Третья линия

Глава 3 Цена свободы

Сознание возвращалось неторопливо, словно тело, прежде чем пустить в себя память, хотело удостовериться в ее необходимости. Первым, что ощутила Мирина, было железо. Холодное кольцо плотно охватывало запястье, а короткая цепь отзывалась негромким звоном на каждое движение; только потом пришли тупая боль в затылке, сырость камня под щекой и металлический привкус крови во рту. Нижние Рвы, узкий тупик, серый дым и удар сзади вернулись последними, потому что железо ее тело помнило гораздо дольше, чем вчерашнюю ночь. На несколько мгновений Мирина снова оказалась в гладиаторской школе, где песок учебного двора обжигал босые ступни, а она сама была слишком худой для тяжелого меча и слишком упрямой, чтобы признать это обстоятельство существенным. Запястья тогда были стерты тренировочными кандалами, напротив стоял мужчина вдвое тяжелее нее, а наставник, укрывшийся от полуденного зноя под навесом, наблюдал с тем равнодушием, которым взрослые иногда особенно успешно доводят детей до бешенства. Она рванула цепь, пытаясь высвободить руку, и услышала только короткое:

— Еще.

Вторая попытка содрала кожу до крови, однако железо осталось железом, и наставник наконец произнес фразу, которую Мирина впоследствии помнила значительно лучше его имени:

— Ты воюешь с железом, а железу все равно, насколько сильно ты его ненавидишь. Если собираешься победить, сначала перестань требовать от мира, чтобы он подчинился твоей ярости.

Тогда она не поняла последней части сказанного, зато перестала тянуть. Почувствовала длину цепи, ее вес, движение руки противника, дождалась, когда он потянет первым, и вместо отступления шагнула навстречу; железо обернулось вокруг его запястья, короткий рывок выбил равновесие, и через мгновение взрослый мужчина лежал на песке. Наставник впервые посмотрел на нее без презрения.

— Вот теперь ты думаешь.

Мирина открыла глаза. Над ней темнел низкий каменный свод, руки были скованы впереди, ножные кандалы соединяла еще одна цепь, а оружие, плащ и сапоги исчезли вместе с большей частью ее терпения. Она медленно села, переждала головокружение и лишь тогда вспомнила самое важное.

— Инри...

— Здесь, — отозвалась та прежде, чем Мирина успела закончить.

Инри сидела у противоположной стены; короткие золотистые волосы растрепались, возле виска запеклась кровь, запястья тоже были закованы, однако большие голубые глаза оставались ясными, и уже одно это позволило Мирине сделать первый нормальный вдох. Она придвинулась настолько, насколько позволяла цепь, и, не обращая внимания на усталое выражение подруги, принялась ее осматривать.

— Посмотри на меня и постарайся несколько секунд не доказывать, что прекрасно себя чувствуешь. Тебя тошнит, голова кружится, перед глазами двоится?

— Пока только раздражает женщина, которая задает сразу три вопроса и явно собирается сама решить, какие ответы считать правильными.

— Значит, речь не пострадала. Уже хорошо.

Инри терпеливо позволила проверить зрачки, после чего мягко поймала Мирину за пальцы.

— Мири, я жива. Если положение изменится, обещаю сообщить первой.

Мирина еще мгновение всматривалась в ее лицо и только потом отступила.

— Пока согласна считать тебя живой, хотя окончательное решение оставлю за собой.

— Не представляю, как мне повезло с такой щедрой подругой.

Убедившись, что угрозы нет, Мирина занялась подвалом. Сырой камень, тяжелая дверь, обитая железом, узкая щель под потолком, слишком высокая даже для нее; за стенами время от времени слышались шаги, а где-то наверху жил обычной жизнью город, глухо шумевший над людьми, которым очень хотелось из него выбраться.

— Давно очнулась? — спросила Мирина, проверяя замок на кандалах.

— Не знаю, но раньше тебя. Они несколько раз заходили, осматривали нас и разговаривали так, словно мы мебель, которую надо доставить без царапин. За меня, кажется, обещали заплатить отдельно, а тебе просили не портить в лицо.

Мирина покрутила браслет. Железо было новым, замок с двойным язычком, работа хорошая и явно не та, которую используют для случайного буйного пьяницы.

— Очень заботливые люди, начинаю чувствовать себя ценной.

— Ты понимаешь, кто они?

— Пока понимаю, кем они не являются, а иногда этого достаточно. Нас не схватили случайно: они знали о твоей магии, подготовили дым, знали, как быстро тебя обезвредить, а меня могли убить в переулке, но предпочли дважды оглушить. Эти кандалы явно не предназначены для случайного узника, которого намереваются продать на ближайшем рынке.

Инри нахмурилась.

— Значит, мы нужны живыми.

— Пока да, и слово «пока» мне здесь нравится меньше всего.

— Для продажи?

Мирина оперлась плечом о стену.

— Продажа может быть частью дела, но обычному работорговцу все равно, кого украсть, лишь бы человек стоил денег. Эти выбирали заранее. Ты — дочь главы магов Элиона; вчера вечером мы сидели за одним столом с полководцем венделов и его ближайшим советником, а через несколько часов исчезли. Для шантажа, провокации или политического скандала начало почти образцовое.

— А ты?

Мирина слегка улыбнулась.

— Со мной им придется разбираться самостоятельно. Это несколько менее удобно, но зато будет интересно посмотреть, что именно они придумали.

За дверью послышались шаги, а затем сквозь дерево донеслись два слова — «площадь» и «полдень». Мирина повернула голову к Инри.

— Похоже, скоро узнаем, насколько нас высоко оценили.

* * *

Их вывели, когда солнце стояло почти в зените. После подвала свет резал глаза, и Инри инстинктивно отвернулась; Мирина без раздумий сместилась так, чтобы заслонить ее от прямых лучей. Охранник раздраженно подтолкнул Мирину в спину, однако, встретившись с ее взглядом, почему-то решил не повторять.

— Ты когда-нибудь перестанешь провоцировать людей, которые вооружены и численно нас превосходят? — тихо спросила Инри.

— Конечно. Как только они перестанут давать мне для этого столь убедительные поводы.

Во дворе ждала крытая повозка, где уже сидели седой старик, двое мужчин в железных ошейниках и женщина, прижимавшая к себе маленькую девочку. Никто не разговаривал, а ребенок долго смотрел на Мирину темными серьезными глазами, пока та первой не отвела взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, куда их везут. Рынок встретил их тем же шумом, который сопровождал любой большой город в полдень: торговцы спорили о цене тканей, пахло пряностями и теплым хлебом, звенели монеты, у прилавка с фруктами ругались две женщины, а за рядами обычного товара возвышался деревянный помост, возле которого собиралась другая, более внимательная толпа. Мирина остановилась. Города менялись, языки менялись, боги носили разные имена, однако торговля людьми всегда была устроена по одному принципу: стоило человеку подняться на несколько деревянных ступеней, как все, чем он был прежде, переставало иметь значение, а оставались только возраст, зубы, мышцы, кожа, здоровье и цена. Когда-то на таком же помосте стояла она сама. Инри легко коснулась ее руки. Не утешая и не спрашивая — просто напоминая, что настоящее существует и находится рядом. Мирина медленно кивнула ей.

Их вывели последними. Торговец выглядел ухоженным, хорошо одетым и носил на пальцах столько колец, будто рассчитывал убедить покупателей в собственной респектабельности одним количеством драгоценных камней. Он начал с Инри, перечисляя ее достоинства с деловитостью человека, давно разучившегося видеть разницу между лошадью, тканью и живым существом, а потом взял ее за подбородок и повернул лицо к свету. Мирина шагнула вперед. Цепь натянулась, охранник ударил ее под ребра; воздух вышел из легких, но она удержалась на ногах и, медленно выпрямившись, посмотрела ему в лицо.

— Если ты еще раз к ней прикоснешься, я оторву тебе руку, и клянусь, цепи лишь сделают этот процесс интереснее.

— Мири, — тихо сказала Инри.

Только одно слово, без приказа и просьбы и Мирина отступила. Когда очередь дошла до нее, торговец осмотрел руки, плечи, старые шрамы, заметил мышцы человека, привыкшего к оружию, и объявил толпе, что товар, вероятно, обучен. Кто-то потребовал показать лицо, и охранник, которого Мирина уже успела предупредить, схватил ее за волосы. На этот раз ей пришлось всерьез удерживать себя. Не из-за боли, значительно хуже оказалось давно забытое ощущение чужого права распоряжаться ее телом, поворачивать голову, рассматривать шрамы, обсуждать мышцы и решать, сколько стоит женщина, которой почему-то не полагается иметь собственного мнения о сделке. Мирина знала, что могла убить его даже в цепях, но рядом стояла Инри, поэтому она осталась неподвижной.

— Эта будет дорогой, — объявил торговец, явно довольный произведенным впечатлением. — Здоровая, сильная, возможно, обучена обращению с оружием...

— Возможно?

Голос Мирина узнала сразу. Люди вокруг начали расступаться. Максен шел к помосту без парадных доспехов и алого плаща, запыленный после дороги, с мечом на боку; Цицеро двигался рядом, и по выражению обоих мужчин было ясно, что покупать они никого не собираются. Максен подошел к помосту и несколько мгновений молчал, пристально глядя на кандалы, синяк на виске Инри и руку охранника, которая все еще удерживала Мирину за волосы. Когда он наконец заговорил, голос был негромким.

— Убери руку, пока у тебя еще есть возможность сделать это самостоятельно.

Торговец попытался улыбнуться.

— Господин, если вас заинтересовал товар, мы могли бы...

Максен медленно обнажил меч.

— Кажется, я сформулировал недостаточно ясно. Убери от нее руку.

Охранник отпустил Мирину. Пока все внимание было приковано к Максену, Цицеро смотрел не на помост, а на площадь: отмечал выходы, людей под навесами, стрелка с арбалетом и тех, кто слишком пристально наблюдал за происходящим. Мирина проследила за его взглядом и впервые подумала, что человек со шрамом ей нравится значительно больше, когда занят полезным делом.

— Продажа законна, — пробормотал торговец.

— Уже нет, — спокойно ответил Цицеро.

Стрелок поднял арбалет, но Цицеро оказался быстрее. После первого выстрела рынок перестал быть рынком. Максен прорвался к помосту, и Мирина почти сразу заметила разницу между вчерашним поединком и настоящим боем. В «Сломанном весле» он позволял себе удовольствие, проверял противника, ловил ритм; теперь не было ни красивых движений, ни желания произвести впечатление — только скорость, точность и привычка заканчивать схватку прежде, чем противник успеет понять собственную ошибку. Цицеро действовал еще холоднее, выбирая не ближайшего врага, а самого опасного. Мирина ждать освобождения не собиралась. Один из охранников подошел слишком близко, решив, что связанные руки делают ее безопасной, и это было последней ошибкой, которую он совершил сегодня. Мирина позволила ему ухватить себя за плечо, пропустила цепь между ладонями, шагнула навстречу и использовала его собственный рывок; железо обвилось вокруг запястья, человек потерял равновесие, а ее колено закончило спор. Когда-то наставник научил ее не воевать с железом, теперь железо работало на нее. Выпавший нож подняла Инри.

— Дай руки, — сказала она, уже возясь с замком. — И постарайся хотя бы минуту никого не убивать.

— Ничего не обещаю.

Через несколько мгновений один браслет открылся. Охранник рванулся к Инри, но Максен перехватил его; почти одновременно Цицеро подхватил чужой меч и бросил Инри.

— Умеете пользоваться?

Она поймала оружие обеими руками и коротко проверила баланс.

— Достаточно хорошо, чтобы вы не тратили время на спасение.

Цицеро посмотрел на нее всего мгновение.

— Именно это я и хотел услышать.

Он не стал заслонять ее собой. Мирина заметила это даже в драке. Когда все закончилось, площадь опустела наполовину, освобожденные пленники сбились у повозок, а солдаты Максена обыскивали тех, кто остался жив. Мирина, сидя на краю помоста, пыталась открыть второй браслет и уже начинала подозревать, что замок создан человеком, лично ненавидевшим свободу, когда рядом появился Максен.

— Позвольте помочь. Вы уже доказали всем присутствующим, что способны справиться самостоятельно.

Мирина даже не подняла головы.

— Если я позволю вам снять с меня цепь, вы решите, что спасли меня дважды за два дня, а ваше самолюбие и без того выглядит вполне здоровым.

— Значит, дело исключительно в заботе обо мне?

— Разумеется.

Он протянул руку к замку.

— Я сказала: сама.

Максен на мгновение задержал взгляд на ее лице. Ни приказа, ни жалости в его выражении не было, и именно поэтому Мирине не пришлось повторять.

— Хорошо, — сказал он и убрал руку. — Но если через четверть часа вы все еще будете спорить с замком, я оставляю за собой право наслаждаться зрелищем.

— Через четверть часа от замка ничего не останется.

— Вот поэтому я и не сомневаюсь.

Замок поддался с третьей попытки.

* * *

До военного лагеря в тот день не добрались: освобожденные пленники были слишком измучены, несколько человек нуждались в лекаре, поэтому стоянку разбили в ложбине, защищенной от ночного ветра низкими холмами. С запада тянуло прохладой, в сухой траве стрекотали поздние насекомые, над темным краем земли поднимались звезды, а костры, рассыпанные по стоянке, казались маленькими островами тепла среди огромной ночи. Инри осмотрел лекарь и заявил, что, кроме ушиба, причин для тревоги нет. Мирина заставила его подтвердить это дважды и лишь после второго раза решила, что человек, вероятно, действительно понимает собственную профессию. К ночи Инри уснула.

Мирина сидела у костра, завернувшись в чужой плащ, и время от времени касалась лежавшего рядом меча. Его нашли среди вещей работорговцев и вернули, и одно присутствие знакомой рукояти делало мир немного более правильным. Она долго смотрела в огонь, пока перестала видеть этот костер. Когда-то пламя означало дом.

Волки ставили шатры широким кругом, оставляя середину детям, собакам и кострам; зимой снег вокруг огня становился золотым, летом над углями сушили мясо и горькие травы, женщины спорили о запасах, мужчины чинили оружие, а старый резчик выстругивал из дерева маленьких зверей, которых дети потом неизменно теряли в траве. Мирина помнила запах мокрых волчьих шкур, холодные рассветы, лошадиное дыхание в морозном воздухе и то абсолютное детское убеждение, что мир устроен именно так и, следовательно, всегда таким останется. В ночь, когда пришли люди Каллина, первым тоже был запах дыма. Она проснулась от крика лошадей и выбралась из шатра босиком, не сразу осознав, почему горит дальний край стоянки и откуда среди Волков взялись чужие всадники. Нападавшие не носили никаких опознавательных знаков, но действовали слишком слаженно, чтобы быть обычными разбойниками. Лишь позже Мирина узнает, кому они служили. Тогда имя Каллина ничего для нее не значило, она видела только, как умирают свои.

Один из воинов толкнул ее к лесу, велев бежать, однако ей уже хватало лет, чтобы понимать смерть, и еще не хватало, чтобы принимать единственно разумные решения. Мирина искала знакомые лица до тех пор, пока не увидела у перевернутой повозки старого резчика, рядом с которым в снегу лежал недоделанный деревянный волк. Она подняла фигурку, кто-то схватил ее сзади, зажал рот, и от чужой руки пахло кожей, железом и потом.

— Эту живой.

Другой мужчина ответил:

— Каллин велел проверить всех.

Имя осталось в памяти именно так, без лица, среди дыма и чужих пальцев. Мирина укусила державшего ее человека, получила удар и упала в снег, а подняв голову, увидела нескольких уцелевших Волков, согнанных к горящим шатрам. Один из нападавших поднял меч. Дальнейшее память никогда не возвращала целиком. Остались только кровь на снегу, ярость, слишком огромная для детского тела, ветер, внезапно ударивший в стоянку, и гром над ясным небом. Пламя пригнулось к земле, лошади обезумели, оружие вырывало из рук, люди падали, а кто-то кричал имя бога, которого Мирина знала только из старых сказаний.

Водан.

Когда все закончилось, людей Каллина не осталось. Мирина стояла босая среди мертвых тел, с деревянным волком в руке, и не помнила, как их убила. Она спасла своих. На несколько мгновений ей показалось, что этого достаточно. Потом женщина, знавшая ее с младенчества, отступила, когда Мирина подошла ближе. Старый охотник отвел взгляд, один из мальчиков спрятался за взрослого, а остальные смотрели на нее так, как прежде смотрели в темноту за границей костров. Нет, никто не назвал ее чудовищем, это было бы даже проще, уцелевшие лишь начали обращаться с ней слишком осторожно: разговоры стихали, детей старались не оставлять рядом, прикосновения стали редкими и бережными. Она спасла Волков и перестала быть одной из них. Позже появились торговцы. Никто не объявил, что продает Мирину, просто однажды кто-то заплатил за нее. Много лет она пыталась убедить себя, что это была случайность.

Ее привезли в гладиаторскую школу еще ребенком, там мало кто интересовался ее происхождением. Ценились другие качества: скорость, сила, умение терпеть боль, быстро учиться и восстанавливаться после неудач. Мирина научилась. Гораздо позже, уже имея доступ к книгам школы, она увидела старые счета и поняла, что содержание, наставники, оружие и лекари были оплачены на несколько лет вперед. Под записью стояло имя — Каллин, человек, чьи люди уничтожили Волков, заплатил за то, чтобы уцелевшая девочка стала профессиональным убийцей. Зачем? Мирина не знала до сих пор. Полено треснуло, выбросив в воздух искры.

— Мирина.

Она подняла голову, по другую сторону костра стоял Максен. Прошлому потребовалось несколько мгновений, чтобы отступить; постепенно вернулись темная ложбина, часовые, спящая неподалеку Инри, чужой плащ на плечах и собственные руки со старыми шрамами. Максен чуть кивнул на свободное место.

— Можно я сяду, или сегодняшняя квота на мое вмешательство в вашу жизнь уже исчерпана?

Мирина посмотрела на него поверх огня.

— Вы уже стоите возле моего костра, поэтому вопрос задан с некоторым опозданием, но сам факт, что вы его задали, можно считать прогрессом.

— Значит, учусь.

— Медленно, но надежда есть.

Он сел напротив, оставив между ними костер и достаточно пространства, чтобы Мирина не чувствовала ни вторжения, ни необходимости отодвигаться. Она заметила это машинально и тут же рассердилась на себя за то, что вообще стала замечать подобные вещи. Максен посмотрел туда, где спала Инри.

— Лекарь сказал, что с ней все в порядке, но, поскольку вы заставили его повторить это дважды, я начинаю подозревать, что первого заключения оказалось недостаточно.

— Вам он сказал один раз?

— Один. Почему-то мне хватило.

— Недостаток воображения.

— Или доверие человеку, который учился лечить дольше, чем я.

— Вот видите, еще хуже.

Максен тихо рассмеялся, но не спросил, о чем она думала прежде, чем он подошел. Мирина неожиданно оценила эту сдержанность и, чтобы не задерживаться на неприятной мысли, первой перевела разговор.

— Вы нашли нас довольно быстро.

Улыбка исчезла с его лица.

— Недостаточно быстро.

— Мы обе живы, значит, достаточно. Я бы не советовала искать трагедию там, где она не успела состояться.

Максен несколько мгновений смотрел на пламя, прежде чем ответить:

— Когда мы нашли тот переулок, вас там уже не было, однако кровь осталась. Цицеро сообщил, что ее немного, а я почему-то не нашел это обстоятельство особенно утешительным.

— Она была моя, если вам станет спокойнее.

— Не стало.

Мирина склонила голову.

— Почему вы выглядите так, будто произошедшее нанесло личное оскорбление именно вам?

— Потому что вас похитили в моей столице через несколько часов после того, как вы сидели со мной за одним столом. Можно сколько угодно говорить о государственной ответственности, но мне не по душе, когда с моих улиц забирают людей и продают их, особенно когда я знаю этих людей.

— «Уже знаете» — довольно смелое утверждение после одного ужина и поединка.

— Я не сказал, что знаю хорошо.

— Вот теперь звучит разумнее. А я уже начала опасаться, что вы просто благородный человек.

— Это было бы непростительно.

— Почти.

Максен снова посмотрел на огонь, и Мирина заметила, как переменилось его лицо.

— На рынке тот человек держал вас за волосы.

Внутри мгновенно поднялось напряжение.

— У вас действительно слишком хорошая память.

— Вы могли его убить даже в цепях. Я видел, как вы использовали их через минуту, поэтому не сомневаюсь. Но не убили.

— Рядом была Инри.

Он не торопился отвечать.

— То есть вы знали, что если сорветесь, первым последствием может стать удар по ней.

— Не делайте из этого красивых выводов, Максен. Люди обожают объяснять чужие поступки так, чтобы потом ими было удобно восхищаться.

— Тогда объясните сами.

Мирина посмотрела на него почти с удивлением.

— Вы всегда так легко предлагаете человеку рассказать то, что он, возможно, несколько лет старательно учился не вспоминать?

Вопрос заставил его остановиться. Максен несколько секунд смотрел ей в глаза, затем медленно покачал головой.

— Нет. И, пожалуй, сейчас это прозвучало хуже, чем я хотел. Если не хотите говорить, то не говорите; я спросил, а не потребовал.

Она ожидала второго вопроса, осторожного сочувствия или хотя бы того специального выражения лица, с которым люди обычно готовятся проявить понимание. Ничего не последовало.

— Вы странный человек, — сказала Мирина.

— После вчерашнего поединка я готов принять это почти за комплимент.

— Не торопитесь обольщаться. До комплимента еще далеко.

— Тогда подожду.

Некоторое время они сидели молча, слушая потрескивание веток и ночной ветер в траве.

Максен первым нарушил тишину:

— Вам не нужно меня благодарить за рынок.

— Вот это облегчение. Я как раз пыталась придумать, как пережить подобное унижение.

— Я серьезно. Не хочу, чтобы вы решили, будто после сегодняшнего чем-то мне обязаны — расположением, доверием или хотя бы хорошим отношением.

Мирина посмотрела внимательнее.

— Почему вам настолько важно, чтобы я этого не решила?

— Потому что я пришел бы за вами снова, даже если бы заранее знал, что после освобождения вы будете спорить со мной у каждого костра.

Она чуть прищурилась.

— Не говорите того, чего не можете обещать.

— Я и не обещаю.

— Тогда что именно вы сейчас делаете?

Максен улыбнулся едва заметно.

— Сообщаю о неприятной особенности своего характера.

Мирина не удержалась от усмешки.

— Появляться там, где вас не ждут?

— Вчера вы занесли меч над моим горлом, а сегодня спорите со мной, хотя я освободил вас из рабства. Думаю, ожидание приглашения уже было бы излишней осторожностью.

— Я не просила меня освобождать, я почти справилась сама.

— Разумеется, думаю, еще несколько минут, и весь рынок пришлось бы перестраивать.

Она улыбнулась, однако улыбка быстро исчезла. Максен это заметил.

— Не шутите о рынке, если вам неприятно.

— Я не шутила о нем.

— Нет, вы шутите обо всем, что было после, и, насколько я успел заметить, чем меньше вам смешно, тем лучше становятся шутки.

Мирина медленно повернула голову.

— И к чему этот замечательный анализ?

— Ни к чему, просто хочу понять, почему.

Она могла ответить привычной колкостью, но огонь перед глазами слишком легко превращался в другой — тот, среди которого кричали Волки, поэтому ответ получился честнее, чем ей хотелось.

— Потому что иначе придется признать, что мне было страшно.

Максен не изменился в лице и, что оказалось важнее, не потянулся к ней через огонь.