Проклятие Камней Жизни
И тогда братья скрепили свой договор. Их голоса слились в едином заклинании, от которого задрожали звёзды. Да обретёт мальчик из Горкейлии ярость пламени! Да познает девочка из Юланколии тайны будущего и прошлого!
Кормилица замолчала, наблюдая, как тени от огня танцуют на лицах её слушателей. Тимур сидел неподвижно, как изваяние.
— Но... — Ринат первым нарушил тишину, — это же просто сказка?
Рэна медленно покачала головой, и её серьги-колокольчики глухо позвякивали.
— По древним свиткам, примерно за двадцать лет до тысячного года дары Антлантов пробудятся, — она понизила голос до шёпота. — И скоро наступят именно эти времена... если уже не наступили.
Стас фыркнул, разбрасывая подушки.
— Ну конечно, воином будет Тимур! Он же сильнее всех!
Тимур не ответил. Он смотрел в камин, где угли трещали, будто вторя его мыслям. Пламя отражалось в его зелёных глазах, создавая иллюзию, что в нем уже горит тот самый дар.
А Ринат... Ринат думал о странной девушке из легенды. О той, что отказалась от материнства. «Почему?» — вертелось у него в голове.
***
Изначально выбор был очевиден. Тимур — первенец, наследник, воплощение королевских надежд. Крепкий, как дубовая ветвь, быстрый, как горный поток, умный не по годам. Идеальный кандидат.
Но четыре года назад, когда мальчику исполнилось десять зим, генерал Шен явился в королевские покои без приглашения.
— Мой король, твоя супруга, без сомнения, прекраснейшая из женщин... — Шен растягивал слова, будто ножом счищал с них шелуху. — Но, возможно, твоё сердце слишком поспешило, выбрав в жёны юланколийскую красавицу.
Лимар ощутил, как в висках застучала кровь, но генерал, не обращая внимания на тень, пробежавшую по королевскому лицу, продолжал:
— Твой старший — вылитый юланколец. Эти светлые волосы... Эти зелёные глаза... — он презрительно сморщился. — Мои ветераны не станут сражаться под знаменем такого правителя. А если в пылу битвы кто-то примет его за врага и... — Шен сделал выразительную паузу, — ну, ты понимаешь.
Громовой хохот генерала сотряс воздух, но король остался неподвижным, словно высеченным из гранита. Холодная ярость застыла в его глазах.
— Ты забываешься, генерал, — голос Лимара прозвучал тихо, но с такой силой, что даже Шен на мгновение умолк. — Ты говоришь о моём сыне. О моей крови.
— Я говорю о будущем Горкейлии, — парировал Шен, не опуская взгляда. — Армия — это зверь, которого не обманешь красивыми словами. Ему нужен вожак с нашей кровью. С нашей сталью в глазах.
Король медленно поднялся с трона. Его тень легла на генерала.
— И кого же ты предлагаешь? Рината? — Лимар усмехнулся. — Мальчик днями не вылезает из библиотеки. Он знает наизусть летописи трёх династий, но не может удержать меч в руках.
— Знания тоже сила, — не моргнув глазом, ответил Шен. — Но нет. Я говорю о Станиславе.
В зале повисла тишина. Даже придворные перестали дышать.
— Ему слишком мало лет, — наконец проговорил Лимар. — Он ещё играет в деревянных солдатиков.
— Именно поэтому, — Шен сделал шаг вперёд. — Я смогу выковать из него то, что нужно Горкейлии. Он будет чистым листом. Без чужих черт. Без ненужных сомнений. Только сталь и воля.
Король медленно обошёл трон, его пальцы сжали резные змеиные головы на подлокотниках.
— Ты предлагаешь мне сделать наследником младшего сына, пройдя по головам старших, — в его голосе зазвучала опасная тишина. — Ты играешь в опасную игру, Шен.
— Война — это опасная игра, мой король. А мы все в неё играем.
Двое мужчин измеряли друг друга взглядами. В этом молчаливом поединке решалась судьба королевства.
— Месяц, — неожиданно сказал Лимар. — У тебя есть месяц, чтобы доказать, что твой выбор не приведёт Горкейлию к гибели.
Шен склонил голову, но в его глазах читалось торжество.
— Как пожелаешь, мой король.
Он вышел, оставив за собой тяжёлый шлейф из запаха железа и конского пота. А король остался стоять у окна, впервые за долгие годы сомневаясь в своём выборе. Внизу, на тренировочном поле, Тимур отрабатывал удары мечом, его светлые волосы сияли на солнце, как знамя чужой страны.
Стас был создан для войны самой природой. Пока другие дети строили песочные замки, он возводил неприступные крепости из подручных камней и веток. Он дрался с яростью медвежонка, его стрелы находили цель даже в густом тумане, а удары деревянной палицей сбивали с ног подростков вдвое старше. Мальчик пробирался на учения, прячась в обозных телегах, часами завороженно наблюдая, как солдаты отрабатывают маневры, а однажды...
Ринат никогда не забудет тот день, когда его младший брат впился зубами в руку стражника, пытавшегося выдворить его с поля боя. Кровь струилась по детскому подбородку, смешиваясь со слезами ярости, но в глазах горела недетская решимость. Стражник, могучий детина, отшатнулся с недоумением, глядя на этого беснующегося чертёнка.
И тогда случилось невероятное — железный Шен, чьё лицо десятилетиями не знало улыбки, фыркнул. Звук, похожий на скрежет камней, вырвался из его груди.
— Брось, Гарт, — голос генерала прозвучал сурово, но в нём слышалось нечто, похожее на одобрение. — Этот щенок кусается больнее, чем иные волкодавы.
Он сделал шаг к Стасу, и его тень накрыла мальчика.
— Ты хочешь войны, мальчишка? — спросил Шен, и его стальные глаза сверлили ребенка. — Хочешь знать, как это — чувствовать хруст чужих костей под своим клинком?
Стас, всё ещё тяжело дыша, кивнул, не отводя взгляда.
Шен медленно обернулся к Ринату и другим свидетелям этой сцены.
— Вот из этого когтя, — произнёс он так, что слова прозвучали как приговор, — выкуют настоящего воина. Когда придёт время — он будет моим учеником.
В воздухе повисла звенящая тишина. Даже ветер, казалось, затих, услышав эти слова. Ринат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он смотрел на своего младшего брата — этого яростного, неукротимого мальчишку — и понимал: жизнь Стаса только что разделилась на "до" и "после".
Часть 4. Не та надеждадеревня Белопустыня. страна Юланколия
«Девочка».
Марк выдохнул это слово сквозь стиснутые зубы, и оно повисло в морозном воздухе, обрастая инеем, превращаясь в ледяной призрак всех его сожжённых надежд. Все эти месяцы он представлял крепкого мальчишку — своего двойника, продолжателя рода, кормильца, помощника в поле, свою опору в дряхлой старости. А теперь...
Князь Владислав Светлейший, их просвещённый правитель, обещал целое состояние — сто золотых монет должны были пролиться в руки каждого счастливого отца, чья жена подарит королевству нового воина. Сто монет! За эти деньги можно было не просто починить прогнившую крышу — снести проклятый дом до основания и построить новый.
А может... может, даже хватило бы на подводу и пару выносливых волов, чтобы убраться подальше от этого Антлантами забытого края.
Но Аркина родила девочку.
Пальцы Марка впились в грязные, спутанные волосы, вырывая клочья у самых корней. Гнев поднимался по пищеводу едкой желчью, смешиваясь с привкусом полного поражения. На что растить эту девчонку? В какие лохмотья одевать? Как смотреть в глаза соседям, чьи жёны один за другим производят на свет крепких, здоровых мальчишек? Его семья получила лишь очередной голодный рот, который нечем будет кормить. Ещё одну слабую спину, которая не вынесет тяжести мешка с зерном.
Он взглянул на хлипкую колыбель, сколоченную из старых ящиков. Девочка тихо копошилась в жалких тряпьях, даже не подозревая, что уже стала обузой, проклятием, живым воплощением неудачи.
Он не ненавидел её. Он ненавидел себя — за то, что не может дать ей ничего, кроме этой колыбели.
— Так это же замечательно! — раздался за его спиной раскатистый голос, такой неожиданный в этом царстве безысходности.
Марк медленно обернулся. На тропинке, залитой первым солнцем, стоял Рат — его сосед и, возможно, последний человек в этой богом забытой деревне, способный улыбаться так искренне и бестолково. Его рыжая борода трепетала на ветру.
— Аркина — крепкая орешина! — Рат хлопнул Марка по плечу так, что тот едва не качнулся. — Ещё нарожает тебе сыновей, да таких, что земля дрожать будет! А дочка… — он хитро прищурился, — эх, да ты просто не думал наперёд! Через десяток лет — невеста на выданье. Славная, работящая — за неё и пятьдесят золотых дать могут! А то и в княжеские покои возьмут — будешь родственником самому Владиславу!
— Пока она вырастет, тысячный год уже настанет, — Марк прошипел сквозь стиснутые зубы, и его слова повисли в воздухе, словно предсмертный хрип. — Кто даст гарантию, что мы успеем найти Камни до того, как горкейльские орды сравняют Белопустыню с землёй? Кто защитит её тогда? Твои сказки о выгодной свадьбе?
Он с размаху пнул валун, и тот с глухим стуком врезался в кусты, вспугнув стаю воробьёв.
— Шаман! — голос Марка предательски дрогнул, выдав всю глубину его смятения. — Он видел мальчика в своих видениях! Когда он последний раз ошибался? Это... это должно быть проделки Антлантов. Они насмехаются над нами.
Рат расхохотался так громко, что эхо покатилось по спящей деревне.
— О, да! — воскликнул он, вытирая мнимые слёзы веселья. — Сидят себе бессмертные на облаках, потягивают нектар и решают: "Как бы сегодня поразвлечься? Ага! Досадим-ка бедняге Марку! Пусть знает свое место!"
Марк не удостоил его ответом. Его взгляд снова прилип к покосившейся двери, за которой в полумраке лежала Аркина — обескровленная, с синяками под глазами, но всё ещё шепчущая что-то нежное крошечному свёртку у груди.
Глава 3. 981 год. 19 лет до наступления пророчества
Часть 1. Десятилетиегород Арат. столица Горкейлии
Ринат ждал этого дня с таким нетерпением, что каждое утро просыпался с одной мыслью: «А вдруг сегодня?». Он вёл счёт, зачёркивая дни в потаённом уголке своего дневника. Ни один из его пышных дней рождения — ни те пиры с горами сладостей, ни те драгоценные подарки, что заставляли зеленеть от зависти даже невозмутимого Тимура — не волновали его кровь так, как ожидание этого часа.
Когда накануне отец собрал их всех в тронном зале — сыновей, суровых военачальников в сияющих доспехах, мудрых советников с их бесконечными свитками — Ринат стоял, вжав голову в плечи, затаив дыхание. Его пальцы судорожно сжали край бархатного плаща, когда король начал говорить. И то, что он услышал, превзошло все его самые смелые мечты.
Этот день настал. День, когда Стасу исполнилось десять зим.
Лимар не смотрел на сына. Он смотрел на карту. Так было легче.
Королевский глас прогремел под сводами зала:
— С сегодняшнего дня ты более не ребёнок. Завтра на рассвете ты отправишься в Шан-Оки. На десять зим.
Это слово — Шан-Оки — заставило содрогнуться даже самых закалённых придворных. Ледяной ад на краю мира, где ветра воют похоронными песнями, а мороз выедает душу из самых стойких. Где-то на северных рубежах Горкейлии, за грядами Чёрных Хребтов, там, где даже солнце кажется бледным призраком, лежала эта цитадель.
Это была не просто школа воинского искусства. Это было испытание, которое не каждый взрослый воин осмеливался пройти. Шан-Оки — древняя крепость, высеченная прямо в сердце ледяных скал. Её стены вечно покрыты инеем, а узкие бойницы пропускают лишь рваные клочья дневного света. Здесь не знали мягких постелей, тёплых плащей или обильных трапез.
Ученики спали на голом камне, завернувшись в шкуры зверей, убитых собственными руками. Еда — лишь то, что добудешь сам: коренья, выкопанные из мёрзлой земли, жёсткое мясо снежных волков. Воду пили, растапливая лёд собственным дыханием и теплом ладоней.
Те, кто обучал в Шан-Оки, не были обычными наставниками. Это были ветераны, прошедшие сквозь ад десятков битв и оставшиеся в живых лишь потому, что были жёстче, холоднее и безжалостнее самой смерти.
Слабые сдавались в первую же зиму. Их либо изгоняли — что было клеймом позора на всю жизнь, — либо они просто бесследно исчезали в белоснежной пустоши. Ходили слухи, что их души навечно остаются бродить по ущельям, шепча проклятия на ледяном ветру.
Но те, кто проходил Шан-Оки до конца, — переставали быть просто людьми. Они становились оружием. Живой легендой. Их боялись даже собственные собратья по оружию. Они чувствовали боль, но не признавали её власти. Они умели ждать с бесконечным терпением змеи и наносить удар с яростью внезапной бури.
Стас стоял перед отцом, не шелохнувшись, словно высеченный из того же гранита, что и трон. Ни единой дрожи в сжатых кулаках, ни тени сомнения в тёмных, почти чёрных глазах — лишь одна чистая, холодная решимость, пугающе взрослая на его детском лице.
Ринат сглотнул комок в горле.
Он ждал этого дня три года. И теперь, когда он настал, Ринат не знал, чего в нём больше — облегчения или ужаса. Он хотел, чтобы Стас уехал. Он хотел этого так сильно, что почти забыл: Шан-Оки — это не школа. Это — смерть. И — он всё равно хотел.
Но Стас лишь резко, отрывисто кивнул...
***
Тимур стоял у окна, глядя на темнеющее небо. Ему было семнадцать, и в его душе бушевала тихая, но настойчивая буря.
— Отец, — начал он, не оборачиваясь. — Ринату суждено быть учёным. Стаса ты отправил в Шан-Оки, чтобы сделать из него оружие. — Он наконец повернулся, и его зелёные глаза, точь-в-точь как у матери, смотрели на отца с немым вопросом. — А что насчёт меня?
Лимар медленно перевёл на него взгляд.
— Ты старший, Тимур, — произнёс король. Его голос был глухим от усталости. — На тебе лежит иная ответственность.
— Ответственность за что? — Тимур сделал шаг вперёд. — Сидеть в тронном зале и слушать, как советники ссорятся из-за налогов? Участвовать в бесконечных приёмах? Это всё?
— Нет, — Лимар отставил кубок и выпрямился. — Не сидеть. Быть готовым править.
Тимур замер. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неожиданное.
— Править? — он прошептал. — Но… трон твой. Горкейлия — твоя.
— Мне пятьдесят четыре, сын, — Лимар устало провёл рукой по лицу. — Я не стар, но я и не молод. И сейчас надвигается буря, по сравнению с которой всё предыдущее покажется летним дождиком. Пророчество о Камнях… — он замолчал, глядя на огонь. — Я могу не пережить этот ураган. Или пережить, но сломленным. Горкейлия не может остаться без сильного лидера.
— Стас — мой меч. Ринат — моё знание. А ты… — он сделал паузу, давая словам улечься. — Ты — моё наследие.
— А если я не хочу быть наследием? — тихо спросил Тимур. — Если я хочу быть… кем-то ещё?
— Ты должен быть готов занять этот трон, если со мной что-то случится. Не через десять лет. Сейчас. Завтра. В любой момент.
Тимур почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.
— Но я… я не воин, как ты. Я не…
— Тебе и не нужно быть воином! — Лимар резко встал, его тень накрыла Тимура. — Воинов у меня достаточно. Разведчики, армия, Шен… Стас. Королю не нужно махать мечом. Королю нужно думать. Видеть на десять шагов вперёд. Знать, когда нанести удар, а когда — предложить мир. Понимать людей, их слабости и страхи. Уметь вести за собой не силой, а волей.
Лимар замолчал. Он говорил не о себе. Он говорил о том, кем хотел бы быть.
Он положил тяжёлую руку на плечо сына.
***
Наконец-то.
Сколько ночей он провёл, притворяясь спящим, пока Стас «тренировал» его выносливость, тыкая дубиной в рёбра и шипя угрозы под одеяло? Сколько раз он на коленях собирал по клочкам свои драгоценные книги — редкий, бесценный подарок от учителя Артура?
Теперь всё изменилось.
Ринат подошёл к окну, распахнул тяжёлые дубовые ставни и вдохнул полной грудью. Ночной воздух Горкейлии был холодным, колючим и на удивление чистым. В нём не было привычного привкуса страха, гнева и унижения.
«Я наконец-то свободен», — пронеслось у него в голове, и от этой мысли закружилась голова, словно от крепкого вина.
Теперь у него будут годы. Долгие, спокойные, никем не оспариваемые годы. Годы без внезапных пинков, без едких насмешек, без необходимости прятать свои мысли под маской покорности.
Годы, чтобы стать тем, кем он всегда должен был быть. Не средним сыном, не обузой, не мишенью для насмешек.
«Пусть Стас грызёт гранит в Шан-Оки. Пусть Тимур корпит над налоговыми сводами и скучными законами, — подумал он, и его глаза сузились. — Моё время только начинается.»
И в тишине комнаты тихий, беззвучный смех двенадцатилетнего ребёнка был страшен.
Он не был злым. Он был ребёнком, которого слишком долго били. И — он выжил. Так, как умел.
Часть 2. Неожиданный союзгород Чунь. страна Юланколия.
Она не просто хотела выжить. Она не просто хотела власти. Она хотела войти в историю. Не как тень жестокого мужа, не как несчастная жертва, а как архитектор собственной судьбы и судьбы всего южного края. Именно для этого она вела свой тайный дневник.
Он был спрятан в потайном отделении её прялки, под слоем шерсти. Каждая страница была увековеченным свидетельством, написанным тонким, изящным почерком, который не выдавал ни единой эмоции.
«…сегодня он снова говорил о заговоре против отца, короля. Упоминал имя генерала Оши. Говорил, что тому нужен “послушный правитель на юге”. Я молчала. Я — стена…»
«…Рита передала, что в деревнях начался голод. Он приказал утроить налог на зерно...»
Она писала не для себя. Она писала для будущих летописцев. Она собирала доказательства, плетя из слов несокрушимую петлю для своего мужа и всех, кто его поддерживал. Она знала — однажды этот дневник станет главным учебником истории, оправданием её действий. В нём она была не мстительной женой, а мудрой правительницей, вынужденной пойти на крайние меры, чтобы спасти свой народ от тирана.
Рита молчала. Она видела всё. И — она боялась. Не Милы. Того, что будет, когда всё откроется.
Мила понимала с кристальной ясностью: трон, залитый кровью, — шаткое сиденье. Убийство мужа сделает её узурпаторшей в глазах знати. Ей нужна была не просто власть, добытая кинжалом из-за угла. Ей требовалась любовь. Та самая слепая, иррациональная, глупая преданность черни, что заставляет людей целовать сапоги тем, кто вовремя подал им кусок хлеба и чашу воды.
Её шпионская сеть, паутина доносов и взяток, уже работала безотказно.
Слуги в поношенных, ничем не примечательных плащах растворялись в толпе на рынках, подсаживались к столикам в дымных тавернах, стояли в очереди у колодцев, притворяясь такими же голодными и обездоленными. Их отчёты, доставляемые в её покои, были кратки:
— Князя проклинают у каждого котла. О вас... не вспоминают. Вообще.
— Идеально, — губы Милы растянулись в улыбке, лишённой всякого тепла. Безупречный чистый лист. На нём можно было написать что угодно.
Тогда она запустила свою настоящую игру.
Тёмными, безлунными ночами в самых гнилых трущобах начали происходить странные, почти чудесные вещи. У дверей самых обветшалых лачуг, где жили многодетные вдовы и старики, появлялись тугие, нагруженные мешки. Внутри лежала не грубая, горькая ржаная мука, а белоснежная, мелкого помола пшеничная, та самая, что подавали к княжескому столу. Солонина была нарезана ровными, толстыми ломтями, а изюм переливался тёмными янтарными бусинами — бедняки сначала боялись к нему прикасаться, будто это было какое-то волшебное, колдовское зелье.
«Княгиня Мила велела», — шептали тени в глубоких капюшонах, исчезая в переулках прежде, чем испуганные люди успевали сказать благодарность или задать вопросы.
Раз в месяц самых уважаемых и разговорчивых старост, глав гильдий и базарных торговцев приглашали в замок. Здесь Мила принимала их сама, в простом льняном платье без единого намёка на драгоценности или роскошь. Её руки — такие белые, такие нежные, казавшиеся хрупкими — сами разливали густое, выдержанное вино в грубые глиняные кружки.
Владислав не замечал. Или — не хотел замечать. Он пил. Он играл в карты. Он ждал, когда жена родит ему наследника — и не знал, что она пьёт отвар. Он был слеп. И — это было её главное оружие.
«Если бы мой супруг знал, как голодают дети в предместьях... — вздыхала она, и в её прекрасных глазах дрожали самые что ни на есть искренние, подобранные перед зеркалом слёзы. — Он бы раздал всю казну! Но его советники... они скрывают от него правду. Я делаю, что могу, втихаря...»
В тюрьмах тем временем творилось невиданное: ровно сто заключённых — мелких воришек, бродяг, пропойц, тех, чьи преступления не перечили её чувству справедливости — получили свободу. Все они, как один, выходя на волю, рассказывали тщательно заученную историю: это княгиня лично умолила за них, стоя на коленях перед жестоким князем.
Среди них были воры, бродяги, должники. Но были и те, кто умел держать нож. И — те, кто умел молчать.
По всему городу таверны для бедняков неожиданно получали в подарок бочки с изысканным, выдержанным вином — тем самым, что подавали только на княжеских пирах. Переодетые слуги, доставлявшие драгоценный груз, только покачивали головами с таинственным видом: «Мила Светлейшая просила разделить радость с народом. Только тссс... чтоб князь не прознал».
Сначала шёпот был едва слышным — как первый весенний ветерок.
– Видел, как вчера хлеб у пекарни раздавали? Говорят, по её личному приказу...
– Слышал, она ночами сама сидит у постели больных детей в больнице...
– А наш князь только налоги собирает да пиры на наши кровные устраивает...
Но с каждым днём, с каждой новой «милостью» шёпот становился громче, увереннее, наглее. Имя «Мила» начало звучать как заклинание, как символ надежды. А имя Владислава всё прочнее ассоциировалось с жадностью, жестокостью и слепотой.
Она вернулась в свои покои, заперла дверь на три оборота и села на пол. Только здесь, в темноте, она позволяла себе дрожать. Завтра — снова улыбка. Завтра — снова мешки с мукой. Завтра — снова игра.
***
город Итрат. столица Юланколии
Принц Ориан стоял у карты Юланколии, но его взгляд был рассеянным, мысли витали далеко. Дверь отворилась без стука — знак, что вошедший принёс нечто чрезвычайное.
Это был начальник его личной разведки, человек по имени Карст, с лицом, на котором вечная тень невысказанных секретов заменила мимику. Он молча положил на стол тонкую папку из тёмной кожи.
— Новости с юга, ваша светлость. От наших людей в свите князя Владислава.
Ориан лениво открыл папку. Его глаза пробежали по строчкам, сначала с ленивым любопытством, потом — с нарастающим, живым интересом. Скупые, сухие строки доносов складывались в потрясающую картину.
«Княгиня Мила… из собственных средств… тайные выплаты командирам гарнизона». «Ночные раздачи продовольствия в трущобах. Систематические». «Подкуп тюремных надзирателей. Освобождение заключённых с её личного одобрения», «...имеются признаки подготовки к устранению князя Владислава. Яд или инсценировка несчастного случая на охоте.»
Ориан откинулся на спинку кресла, и на его губах появилась медленная, хищная улыбка. Он свистнул сквозь зубы.
— Ну надо же… — прошептал он с неподдельным восхищением. — А мы-то думали, она всего лишь несчастная жертва с красивым лицом. Ошибались. Глубоко ошибались.
Он встал и начал медленно прохаживаться по кабинету, его ум работал с лихорадочной скоростью.
— Она платит его же армии, чтобы та была верна ей. Она покупает любовь черни едой с его же стола. И готовит ему могилу, пока он хвастается её покорностью… Браво, княгиня. Браво.
Он восхищался ею. И — он не понимал, что восхищается той, кто опаснее его самого. Он думал, что играет с ней. Он ошибался. Она играла с ним. И — она уже сделала первый ход.
Карст молча ждал, наблюдая, как в глазах принца зреет план.
— Если Мила уберёт Влада, на юге начнётся хаос. Или того хуже — её вознесёт на трон народное возмущение. И тогда у нас будет не марионетка, а народная героиня, которая нас возненавидит за поддержку её мужа. Этого допустить нельзя.
В его глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь.
— Нужно опередить её. Предложить сделку. Не поддерживать Влада, а поддержать её. Но на наших условиях. Ох, милый брат, какую же змею ты пригрел на груди.
Идея пришла мгновенно.
Он резко развернулся и вышел из кабинета, его шаги гулко отдавались в пустынных коридорах. Он направился в покои своей жены, Лариссы.
Он вошел без стука. Ларисса сидела у туалетного столика, её горничная заплетала ей на ночь длинные светлые волосы. Увидев его отражение в зеркале, она вздрогнула — его визиты редко сулили что-то хорошее.
— Мы едем на юг. В Чунь. На день рождения князя Владислава, — заявил Ориан, опускаясь в кресло рядом.
Ларисса медленно повернулась к нему, на её прекрасном лице застыла смесь удивления и страха.
— В Чунь? Но это… так далеко. И этот человек… он же грубый пьяница… Зачем нам это?
— Затем, — перебил он её, холодно глядя на неё, — что я так решил. И ты будешь улыбаться, будешь любезной и очаровательной. Понятно?