Третья линия

— Неудобно.

— Невыносимо.

— Особенно учитывая, что тебя интересует уже не только её военная надежность.

Максен повернул голову чуть резче, чем собирался.

— Что это должно означать?

Цицеро не улыбнулся.

— Только то, что сегодня, когда ты понял, что Мирины нет среди всадников Лара, тебя волновала не исключительно судьба сорока человек и успех манёвра. Для командира это не самая удобная особенность.

Максен хотел возразить, но вспомнил тот короткий, почти физический удар тревоги, когда понял, что не видит её на хребте.

— Возможно, — признал он после паузы, — я просто не люблю, когда люди, от которых зависит план, исчезают из него без предупреждения.

— Разумеется.

— Не говори таким тоном.

— Каким?

— Тем самым, которым ты притворяешься, что согласился.

Цицеро едва заметно пожал плечами.

— Я лишь считаю, что тебе полезно заметить собственную вовлеченность раньше, чем она начнет влиять на решения.

Максен нахмурился.

— На решения сегодня она не повлияла.

— Сегодня — нет.

Фраза прозвучала не как предупреждение, а скорее как наблюдение, и именно поэтому Максен не стал спорить.

После короткой паузы он сам перевел разговор:

— А ты очень спокойно рассуждаешь о чужой вовлеченности для человека, который вчера чуть не запретил Инри ехать с Мириной одним словом «нет», прежде чем успел придумать рациональное объяснение.

Цицеро посмотрел туда, где за кострами и столами всё ещё шумел пир.

— Я беспокоился. План был рискованным, Инри не военный человек, а её магия делала её заметной целью.

— Конечно. Исключительно профессиональная тревога.

— Максен.

Он усмехнулся.

Цицеро некоторое время молчал, затем заговорил значительно тише:

— Мне действительно не понравилась мысль, что она может не вернуться. Пока этого достаточно, и я не собираюсь превращать ощущение в теорию только потому, что ты любишь давать вещам названия раньше времени.

Максен посмотрел на него внимательнее.

— Это неожиданно мудро.

— Я иногда стараюсь.

— Тогда, пожалуй, последую твоему примеру.

Цицеро повернул голову.

— В каком смысле?

— Не буду пока придумывать красивое название тому, почему Мирина раздражает меня заметно сильнее всех остальных людей.

На этот раз Цицеро все-таки чуть улыбнулся.

Инри сидела у шатра с раскрытой книгой. Максен заметил, что за несколько минут она не перевернула ни одной страницы. Было ясно: читала она сейчас так же мало, как Цицеро улыбался на обычных советах.

Она подняла глаза, когда он подошел.

— Привет, где Мирина?

— За холмом есть небольшой пруд. Думаю, ей захотелось хотя бы ненадолго оказаться там, где никто не произносит тостов в её честь.

Максен кивнул и уже собирался уйти, но Инри добавила:

— Она сердится.

— Это я понял еще на пиру.

— Нет, на пиру она была вежлива.

Он остановился. Инри закрыла книгу и положила ладонь на обложку.

— Когда Мирина действительно сердится, она становится очень спокойной, говорит исключительно точно и внезапно вспоминает все правила хорошего тона. Если однажды начнет на вас кричать, можете считать, что положение значительно улучшилось.

Максен вспомнил её безупречное «в следующий раз» и несколько секунд молчал.

— Почему вы не рассказали мне об этой полезной особенности раньше?

— Потому что вы не спрашивали, а я стараюсь уважать чужое право самостоятельно знакомиться с последствиями собственных решений.

Он посмотрел на неё.

— Вы с Цицеро подозрительно хорошо подходите друг другу.

Инри едва заметно растерялась.

Всего на мгновение, однако Максен успел заметить и счёл это маленьким восстановлением справедливости.

— Доброй ночи, Инри.

— Идите уже.

Тропа за холмом постепенно спускалась между высокими соснами, где вечерний воздух пах смолой, влажной землей и водой, а шум лагеря исчезал настолько быстро, словно за последним поворотом начинался другой мир. Через несколько минут перестали доноситься голоса, ещё немного — звон металла, и в конце остались только движение ветра в кронах и редкий шорох в высокой траве.

Пруд лежал в неглубокой ложбине, почти совершенно неподвижный.

У дальнего берега вода уже стала черной, тогда как в середине еще сохранялась длинная золотисто-медная полоса заката, и каждый круг на поверхности дробил её на неровные светлые фрагменты.

Первым Максен увидел одежду.

Тёмная рубаха, ремень и ножны лежали на большом плоском камне, а меч находился рядом — достаточно близко, чтобы окончательно убедиться: понятие «безоружная Мирина» существовало скорее теоретически.

Потом он увидел её саму.

Она плавала далеко от берега медленно и почти бесшумно, словно пыталась смыть не только кровь, пыль и пот сражения, но и сам день, который продолжал жить в теле после того, как закончился. Черные волосы лежали на воде тяжелой волной, широкая серебристая прядь время от времени вспыхивала в последних лучах заката, а движения, обычно резкие и собранные, сейчас были удивительно спокойными.

Впервые за все время знакомства Мирина выглядела почти беззащитной.

Максен сразу же признал собственную мысль глупой. Он был почти уверен, что при достаточном раздражении она сможет убить человека полотенцем, а затем доказать Цицеро, что ткань просто недооценивают как оружие. Мысль оказалась настолько правдоподобной, что он усмехнулся. И почти сразу решил уйти.

Он пришел поговорить, а не наблюдать за женщиной во время купания, особенно если несколько часов назад уже поцеловал её на глазах половины армии, а затем умудрился столь же публично нарушить её границы.

Максен сделал полшага назад. Мирина нырнула. Когда она появилась снова, то оказалась значительно ближе и сразу посмотрела прямо на него.

— Если собирались уйти, момент был почти идеальный. Еще несколько секунд — и я бы даже не узнала, что вы здесь стояли.

Максен вздохнул.

— Я заметил его слишком поздно, что, похоже, сегодня становится моей основной привычкой.

— Да, с правильным моментом у вас действительно сложные отношения.

Она не приближалась к берегу, продолжая спокойно держаться на воде, и расстояние между ними сразу стало частью разговора.

Максен сел на камень так, чтобы не оказаться рядом с её одеждой.

— Я пришел извиниться.

Мирина подняла бровь.

— Сразу? Без предварительной защиты собственных благородных намерений? Сегодня определенно происходит слишком много необычного.

— Намерения действительно были благородными, но, как выяснилось, это не делает поступок правильным.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Продолжайте. Мне начинает нравиться направление.

— Я хотел убрать вопросы у своих людей. После боя слишком многие видели, что вы знаете тактику Ардена лучше части моих офицеров, командовали конницей и понимали Каллина почти так, будто служили рядом с ним. Рано или поздно слухи всё равно появились бы, а слухи обычно значительно хуже нескольких фактов.

— Поэтому вы решили выбрать факты за меня.

Максен кивнул.

— Именно.

Мирина явно ожидала возражения и на мгновение растерялась от его отсутствия.

— И теперь?

— Теперь понимаю, что ошибся не в количестве сказанного, а в том, что вообще счёл себя вправе определять допустимое количество.

Она некоторое время молчала.

— Вот это значительно ближе к сути.

— Поэтому простите.

Мирина смотрела на него ещё несколько секунд, будто проверяла, не скрывается ли за простым извинением более сложная конструкция.

— Принято.

— Так легко?

— Если хотите, могу потребовать письменное признание ошибки в трех экземплярах и с подписью Цицеро.

— Он сохранит один для шантажа.

— Тогда лучше не будем.

Она поплыла к берегу. Максен только теперь осознал, что разговор быстро приближается к ситуации, к которой он подготовлен значительно хуже любого военного совета.

— Я могу отвернуться.

— Можете, конечно. Странно было бы запрещать взрослому человеку пользоваться собственными глазами по своему усмотрению.

— Вы снова не сказали, что мне следует.

— Сегодня я устала принимать решения за мужчин, особенно когда один из них уже продемонстрировал опасную склонность принимать решения за меня.

— Это месть?

— Нет. Месть будет гораздо изобретательнее, и вы сразу её узнаете.

Максен решил не выяснять подробности и отвернулся.

За спиной раздался тихий смех.

— Как благородно.

— Я стараюсь восстановить репутацию.

— Не переутомляйтесь.

Он слышал, как она выходит из воды, ступает по траве и берёт одежду; совершенно обычные звуки почему-то требовали больше самообладания, чем утреннее ожидание первого арденского залпа.

— Можете повернуться.

Мирина уже накинула длинную тёмную рубаху и натягивала штаны, однако волосы оставались распущенными, мокрыми и тяжёлыми, а серебряная прядь в угасающем свете казалась почти белой.

Максен отвёл взгляд почти сразу, но всё же успел заметить шрамы. Один тонкой белой линией пересекал голень, другой шёл по предплечью почти до запястья. На кисти виднелся старый след от пореза, а у основания шеи, там, где свободный ворот рубахи чуть съехал в сторону, белела ещё одна короткая отметина.

Он знал о её ранениях. Видел сухие строки в донесениях: «ранена», «осталась в строю», «продолжила командование». До сих пор они оставались частью чужой военной биографии.

Теперь впервые возникла неприятно ясная мысль, что каждая такая строка когда-то означала боль, кровь и решение снова подняться.

Максен неожиданно для себя почувствовал раздражение — не к Мирине, а к тем безличным отчётам, в которых всё это занимало несколько слов. Вместе они неожиданно превращали архивные сведения в годы борьбы и боли.

Она поймала его взгляд и поправила ворот рубахи.

— Не надо.

— Чего именно?

— Жалеть.

Максен нахмурился.

— Я вас не жалею.

Она посмотрела внимательнее.

— Тогда что?

Он некоторое время подбирал слова, потому что первое пришедшее в голову было слишком опасным.

— Наверное, пытаюсь понять, сколько всего отсутствует в тех донесениях, которые мы нашли.

Мирина начала застегивать пояс.

— Это тоже не лучшая идея.

— Почему?

— Потому что люди, которые пытаются меня понять, рано или поздно складывают удобную версию, а потом начинают разговаривать уже с ней. Каллин считал, что знает меня, потому что был частью моей жизни, видел меня на службе и годами наблюдал за тем, как я принимаю решения. Сегодня вы сделали почти то же самое: решили, что понимаете меня достаточно, чтобы объяснить другим.

Максен принял удар, хотя сравнение с Каллином оказалось неприятным.

— Поэтому я и пришёл. Не только извиниться, но и рассказать, что именно мы знаем.

Мирина перестала застегивать пояс.

— Хорошо. Тогда говорите.

Максен чуть изменил позу, опираясь ладонями на камень.

— Цицеро начал искать сведения ещё после вашего исчезновения в Нижних Рвах. Сначала у него было только имя, описание и несколько совпадений, которым невозможно было доверять; потом начали сходиться даты, места и старые арденские кампании. После этого я попросил его продолжить.

Мирина слушала молча.

— Часть информации пришла из архивов моего отца, потому что вендельская разведка много лет собирала всё, что касалось Королевской службы и лично Каллина. Остальное — от людей, служивших тогда на границе. Так мы узнали, что ещё до вашей официальной службы кто-то покровительствовал вам.

— Каллин. Не кто-то.

— Теперь уже знаю.

Максен продолжил:

— Позже ваше имя начинает появляться рядом с его операциями, сначала редко, потом всё чаще; затем появляются сведения, что вы уже командуете частями, формально принадлежащими армии Рейнара, но выполняющими задачи Королевской службы. Потом записи обрываются почти внезапно, а вскоре несколько людей Каллина получают приказ разыскать женщину, подходящую под ваше описание.

Мирина опустила взгляд.

— И что вы решили?

— Что ваш уход не был обычной отставкой. На этом всё.

На несколько мгновений прошлое прорвало тонкую ткань настоящего.

Перед Мириной возник не пруд и не темные сосны, а разрушенный город, дым, мальчик и Каллин, спокойный, словно решавший вопрос снабжения. Пальцы на ремне сжались сильнее. Максен заметил.

— Мирина...

Она подняла глаза.

— Не спрашивайте.

Ему хотелось спросить. Не просто из любопытства, а потому что ответ мог объяснить и Каллина, и преследование, и многое из того, что происходило сейчас. Однако желание знать ещё не давало права требовать ответ.

— Не буду.

Что-то едва заметно изменилось в её лице.

— Вы сказали, что всё это знали ещё до боя.

— Основную часть — да.

— О школе, о службе Рейнару, о связи с Королевской службой и о том, что Каллин посылал людей искать меня?

Максен кивнул.

— И всё равно доверили мне конницу.

— Да.

Мирина несколько секунд смотрела на него, словно проверяла, нет ли за этим коротким ответом чего-то ещё.

— Хотя вполне могли предположить, что Каллин попытается использовать меня против вас.

— Предполагал. И до сих пор считаю это возможным.

Она нахмурилась.

— Очень обнадёживает.

— Вы хотели честности.

— Иногда забываю, насколько она неудобна.

Максен немного помолчал.

— Я не был уверен в вас полностью, но и причин считать, что вы предадите нас, у меня не было. А всё, что видел до этого, скорее говорило об обратном.

Мирина отвела взгляд.

— Опасный способ принимать решения.

— Возможно. Но сегодня он сработал.

На этот раз она почти улыбнулась.

— Я доверяю вам там, где уже видел вас в деле. Доверяю тому, что вы не бросите людей, которых сами повели, тому, как читаете поле, и тому, что в момент опасности скорее полезете туда первой, чем станете искать оправдание. Но я не знаю, чего вы хотите от Каллина, не знаю причины вашего ухода и не знаю, существует ли что-то между вами, что однажды окажется важнее нынешних договоренностей. Было бы глупо делать вид, будто меня это не беспокоит.

Мирина посмотрела на него с легким удивлением.

— Вот теперь это звучит почти разумно.

— Очень надеялся получить более тёплую оценку.

Она затянула пояс и подняла ремень с ножнами.

Максен некоторое время молчал, затем спросил:

— А вы мне доверяете?

Мирина замерла всего на миг.

— На поле — да. Сегодня вы доказали, что способны выполнить план, даже когда он вам не нравится, и остановить людей тогда, когда победа обычно лишает командиров рассудка.

— Это звучит подозрительно похоже на мою формулировку. А вне поля?

Теперь она посмотрела на него дольше.

— Вне поля пока сложнее.

— Из-за сегодняшней речи?

— Не только.

Он ждал продолжения, но Мирина не спешила.

— Вы слишком часто оказываетесь там, где я обычно держу людей на расстоянии, — наконец произнесла она. — И почему-то не ведёте себя так, чтобы я могла легко понять, что вас нужно убрать оттуда.

Максен чуть улыбнулся.

— Звучит почти обнадёживающе.

— Не торопитесь.

Он кивнул, принимая границу без спора, и Мирина могла бы на этом закончить разговор. Наверное, следовало. Но сегодняшний день уже заставил её сказать больше, чем она собиралась, и останавливаться вдруг показалось бессмысленным.

— Есть ещё кое-что. Мне не нравится, что ваше мнение обо мне стало иметь значение.

Улыбка исчезла с лица Максена.

Он не приблизился и не попытался выяснить, что именно она вкладывает в эти слова. Просто остался стоять напротив, оставляя ей возможность передумать, сменить тему или вовсе уйти.

— Хорошо, — сказал он после паузы.

Мирина нахмурилась.

— Что именно хорошо?

— Что вы мне это сказали.

Она ожидала вопроса. Возможно, шутки. Попытки выяснить, насколько именно стало важно его мнение и почему.

Максен ничего подобного не сделал.

— И всё?

— А чего вы ждёте?

— Обычно люди в такой момент начинают требовать подробностей.

— Вы и так сегодня рассказали больше, чем собирались.

Он произнёс это просто, словно речь шла о совершенно очевидной вещи.

Мирина посмотрела на него внимательнее.

— Иногда вы ведёте себя совершенно непредсказуемо.

— Надеюсь, это не худший мой недостаток.

На её щеке темнела тонкая царапина. Максен заметил её ещё на поле, но сейчас взгляд невольно задержался на подсохшей крови у виска.

Он поднял руку, однако пальцы остановились совсем близко от её лица. Мирина заметила движение и не отстранилась.

Только тогда Максен осторожно убрал прилипшую к царапине влажную прядь волос. Прикосновение получилось почти невесомым.

— Сильно болит?

— Рёбра значительно убедительнее.

Его взгляд на мгновение изменился.

— Инри смотрела?

— Да.

— И что сказала?

— Сегодня никого не спасать.

— Разумно.

— Я тоже так сказала. Она почему-то мне не поверила.

Максен тихо рассмеялся. Рука уже опустилась, но Мирина всё ещё чувствовала на коже место, которого он коснулся.

Странное дело: она привыкла к чужим рукам в бою, к лекарям, зашивавшим раны, к людям, помогавшим снять доспех после тяжёлого дня. Простое осторожное прикосновение почему-то оказалось куда труднее перенести спокойно.

Максен смотрел на неё без привычной насмешки. Между ними оставалось всего несколько шагов, но он не пытался их сократить. Мирина это заметила. И почему-то именно его осторожность выбивала её из равновесия сильнее любой настойчивости.

Она первой отвела взгляд.

— Мне пора возвращаться.

— Конечно.

Ни попытки задержать, ни разочарования в голосе.

Мирина уже сделала несколько шагов, когда спросила:

— Вы даже не поинтересуетесь, куда?

— К Инри, скорее всего.

Она оглянулась.

— Уверены?

— Она сидит возле шатра с раскрытой книгой и уже довольно давно не переворачивает страницы. Полагаю, ждёт вас.

Мирина подозрительно прищурилась.

— Вы с ней разговаривали.

— Немного.

— Насколько немного?

Максен задумался.

— Достаточно, чтобы понять: если вы начинаете разговаривать особенно вежливо, человеку следует серьёзно задуматься о своих поступках.

Мирина закрыла глаза на мгновение.

— Я убью её.

— Она, кажется, рассчитывала примерно на такую реакцию.

— Значит, успела подготовиться.

Она всё-таки улыбнулась и пошла дальше. Через несколько шагов остановилась.

— Максен.

— Да?

Мирина повернулась вполоборота.

— В следующий раз, когда случайно застанете женщину во время купания, постарайтесь хотя бы сделать вид, что вам неловко.

Он несколько мгновений молчал.

— Мне было неловко.

— Нет.

— Настолько плохо получилось?

— Вы выглядели скорее заинтересованным.

Мирина уже собиралась отвернуться, когда Максен ответил:

— Это было трудно скрыть.

Она замерла. Всего на мгновение, потом очень медленно посмотрела на него.

На лице мелькнуло редкое замешательство, которое Мирина тут же спрятала за привычным спокойствием.

— Спокойной ночи, Максен.

— Спокойной ночи, Мирина.

На этот раз он ничего не добавил. Она постояла ещё секунду, словно ожидала продолжения, а потом ушла по тропе к лагерю.

Максен остался у воды. Последняя светлая полоса исчезла с поверхности пруда, и там постепенно проступили первые отражения звёзд.

Он пришёл сюда, собираясь разобраться, можно ли доверять Мирине после всего, что узнал о её прошлом и сегодняшнем плане. Ещё недавно этот вопрос казался вполне разумным.

Теперь он звучал слишком просто. Максен знал, что она многое скрывает. Знал, что Мирина способна принять решение за других, если сочтёт это необходимым, и сегодня сам оказался среди тех, кому она не рассказала всего. Она тоже знала, что он собирал сведения о её прошлом и позволил себе рассказать другим то, чем она не собиралась делиться.

Ошибок хватало с обеих сторон, но, вспоминая сегодняшний бой, Максен прежде всего снова почувствовал тот короткий удар тревоги, когда понял, что Мирины нет среди всадников Лара. А потом — облегчение, когда она всё-таки появилась.

Разбираться, что именно это значит, сегодня он не собирался. Ему было достаточно знать, что она вернулась.

Глава 10 Цена пророчества

Инри тоже на пир не вернулась.

После этого безумного дня, в котором каким-то непостижимым образом успели уместиться ночная дорога по горному карнизу, несколько часов сражения, магия, страх, победа и слишком многое из того, о чём хотелось подумать в тишине, возвращаться к длинным столам, жару костров, вину, песням и людям, старательно доказывавшим собственное счастье громкостью голоса, ей совершенно не хотелось. Всё это казалось продолжением битвы, только теперь оружием служили кубки, а отступать следовало значительно осторожнее.

Немного посидев возле своего шатра с раскрытой книгой и убедившись, что очередной солдат Максена не появится с предложением немедленно выпить за героизм, Инри накинула плащ и ушла к дальнему краю лагеря.

Место она приметила ещё днём, когда возвращалась от лекарей. За последними рядами палаток вытоптанная земля постепенно снова становилась травой и мягко спускалась к низине. Там рос огромный дуб, настолько старый, что нижние ветви клонились почти к земле, а могучие корни поднимали вокруг ствола камни, словно за прошедшие столетия дерево успело забыть, что вообще должно считаться с человеческими постройками.

Рядом сохранился кусок древней стены — несколько рядов потемневшей кладки, давно потерявшей крышу, продолжение и даже память о том, частью какого строения когда-то была. Мох заполнил трещины, корни раздвинули часть камней, однако один участок всё ещё держался с упрямством, которое Инри невольно уважала: люди несколько раз успели переделить эти земли, государства — поспорить о границах, а стена по-прежнему стояла, не проявляя ни малейшего интереса к человеческим притязаниям.

Инри устроилась под дубом, прислонилась спиной к широкому стволу и некоторое время просто слушала, как лагерь отдаляется.

Отсюда пир превращался в рассеянный гул, в котором уже нельзя было разобрать отдельных слов. Временами над шатрами поднимался чей-нибудь особенно счастливый крик, звенела посуда, кто-то снова принимался петь, однако ночь принимала эти звуки без особого внимания, растворяя их в шелесте тяжёлой листвы и редких порывах ветра, приносивших от реки прохладу и запах влажной травы.

Инри прикрыла глаза.

Тишины хватило примерно на пять минут.

— Если целью было исчезнуть так, чтобы вас никто не нашёл, вы выбрали для этого удивительно заметное дерево.

Она открыла глаза.

Цицеро стоял у разрушенной стены, положив ладонь на верхний камень. Затем, словно заранее решив, что приглашения ждать бессмысленно, опёрся плечом о кладку и скрестил руки на груди. Чёрная одежда почти сливалась с темнотой, только лицо оставалось светлым, а серые глаза время от времени ловили отблеск далёких костров.

— Я и не скрывалась. Просто искала место, где никто не пытается доказать радость количеством выпитого и громкостью песни.