Наследие пророчества

— И что же заставило тебя вернуться? — спросил второй, оттолкнувшись плечом от стены. Он улыбался уже осторожнее и разглядывал Эйдана внимательнее, чем первый, словно пытался понять, насколько тот опасен.

Эйдан перевёл на него взгляд.

— Вы слишком громко разговаривали.

Второй нахмурился.

— Чего?

— Я хотел тишины.

Первый бандит раздражённо сплюнул на землю и шагнул вперёд.

— Тогда тебе не повезло.

Эйдан посмотрел на него, и насмешливый шрам над левой бровью на мгновение сделал лицо почти весёлым.

— Это взаимно.

Подросток стоял у стены и смотрел на Эйдана так, словно тот только что сказал нечто невероятно мудрое. Эйдан заметил этот взгляд боковым зрением и почти сразу пожалел, что вообще открыл рот.

Первый мужчина усмехнулся. Он был плотным, широкоплечим и чуть ниже Эйдана, с тяжёлой челюстью и лицом человека, который слишком часто считает чужую уступчивость доказательством собственного превосходства. Второй оказался худее, с длинными руками и привычкой чуть сутулиться, словно он всегда ждал удобного момента ударить, а не вступать в честную драку. Третий был самым молчаливым из них, и именно поэтому Эйдан уделил ему больше внимания, потому что молчаливые редко оказываются умнее, но почти всегда бывают осторожнее.

Первый решил не тянуть время и сразу напасть.

Он двигался достаточно быстро для человека, который рассчитывал на эффект неожиданности, но недостаточно быстро, чтобы удивить Эйдана. Тот немного сместился в сторону, и в следующий момент локоть его правой руки коротко и точно вошёл противнику в нос. Раздался глухой хруст, мужчина отшатнулся, схватился за лицо обеими руками и почти сразу согнулся, зажимая кровь ладонями.

— Чёрт! — выдохнул он, закрывая нос и глядя на собственную ладонь с почти детским недоверием.

Эйдан уже не смотрел на него. Второй шагнул вперёд. Он попытался ударить Эйдана сбоку, но тот уже видел его движение и успел развернуться раньше, чем кулак дошёл до цели. Нога Эйдана скользнула вперёд, удар пришёлся точно в колено, и мужчина сдавленно вскрикнул, потерял опору и рухнул на одно колено.

— А-а! — вырвалось у него, пока он обеими руками вцеплялся в ногу. Его лицо мгновенно побледнело, а прежняя усмешка исчезла так быстро, будто её никогда и не было.

Третий не напал.

Он остановился, глядя на двух товарищей, и впервые в его лице появилось сомнение. Эйдан посмотрел на него, затем спокойно вынул нож. Движение было почти ленивым, без замаха и без демонстрации, но клинок оказался возле горла мужчины раньше, чем тот успел решить, стоит ли ему отступать.

— Я бы на твоём месте не проверял, насколько далеко сегодня зашло моё терпение, — сказал Эйдан тихо.

Мужчина сглотнул. Его взгляд метнулся к лезвию, затем поднялся к глазам Эйдана, и там уже не осталось прежней уверенности.

— Я… понял.

Эйдан немного повернул нож, не отводя его от горла.

— Надеюсь.

Он убрал оружие первым.

Третий посмотрел на нож, потом на своих товарищей и, наконец, отступил на шаг. Решение далось ему заметно легче после того, как стало понятно, что остальные двое больше не представляют собой силу, на которую можно опереться. Мужчина развернулся и исчез за углом, даже не попрощавшись.

— Эй, подожди! — крикнул ему первый, всё ещё зажимая нос, но тот даже не обернулся.

Эйдан посмотрел на оставшихся двух.

— И вы тоже.

Первый нехотя поднялся, продолжая держать руку у лица.

— Ты сломал мне нос.

— Поздравляю.

— Что?

Эйдан устало вздохнул.

— Теперь он будет выглядеть солиднее.

Второй, всё ещё сидевший на одном колене, коротко рассмеялся от боли и тут же поморщился, схватившись за ногу.

— Ты псих, — пробормотал он.

— Возможно.

Первый бросил на Эйдана осторожный взгляд, затем помог товарищу подняться. Мужчины поплелись следом за третьим, прихрамывая и ругаясь вполголоса. Эйдан не помогал ни одному из них и не смотрел им вслед, потому что на этом история для него закончилась. Драка заняла меньше времени, чем обычно занимал спор о цене комнаты в дешёвой гостинице, и, если не считать крови на лице одного мужчины и боли в колене второго, никто не умер, а значит, день можно было считать почти удачным.

Эйдан повернулся к спасённому. Он ожидал увидеть перепуганного подростка, возможно, худого, растерянного и настолько благодарного, что это само по себе стало бы ещё одной проблемой. Вместо этого перед ним оказался человек такого роста, что Эйдану пришлось слегка поднять голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Парень был огромным, почти под два метра, широкоплечим, ещё не набравшим настоящую взрослую массу, но уже достаточно крепким, чтобы выглядеть скорее как будущий воин, чем как подросток, который случайно оказался не в том месте.

За его спиной висел башенный щит, настолько большой, что казался частью отдельного снаряжения для осады. Он закрывал значительную часть спины и выглядел не как оружие, которое можно удобно носить, а как предмет, который просто однажды решит, что сам будет идти рядом с хозяином. Рядом с ним находился огромный меч, и даже сейчас, когда парень не держал его в руках, было ясно, что оружие подобрано не под его нынешние возможности, а под то, каким он хотел однажды стать. Эйдан несколько секунд смотрел на эту нелепую, огромную фигуру, потом перевёл взгляд на лицо и наконец спросил:

— Ты серьёзно не мог сам их побить? — спросил он, чуть нахмурив брови. Интонация была почти сухой, но в глубине голоса слышалось искреннее недоумение, словно Эйдан действительно пытался сопоставить огромный щит, меч и только что увиденный страх.

Парень покраснел. Это было заметно почти сразу, потому что кожа у него была светлая, а на переносице и щеках виднелись веснушки. Он открыл рот, словно собирался ответить, но снова запнулся, как и тогда, когда пытался заговорить с бандитами.

— Я мог, — сказал он наконец, но произнёс это слишком тихо, а потом быстро добавил, словно сам почувствовал необходимость оправдаться: — Правда.

Эйдан поднял бровь.

— Уверен? — переспросил он, слегка качнув головой в сторону переулка. В его голосе появилась сухая нотка недоверия.

Бьорн кивнул.

— Наверное.

— Это уже звучит убедительнее.

Парень снова покраснел и опустил взгляд на собственные сапоги. Его пальцы нервно сжались, потом разжались, а рука почти машинально коснулась ремня щита, будто тяжёлый кусок металла мог придать ему уверенности. Эйдан ничего не говорил, позволяя ему самому заполнить тишину, потому что люди, которым действительно есть что сказать, обычно начинают говорить именно тогда, когда перестают чувствовать давление чужого вопроса.

— Просто… — начал Бьорн и закашлялся, будто слова снова застряли в горле. Он раздражённо потёр ладонью шею и заставил себя поднять взгляд. — Просто я боялся.

Эйдан не ответил сразу. Он посмотрел на его огромный щит, затем на меч, потом снова на лицо, где всё ещё оставалось то выражение неловкости, которое появляется у человека, впервые вынужденного признать собственный страх вслух. Бьорн говорил об этом так, будто боязнь была чем-то постыдным, что нельзя произносить перед сильным человеком. Эйдан это выражение знал, хотя предпочёл бы не узнавать.

— Трусить нормально, — сказал он наконец.

Бьорн поднял голову. В его глазах на миг мелькнуло удивление, настолько искреннее, что Эйдану стало почти неловко.

— Правда? — спросил он и чуть подался вперёд, словно боялся не расслышать ответ.

Эйдан посмотрел на него.

— Нет.

Бьорн замер. Несколько секунд он смотрел на Эйдана совершенно серьёзно, потом беспомощно моргнул, явно не понимая, почему тот сначала говорит одно, а потом сразу другое.

Эйдан чуть скривил уголок губ.

— Но иногда полезно, — добавил он, пожав плечом.

Бьорн медленно кивнул, переваривая услышанное.

— Я не хотел выглядеть слабым, — признался он, опустив голову. На последних словах его голос стал тише, а пальцы крепче сжали ремень щита.

— Получилось плохо.

Парень поморщился, но почти сразу виновато улыбнулся.

— Простите.

Эйдан едва заметно качнул головой.

— Не извиняйся.

— Хорошо, — быстро ответил Бьорн.

— И перестань говорить «хорошо» после каждой фразы.

— Хорошо.

Повисла пауза.

Бьорн понял свою ошибку первым и смутился, а Эйдан несколько секунд смотрел на него с таким выражением, будто пытался решить, можно ли вообще разговаривать с человеком, который способен настолько буквально выполнять каждую просьбу.

— Ты безнадёжен, — наконец произнёс он.

— Но вы ведь помогли мне, — Бьорн неожиданно улыбнулся.

Эйдан посмотрел на него.

— Не льсти себе.

— Я не льщу.

— Это ещё хуже.

Парень тихо рассмеялся.

Несколько секунд они просто стояли посреди почти пустой улицы, и эта тишина была страннее, чем недавняя драка. Эйдан привык к тому, что после боя люди либо говорят слишком много, либо не говорят ничего, потому что страх и облегчение обычно делают с языком примерно одно и то же — мешают ему работать правильно. Но этот парень просто стоял рядом, огромный, неуклюжий и совершенно искренний, словно не понимал, что делать теперь, когда опасность закончилась.

Эйдан первым нарушил молчание.

— Как тебя зовут?

— Бьорн, — ответил парень, выпрямившись немного сильнее. Имя он произнёс чётче, чем почти всё остальное, будто по крайней мере был в этом уверен.

Эйдан кивнул, запоминая.

— Эйдан, — сказал он после короткой паузы, когда понял, что молчание требует какой-то вежливости.

— Эйдан, — повторил Бьорн и улыбнулся. В его голосе прозвучало неподдельное уважение, будто даже простое имя уже успело стать для него чем-то важным.

Эйдан слегка прищурился.

— Да.

Бьорн поправил волосы, которые снова упали ему на лицо.

— Я видел, как вы дрались.

— Очень наблюдательно.

— Это было… — Бьорн на секунду задумался, подбирая слово, — впечатляюще.

— Не говори это так, будто смотришь представление.

— Я не хотел.

— Получилось.

Бьорн снова улыбнулся, и эта улыбка оказалась широкой и совершенно открытой, с немного кривыми зубами, которые делали его лицо ещё моложе. Эйдан невольно задержал взгляд на этой улыбке, потому что она слишком сильно отличалась от всего, что обычно видел на лицах людей после драки. В ней не было осторожности, скрытого расчёта или желания понять, какую пользу можно получить от знакомства.

— Я хочу стать таким же, — сказал Бьорн.

Эйдан медленно выдохнул через нос.

— Вот теперь мне действительно жаль, что я тебя спас.

Бьорн сначала растерялся, затем понял, что это, вероятно, шутка, и тихо рассмеялся.

— Я серьёзно.

— Вот именно это и пугает, — Бьорн перестал смеяться, но улыбка ещё некоторое время не сходила с его лица. — Я давно хочу стать героем.

Эйдан молчал. Бьорн чуть выпрямился, словно готовился говорить о чём-то важном, и теперь уже не выглядел настолько смущённым. В его ярко-голубых глазах появился тот самый искренний блеск, который Эйдану уже начинал не нравиться.

— Настоящим, — продолжил Бьорн. — Не просто воином. Не просто тем, кто умеет драться. Я хочу помогать людям. Хочу, чтобы люди знали, что если появился кто-то сильный и злой, то обязательно найдётся человек, который сможет его остановить. Я знаю, что это звучит глупо.

Эйдан скользнул взглядом по его лицу.

— Звучит.

Бьорн чуть нахмурился.

— Но это не глупо.

— Ты сам только что сказал, что, наверное, мог побить троих человек, а потом признался, что испугался их, — заметил Эйдан, слегка подняв бровь. — Я бы пока не спорил о сложности термина «глупо».

Бьорн опустил глаза, затем тихо усмехнулся.

— Наверное, я ещё не готов.

— Наконец-то честный ответ.

Бьорн снова поправил ремень щита и посмотрел на него с каким-то странным воодушевлением. Он был слишком большим, чтобы выглядеть несерьёзно, но слишком молодым, чтобы его уверенность воспринималась иначе, чем как что-то почти трогательное. Эйдану это не нравилось. Такие люди опасны не потому, что умеют драться, а потому, что могут поверить в красивую мысль настолько сильно, что перестанут замечать всё, что этой мысли не соответствует.

— Вы тоже когда-то хотели стать героем? — спросил Бьорн.

Эйдан чуть отвёл взгляд. Вопрос был задан без злого умысла, но попал слишком точно.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Бьорн заметил это, но не стал сразу настаивать. Он помолчал, рассматривая Эйдана несколько секунд, а потом спросил осторожнее:

— А кем вы хотели стать?

Эйдан не ответил. Его взгляд остановился на пустеющей улице, на окнах, за которыми уже загорался свет, на тени, вытянутой от стены к стене. Вопрос был простым, почти детским, но именно поэтому оказался неприятнее многих других. На него нельзя было ответить тем, что он обычно говорил людям, когда хотел закончить разговор.

— Тем, кто выживет, — сказал он после долгой паузы.

Бьорн нахмурился.

— Это не профессия.

— Очень даже.

— Но это ведь не мечта.

Эйдан посмотрел на него и слегка повёл плечом.

— Мечты плохо помогают, когда умираешь.

Бьорн замолчал. На его лице появилось выражение, в котором смешались непонимание и жалость, и Эйдану сразу захотелось от него отвернуться. Жалость он переносил ещё хуже, чем чужой героизм.

Через несколько мгновений Бьорн всё же сказал:

— Я сбежал из дома.

Эйдан повернул голову.

Бьорн говорил теперь тише, чем раньше, и впервые в его голосе не было ни восторга, ни возбуждения. Только обычная, почти стыдливая честность человека, который наконец решил рассказать то, ради чего вообще остановился рядом с незнакомцем. Он признался, что давно мечтал уйти и стать героем, а однажды просто сделал это, потому что понял: если останется дома, то никогда не станет тем, кем хочет быть.

— Где твои родители? — спросил Эйдан.

Бьорн сразу замолчал. Он посмотрел в сторону, и его взгляд на несколько секунд потерял ту ясность, которая была в нём раньше.

— Дома, — сказал он наконец.

— Это я понял.

Эйдан произнёс это без раздражения, но с той сухой прямотой, которая позволяла не превращать простой вопрос в спор. Бьорн едва заметно кивнул.

— Я не могу вернуться.

— Почему?

Бьорн сглотнул. На его лице появилось напряжение, губы сжались в тонкую линию, а пальцы крепче обхватили ремень щита.

— Потому что тогда меня заставят стать таким человеком, каким я не хочу быть.

Эйдан ничего не сказал, а парень опустил голову, и его длинные пепельно-белые волосы упали на лицо. Он раздражённо убрал их за ухо, но несколько прядей снова выбились вперёд почти сразу, и это простое движение выглядело неожиданно по-детски на фоне огромного щита и меча. Бьорн попытался улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Я должен был стать сильнее, — сказал он. — Намного сильнее. Жёстче. Мне говорили, что это необходимо. Что если я не научусь делать то, что от меня хотят, значит, я слабый. Но я не хотел этого.

Эйдан смотрел на него молча.

— Я не хочу быть человеком, который делает больно просто потому, что ему велели, — продолжил Бьорн. — Я не хочу, чтобы люди боялись меня только потому, что я сильнее их. Я хочу, чтобы сильный человек был тем, кто встаёт между опасностью и теми, кто сам себя защитить не может.

Последние слова он произнёс уже твёрже, и в его голосе снова появилась та уверенность, которую Эйдан слышал раньше. Она всё ещё была наивной, но теперь становилось понятнее, откуда она взялась. Это не было просто желанием прославиться. По крайней мере, не только им.

— И ты решил, что для этого тебе нужен огромный щит и меч размером с дверь? — спросил Эйдан, коротко взглянув на оружие.

Бьорн тоже посмотрел на своё снаряжение и, немного подумав, кивнул.

— Да.

— Разумно.

Бьорн заметно оживился.

— Правда?

Эйдан посмотрел на него.

— Это не похвала.

Бьорн задумался, затем улыбнулся.

— Но всё равно спасибо.

Эйдан отвернулся, скрывая почти незаметное выражение раздражения.

Бьорн немного помолчал, а потом снова заговорил, и теперь в его голосе уже слышалось что-то похожее на гордость. Он стащил семейный меч и щит и отправился в путь. Сказал, что сначала боялся, что его будут искать, что его вернут, что он не сможет прожить один, но всё равно ушёл, потому что страх перед возвращением оказался сильнее страха перед дорогой. Он говорил об этом с неловкостью, словно до сих пор не был уверен, правильно ли поступил, но в каждом слове чувствовалась одна простая вещь: назад он не хотел.

Эйдан посмотрел на щит. Тот действительно был огромным. Не просто большим, не тяжёлым только на вид, а настоящим семейным оружием, которое явно не покупалось случайно и не предназначалось для случайного путешествия. На поверхности оставались следы использования, царапины и потёртости, а ремни выглядели так, будто были рассчитаны на человека крупнее Бьорна или, по крайней мере, на человека, который должен был стать таким со временем.

— Ты украл их? — спросил он.

Бьорн резко поднял голову.

— Нет.

— Тогда что сделал?

— Взял.

— Без спроса.

Бьорн поколебался.

— Да.

Эйдан чуть прищурился.

— Значит, украл.

— Это семейные вещи, — возразил Бьорн, и в его голосе впервые появилась лёгкая обида.

— Которые ты взял без разрешения.

— Да.

— Тогда украл.

Бьорн тяжело вздохнул и покачал головой.

— Ладно.

Эйдан впервые за весь разговор едва заметно улыбнулся. Совсем немного, почти незаметно, но этого хватило, чтобы Бьорн это увидел. Парень тоже улыбнулся, и на несколько секунд между ними исчезла настороженность, оставив только странную, случайную тишину двух людей, которые ещё несколько минут назад вообще не знали о существовании друг друга.

— И что теперь? — спросил Эйдан.

Бьорн посмотрел на него.

— Не знаю.

Это прозвучало настолько честно, что Эйдан даже не стал комментировать.

Бьорн продолжил стоять рядом. Он явно не собирался уходить сразу, хотя и сам понимал, что не имеет на это особого права. Эйдан видел, как парень время от времени поглядывает на него, будто ждёт, что тот скажет что-то важное, даст совет или просто предложит направление, в котором нужно идти дальше. Это было почти смешно. Эйдан только что спас ему жизнь, а Бьорн уже смотрел на него так, словно вместе с дракой получил ещё и ответ на главный вопрос своей жизни.

— Ты что, собираешься идти за мной? — спросил Эйдан.

Бьорн замер. Несколько секунд он молчал, явно пытаясь решить, насколько честным стоит быть.

— Нет.

Эйдан медленно поднял бровь.

— Нет?

— Я не знаю.

— Очень убедительно.

Бьорн виновато улыбнулся и потёр затылок.

— Я просто, — Он запнулся, раздражённо выдохнул и снова посмотрел Эйдану в глаза. — Вы сильный.

— Это я заметил.

— И умеете драться.

— Тоже заметил.

— И не похожи на тех, кто делает вид.

Эйдан посмотрел на него внимательнее.

— Что именно?

— Что он герой.

Несколько секунд Эйдан молчал.

— Ты меня почти не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Это самая худшая причина доверять человеку.

Бьорн чуть пожал плечами.

— Наверное.

Эйдан снова поймал себя на мысли, что начинает узнавать его слишком быстро. Не лицо. Не голос. Не движения. Что-то глубже. Какую-то манеру смотреть на человека, которому уже заранее хочется верить.

Бьорн поправил волосы, снова заправляя их за ухо, и спросил:

— Вы наёмник?

— Иногда.

— Тогда вы берёте людей в команду?

— Нет.

— Почему? — Бьорн нахмурился.

— Потому что люди дорогие.

— В смысле? — переспросил он, чуть склонив голову, и на лице его появилось такое искреннее непонимание, будто Эйдан только что сообщил совершенно бессмысленную загадку.

— В смысле, что их потом жалко.

Бьорн замолчал. Его взгляд на мгновение опустился, а потом снова поднялся на Эйдана, уже без прежнего любопытства. В этих глазах мелькнуло понимание, которое семнадцатилетнему человеку ещё не должно было быть особенно знакомо, но которое каким-то образом оказалось там.

— Я всё равно хочу стать героем, — сказал он тихо.

Эйдан ничего не ответил.

Парень поднял голову, и в его глазах снова появился тот самый блеск, от которого Эйдану хотелось одновременно уйти и почему-то остаться. Это было выражение лица человека, который ещё не знает, сколько раз ему придётся разочароваться, прежде чем его мечта перестанет быть красивой и станет просто его жизнью. В нём не было высокомерия. Только уверенность, что мир, каким бы тяжёлым он ни оказался, всё ещё можно сделать правильнее.

Эйдан смотрел на него дольше, чем собирался. Он уже видел такое лицо. Давно. Так когда-то смотрел он сам.

Не буквально тем же взглядом, не с такой же открытой улыбкой и не с такой же нелепой верой в то, что всё обязательно сложится, если достаточно сильно этого хотеть. Но что-то было тем же самым — в напряжении подбородка, в этой готовности идти вперёд прежде, чем понимаешь, куда именно идёшь, в уверенности, что правильный человек однажды обязательно встретится на дороге и покажет, кем нужно стать. Когда-то Эйдан тоже думал, что всё может быть очень просто.