его интимно, до отвращения, лучше, чем лицо собственной жены. Сначала — просто лёгкое, назойливое сосание под ложечкой, на которое можно было закрыть глаза. Потом — постоянное, ноющее, грызущее чувство, похожее на больной зуб, который нельзя ни вырвать, ни унять. А потом... потом наступала пустота. Она уже не болела. Она просто была.
Из дома донёсся тонкий, слабый голосок. Девочка. Та самая. Та, что отняла у него не просто наследника, а сто золотых монет и последнюю крупицу надежды, превратив будущее в беспросветную тьму.
Аркина лежала на жесткой лежанке неподвижно, её некогда полные, румяные, персиковые щеки теперь ввалились, обнажая жутковатый рельеф черепа под натянутой кожей. После трудных родов Мэри она так и не оправилась по-настоящему, а появление на свет Стейши окончательно вытянуло из неё все соки, как из перезрелой, лопнувшей ягоды.
"Шаман клялся — будет сын!"
Мысль пронзила мозг, как раскалённая игла. Марк сжал челюсти до хруста, до белой боли, чувствуя, как скрипят зубы. В углу, на голых досках пола, сидели, прижавшись друг к другу, две маленькие, хрупкие тени.
Он не хотел этого. Он хотел, чтобы это закончилось. Голод. Стыд. Бессилие. Всё. Он хотел тишины. И — он ненавидел себя за то, что видит её только в смерти.
Мэри, трёхлетняя, смотрела на него огромными, слишком взрослыми глазами — точная копия материнских. Стейша, едва научившаяся ходить, бессмысленно жевала собственный грязный кулачок, не понимая, почему внутри такое жгучее, неумолимое нытьё.
— Пап...
Тоненький, исцарапанный голосок Мэри прозвучал, как скрежет ножа по стеклу. Она протянула к нему худую, синеватую ручонку, пальчики мелко дрожали.
Марк резко, почти яростно развернулся к двери.
Нет. Больше не может. Не вынесет.
Дверь захлопнулась.
Озеро перед ним дышало, отражая багровые, воспалённые отблески заката. Марк сидел на корточках, судорожно сжимая и разжимая свои грубые, бесполезные руки. В голове, словно проклятые бесы, крутились безумные, чудовищные мысли:
"Продать? Да кому нужны эти живые скелеты? Даже работорговцы, проезжая мимо, лишь плюются и пришпоривают лошадей, обходя их деревню стороной.
Отдать в служанки? В замке только плевались при виде их. Смеялись.
Утопить?"
Он вздрогнул, содрогнувшись от собственной мысли, но она уже засела в сознании, ядовитая и живучая, как зараза.
На противоположном берегу, вдалеке, замигал слабый огонёк — кто-то разводил костёр. Марк прищурился, и в глазах его загорелся болезненный, лихорадочный блеск. Там, за озером, начинались земли князя. Где амбары ломятся от зерна, где жирные псы на кухне едят лучше, чем его дети.
Кулаки сжались сами собой. Ногти впились в загрубевшие ладони, но эта физическая боль была слаще, понятнее, чем вечное голодное безумие.
"Шаман обещал..." — снова зазвенело в голове, как насмешка.
Но шаман врал. Боги молчали, отвернувшись.
Марк поднялся с корточек, медленно, тяжело, отряхивая колени. Пошел к дому.
Мысль пришла внезапно. Простое решение. Одним маленьким, вечно голодным ртом меньше — значит, лишняя горсть муки для остальных. Лишний глоток воды для Аркины. Лишний шанс выжить. Цифры. Простые, чудовищные цифры.
Марк поднялся во весь рост, и его огромная, искажённая тень накрыла Мэри целиком.
Мэри даже не успела вскрикнуть, когда грубые, потрескавшиеся пальцы отца впились в её тонкие, спутанные волосы. Он поволок её к воде, к тёмной, холодной глади озера, не обращая внимания на тонкие ручонки, которые судорожно царапали его кожу до крови, на её отчаянные, молчаливые попытки уцепиться за что-то.
— Папа! Папа, боюсь! — её голосок звенел, высоко и жалко, как треснувший глиняный колокольчик, но Марк уже ничего не слышал.
Ледяная вода обожгла кожу девочки, заставив её тело содрогнуться в немом шоке. Она захлебнулась, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха хлебнула жижицу, горькую и слизистую. Отец, не останавливаясь, толкал её вниз, в чёрную, бездонную глубину, где уже ждали её тина и холод.
«Я умираю?»
Мысль промелькнула яркой, ослепительной вспышкой в её детском сознании. Не страх, а удивление. Небольшое, детское удивление.
«Почему, папа?»
Её маленькое тело билось в его железных руках, как пойманная птица, но силы были слишком неравны. Тьма сгущалась, ледяная и безвоздушная, сжимая её со всех сторон. И вдруг —
Вспышка.
Её глаза, всегда такие зелёные, как летний лес, вспыхнули изнутри ярко-синим, неземным пламенем. Вода вокруг закипела, испуская призрачное, ослепляющее свечение, разрывая тьму.
Марк моргнул — и мир перевернулся, пополз, рассыпался и собрался заново.
Ледяное озеро исчезло.
Вместо него — душный, прокопчённый зал с низкими потолками, пропахший дымом очага. Деревянные скамьи скрипели под тяжестью тел, сдвинутых в единую гудящую массу.
Прямо перед ним, на отдельной лавке, сидела Аркина. Рядом прижималась, вся дрожа, как осиновый лист на ветру, Стейша.
А вокруг... Вокруг сидели все. Все, кого он знал с детства. Рат с перекошенным от немой ярости лицом. Олл, сжимающий рукоять топора. Даже обычно добродушный старый Гек смотрел на него с холодным, непреодолимым отвращением.
— Приговор сейчас будет оглашен!
Голос вождя. Старик поднялся со своего почётного места, его некогда добрые, умные глаза теперь были холодны и пусты, как зимнее небо перед бураном.
— Марк, сын Дарро, виновен в убийстве собственной дочери. Казнить через повешение. Приговор привести в исполнение немедленно.
— Нет! Это не я! Это не я! — закричал Марк, но его голос, хриплый и надтреснутый, потонул в рёве толпы, в едином животном рыке одобрения.
Грубые ладони впились в его тело, как стальные клещи. Пальцы спутались в его грязных волосах, вырывая клочья вместе с кожей. Кто-то с страшной силой перекрутил ему руки за спину — сухожилия хрустнули, плечи вспыхнули адской, разрывающей болью.
«Нет! Это не я! Это не...»
Но его крики тонули в рёве. Его босые, израненные ноги волочились по земле, оставляя на пыли и щепках рваные, кровавые полосы, пока стражники волокли его к старому, скрюченному дубу на окраине деревни. К дереву, под сенью которого он когда-то, в другой жизни, целовал Аркину, шепча обещания, которые теперь превратились в пепел.
Петля, накинутая на его шею, пахла мокрой верёвкой.
Последнее, что он увидел, — это лица. Лица соседей. Друзей. Жены. И ни в одном из них не было ни капли жалости. Только холодное, голодное удовлетворение.
Резкий толчок из-под ног.
Мир опрокинулся, закружился, сузился до размеров веревки, впивающейся в горло, и до багрового лица, которое уже не принадлежало ему.
Марк вздрогнул, как будто вынырнув из ледяной, безвоздушной бездны. Воздух с силой ворвался в его сжатые лёгкие, обжигая холодом и реальностью. Он снова стоял у озера, по колено в чёрной, неподвижной воде, и его тело била крупная дрожь.
Перед ним, дрожащая и вся мокрая, стояла Мэри. Её глаза — обычные детские глаза, зелёные, как лес после дождя — были полны слёз и немого, животного ужаса. Никакого сияния. Никакого синего пламени. Только отражение звёзд в слезинках.
— Папа... — её голосок дрожал, как тонкая тростинка на ветру.
Он разжал пальцы.
Девочка, не дожидаясь больше ни секунды, рванула прочь, к дому, спотыкаясь о корни и камни, оставляя за собой на тёмной земле прерывистый мокрый след.
А он остался стоять в озере. Его собственные руки предательски дрожали.
«Что это было?»
Он медленно, тяжело побрёл к дому.
В окне дома темнел силуэт. Аркина стояла, держась за косяк. Она видела всё. И — она не сказала ни слова.
Часть 4. Началоземли Шан-Оки. страна Горкейлия
Его босые ступни вжались в чёрный, отполированный до зеркального блеска базальт помоста. Камень был холодным и живым под ногами. Где-то в этой тёмной, зеркальной поверхности мелькнуло его собственное отражение — бледное, искажённое гримасой усилия лицо с широко раскрытыми глазами, уже лишённое детской мягкости, но ещё не успевшее закалиться в мужскую твёрдость.
— Ты думал, будет легко, принц?
Стас не успел даже обернуться — что-то твёрдое, неумолимое и стремительное врезалось ему в подколенные ямки, подрубая ноги.
Боль, острая и унизительная, пронзила всё тело. На язык, прикушенный при падении, хлынула тёплая, солоноватая влага. Кровь.
Он не заплакал. Он просто запомнил. Лицо. Голос. Удар. И — он отплатит. Рано или поздно. Он отплатит всем.
Он зажмурился, чувствуя, как по подбородку и шее стекает алая, горячая нить.
— Здесь ты — никто, — тот же голос прозвучал прямо над ним, беззлобно, констатируя факт.
Стас поднял голову, с трудом фокусируя взгляд. Перед ним стоял человек. Высокий, сухой, как щепка, мужчина с лицом, изборождённым шрамами вместо морщин. Его глаза были цвета зимнего неба — пустые и безжалостные.
У него не было имени. Или — он его не называл. В Шан-Оки имена не нужны. Только — умение выжить.
— Вставай!
Приказ. Не подняться — значит перестать существовать.
Стас впился пальцами в ледяной камень. Ногти сломались о неумолимую твердь. Но он поднялся. Медленно, преодолевая дрожь в ногах и тошноту от унижения.
Так началось его перерождение.
Учитель наблюдал за ним, не двигаясь.
— Добро пожаловать домой, щенок, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Здесь тебя отмоют от прошлого. И переплавят в нечто... большее. Или выбросят на свалку. Смотря как сильно ты захочешь выжить.
«Домой». Он сказал это так, что Стас понял: дома больше нет. Никогда.
***
город Чунь. страна Юланколия
Дверь распахнулась внезапно, без стука, нарушив уютную, дремотную атмосферу.
— Ваше высочество... — голос капитана стражи. — Князь Владислав... Его светлость не проснулся. Мы нашли его... холодным.
Спицы выскользнули из неподвижных пальцев Милы, упав на каменный пол с мелодичным, высоким звоном, который странно и жутко контрастировал с наступившей гробовой тишиной.
— Не может быть... — её голос сорвался на высокой, пронзительной ноте, став почти детским, полным неподдельного ужаса. Пальцы впились в кожу лица, оставляя на белизне красные, щедрые отметины. — Он же вчера... он был совершенно здоров! Шутил, смеялся... Это ошибка!
Слёзы хлынули внезапно. Она сжалась в кресле, её плечи трепетали от беззвучных, но яростных рыданий.
Она не чувствовала ничего. И — это было хуже, чем ненависть. Ненависть — это связь. А пустота — это конец.
Капитан стоял, опустив глаза, его мощная, привыкшая к бою фигура казалась вдруг беспомощной и потерянной перед этим бурным, женским горем.
Он верил ей. Пока — верил.
Но если бы он посмотрел внимательнее — заметил бы тонкую, едва заметную щель между пальцами, прикрывающими лицо Милы.
Он не заметил. Он смотрел в пол. И — это было её первой маленькой победой.
Щель, через которую пара холодных глаз внимательно наблюдала за каждой его реакцией, оценивая, насколько убедительной была её игра, высчитывая следующий ход.
Замок мгновенно погрузился в траур. Яркие зелёные гобелены сменили на чёрные.
Гонец уже скакал во тьме, подковами высекая искры из камней мостовой — в столицу, к королю Амару, к Ориану, ко всем тем, кому теперь предстояло разыграть новую, сложную партию в этой большой шахматной игре власти.И Мила уже предвкушала свой ход.
Она закрыла дверь в его покои. Постояла. Прислушалась. Тишина. Потом — улыбнулась. И — прошептала:
— Спокойной ночи, мой князь...
***
город Арат. столица Горкейлии
Гонец, покрытый пылью и потом, ворвался в зал, сметая с пути двух ошеломлённых стражников. Его плащ был цвета дорожной грязи, а лицо — маской крайнего изнеможения. Он не бежал — он падал вперёд, едва успевая сделать последний рывок.
— Ваше величество! — его голос сорвался в хриплый, надрывный крик, эхом прокатившийся под сводами. Он рухнул на одно колено, почти касаясь лбом холодного пола. — Вести… с южных рубежей!
Лимар медленно выпрямился. Его взгляд, мгновение назад бывший сосредоточенным, стал тяжёлым и острым, как клинок.
— Говори, — приказал он.
Гонец поднял голову.
— Князь Владислав… — он сглотнул комок в горле. — ... скончался. Ночью. Безмолвно. В своём ложе.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной.
Лимар замер. Тимур, стоявший рядом, резко выдохнул.
— Кто при власти теперь? — голос Лимара был низким и ровным.
— Амар еще не объявил о новом правителе, — гонец почти прошептал. — Княгиня Мила объявила траур. Замок закрыт. Но… ходят слухи…
— Какие слухи? — Лимар сделал шаг вперёд, и его тень накрыла гонца.
— Народ… народ её обожает, ваше величество. Говорят, она святая. Раздавала еду, миловала заключённых… А князь… — гонец замолчал, поняв, что зашёл слишком далеко.
— Что князь? — прошипел Лимар.
— …что князь был к ней жесток, — выдавил из себя гонец, снова опуская голову.
Лимар резко развернулся и отошёл к окну, спиной к залу. Он видел внезапную брешь. Слабую точку. Игру, в которую кто-то начал играть без его ведома.Он видел брешь. Но — он не знал, кто в неё войдёт. Мила? Ориан? Или — кто-то третий, кого он ещё не знает.
Он играл в эту игру сорок лет. И — он устал. Но — он не мог остановиться. Потому что на доске были его сыновья.
— Уходи, — бросил он через плечо гонцу.
Гонец не поднимал глаз. Он знал: за такие вести короли благодарят. Или — убивают.
Он попятился и почти выбежал из зала.
Тимур осторожно приблизился.
— Отец… что это значит?
— Это значит, — Лимар обернулся. Его глаза горели холодным, знакомым Тимуру огнём — огнём перед битвой. — Что на юге у врага появится коварный предводитель.
Он посмотрел на сына, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. Лимар помолчал. Потом — подошёл к сыну. Близко. Так близко, что Тимур почувствовал запах старой кожи и железа — запах отца.
— Готовься, Тимур. Возможно, тебе скоро предстоит не изучать карты, а отправляться в путь.
Тимур не ответил. Он смотрел на отца и впервые видел не короля. Не отца. А — игрока, который бросает кость. И — он не знал, кем он в этой игре: фигурой или пешкой.
***
город Чунь. страна Юланколия
Похороны Владислава стали идеальным спектаклем. Горы белых лилий — тех самых, что он так ненавидел при жизни — утопали в море дрожащих свечных языков.
Горожане теснились у замка, и многие плакали искренне. Офицеры в парадных мундирах рыдали так громко, что заглушали заупокойные песнопения. Их грубые лица были искажены подлинным горем.
А Мила стояла неподвижно, облачённая в траурные вуали, которые колыхались при каждом дуновении ветра, словно тени её мыслей.
— Какой ужас... какая потеря... — шептали вокруг, но она слышала и другое:
— Теперь только она... наша защитница...
И когда гроб опускали в усыпальницу, никто не заметил, как её губы дрогнули в лёгкой, едва уловимой улыбке.
Никто — кроме Ориана. Он стоял в толпе, и его ледяные глаза следили за ней. И — он улыбнулся в ответ.
Траурный зал замка был погружен в зыбкую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием свечей. Король Амар сидел, сгорбившись.
— Чунь должен перейти под надежную руку, — его голос, некогда громовый, теперь скрипел, как ржавые петли заброшенных ворот.
Взгляд короля скользил по лицам сыновей, но ни один из принцев не поднял глаз. Гиблые земли у Мертвого леса, вечные стычки с горкейльскими налетчиками, бунтующий голодный люд — кому нужна такая корона?
Тишину разрезал голос Ориана:
— Отец, — он говорил мягко, почти нежно, — зачем чинить то, что не сломано?
Его рука плавно указала на окно, за которым толпился народ.
— Десять лет Мила правила вместе с моим братом. Налоги исправны. Граница на замке. А главное... — он сделал паузу, давая совету прочувствовать каждое слово, — ее любит чернь. Посадим другого — получим бунт.