Третья линия

— Вы ведь тоже не рассказали нам всего.

— Я не требую, чтобы вы жили в моем лагере месяц, пока я разбираю ваше детство.

— Технически вас никто здесь не удерживает.

Мирина замолчала. Цицеро выдержал ее взгляд некоторое время, но в конце концов все-таки пояснил:

— Ворота открыты. Часовым не приказано применять силу. Оружие осталось при вас. Лошадь, насколько вижу, тоже никто не отобрал.

— Обязательно объясните это Максену. Сегодня утром он довольно выразительно сообщил, что ближайший месяц мы отсюда не уйдем.

— Я присутствовал при разговоре.

— Разумеется. Где еще вам быть, когда люди говорят вещи, которые потом можно использовать против них?

Она уже собиралась уйти, когда за рядами палаток раздался крик. Следом вспыхнул огонь. У коновязи взвилась на дыбы лошадь, соседняя рванула привязь, кто-то заорал, требуя воды. Мирина и Цицеро почти одновременно повернулись на шум. Кто-то опрокинул жаровню в сухую траву. Пламя пошло быстро, подхваченное ветром, а испуганные кони начали биться так, что несколько мужчин едва успели отскочить. Один молодой солдат удерживал повод обеими руками и уже почти висел на нем, другой оказался зажат между огнем и двумя обезумевшими животными.

Инри была ближе всех. Она бросила посох на землю и подняла руки. Пламя пригнулось. Со стороны это выглядело почти странно: ветер по-прежнему дергал полотнища, дым уходил в сторону, но сам огонь словно на несколько мгновений перестал подчиняться воздуху. Вместо того чтобы ползти к коновязи, он вытянулся узкой полосой вдоль земли и ушел в противоположную сторону. Почти одновременно изменился воздух вокруг лошадей. Мирина почувствовала это даже на расстоянии — будто пространство стало тяжелее и плотнее. Кони продолжали хрипеть, у одного на морде выступила пена, но рваться перестали. Несколько человек успели вытащить солдата из опасного места и затоптать остатки огня. Все заняло считаные мгновения. После этого лагерь вдруг стал непривычно тихим. Инри медленно опустила руки. Мирина подошла первой.

— Очень скромно. Особенно понравилась часть, где половина лагеря забыла, что людям полагается дышать.

Инри нагнулась за посохом.

— Горели лошади, и человек оказался между ними и огнем. Я решила не выяснять сначала, насколько незаметно можно его спасти.

— Поэтому я и не критикую.

Инри выпрямилась.

— Ты только что именно это и сделала.

— Я восхищаюсь с неодобрением. Это совсем другое чувство. Даже, я бы сказала, более теплое.

Рядом кто-то из солдат не выдержал и хмыкнул. Следом засмеялся еще один, потом напряжение наконец треснуло и вокруг снова задвигались люди.

Инри вздохнула.

— Иногда ты совершенно невыносима.

— Слово «иногда» показывает, насколько ты ко мне великодушна.

Мирина взяла ее под локоть и увела прежде, чем спасение лошадей превратилось в удобный повод для знакомства с магом.

У их шатра Инри остановилась.

— Они видели.

Мирина оглянулась.Лагерь уже возвращался к прежнему ритму. Кто-то таскал воду к почерневшей траве, конюхи проверяли ремни, несколько солдат слишком старательно занимались своими делами, продолжая коситься в их сторону.

Лагерь уже возвращался к прежнему ритму. Кто-то таскал воду к почерневшей траве, конюхи проверяли ремни, несколько солдат слишком старательно занимались своими делами, продолжая коситься в их сторону.

— В армии Максена наверняка видели магов и раньше. Командиры, которые принципиально обходятся без них, обычно недолго остаются командирами.

— Я говорю не об этом.

Мирина вернула внимание к ее лицу. Инри тревожило не само применение магии. Ее беспокоило, что именно люди могли увидеть. Отец Инри вполне мог жить в Элионе, окруженный учениками, советниками и людьми, готовыми записывать каждое его замечание как откровение. Вместо этого он предпочел каменный дом в горах, старую башню над ущельем и библиотеку, занимавшую едва ли не больше места, чем все остальные комнаты.

Для Инри такая жизнь долго была единственной нормой. Отец научил ее читать раньше, чем правильно держать боевой посох. Он считал, что незнание опаснее силы, особенно когда сила уже находится в твоих руках. В доме почти не существовало книг, к которым дочери был запрещен доступ. Почти. За тяжелой железной дверью стояли те, до которых она добралась в тринадцать лет.

Отец нашел ее на полу среди трех раскрытых фолиантов. Первый был старше самого Элиона, второй рассказывал о культах, исчезнувших задолго до нынешних королевств, третий описывал способы связывать магию с живой плотью, от которых даже взрослым ученикам становилось не по себе. Инри позже рассказывала, что больше всего испугалась вовсе не наказания, а того, как долго отец ничего не говорил.

Потом он сел рядом.

— Ты понимаешь, почему дверь была заперта?

Тринадцатилетняя Инри ответила, что книги опасны. Отец покачал головой.

— Книга редко опасна сама по себе. Опасен человек, который получает ответ раньше, чем понял вопрос.

Книгу он у нее не отобрал, зато с этого дня началось настоящее обучение. Старые формы магии, исчезнувшие культы, природа связи богов со смертными, способы заключить силу в предмет или человеческое тело. Иногда отец заставлял ее неделями переписывать один и тот же текст. Иногда прекращал занятия на месяцы, заметив, что любопытство начинает обгонять осторожность. Так Инри выросла в странном сочетании свободы и почти полной изоляции. Она могла спорить о магии с людьми, которых при дворах называли великими, и при этом совершенно не знала, что делать на обычном празднике среди сотен незнакомцев. Читала тексты, к которым другим разрешали прикасаться только в присутствии наставников, зато радовалась городскому рынку с искренностью человека, для которого толпа, торговцы и бесполезные безделушки были почти экзотикой. Поэтому сведения о ней действительно не должны были находиться слишком легко.

— Отец почти никому обо мне не говорил, — произнесла Инри. — Даже в Элионе многие знали только, что у него есть дочь. Если они за ночь поняли, кто я, значит, искали очень целенаправленно.

— Я как раз только что выясняла, насколько целенаправленно.

— И?

Мирина прислонилась плечом к стойке шатра.

— Цицеро утверждает, что все началось после таверны. Когда мы отказались от сопровождения, он отправил за нами человека.

Инри подняла брови.

— Разумеется.

— Мне нравится, что ты даже не удивлена.

— Я видела Цицеро.

— Справедливо.

Мирина пересказала разговор коротко: слежка, Нижние Рвы, исчезновение, постоялый двор, старые военные донесения. Когда дошла до Элиона, выражение лица Инри стало серьезнее.

— Значит, вчера они знали тебя, но еще не знали меня.

— Именно. Максен получил сведения о тебе только сегодня утром, перед тем как решил осчастливить нас месяцем собственной заботы.

Инри немного помолчала.

— По крайней мере, последовательность теперь понятна.

— Мне тоже стало гораздо спокойнее. Оказывается, они не всеведущие, а просто крайне назойливые.

— Цицеро сказал, откуда получил сведения об Элионе?

— Конечно нет. Иначе нам пришлось бы признать, что он способен закончить разговор без тайны, а это разрушит всю его личность.

Уголки губ Инри дрогнули.

— Ты ему не веришь?

— Я пока никому из них не верю настолько, чтобы позволить спокойно копаться в моем прошлом.

— Максену тоже?

В памяти сразу возник вчерашний вечер: огонь, темнота за пределами лагеря и мужчина по другую сторону костра, который услышал ее отказ говорить и действительно остановился. Вот это раздражало особенно. С Цицеро было просто. Он выглядел подозрительно, говорил подозрительно и совершенно не стеснялся подтверждать худшие ожидания. Максен периодически делал что-нибудь человеческое, это было гораздо менее удобно.

— Максену особенно.

Инри чуть нахмурилась.

— Почему?

— Потому что Цицеро честно демонстрирует все причины ему не доверять. С ним легко.

— А Максен?

Мирина вздохнула.

— Иногда он ведет себя так, что я почти верю ему.

Инри посмотрела на нее с выражением, которое Мирина знала слишком хорошо.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— Вот именно. Ты умеешь делать это возмутительно выразительно.

— Семейный талант.

Мирина уже набрала воздух для ответа, но взгляд скользнул мимо Инри, к дороге.

В лагерь въезжал всадник. Темный дорожный плащ покрылся серой пылью, конь шел тяжело, у горла мужчины поблескивала небольшая серебряная застежка. Мирина узнала знак раньше, чем разглядела лицо.

Улыбка исчезла сама.

— Вот этого мне сегодня как раз не хватало.

Инри проследила за ее взглядом.

— Ты его знаешь?

— Самого — нет.

Всадник спешился возле ближайшего поста и спросил, где найти Максена. Мирина подошла раньше, чем солдат успел ответить. Мужчина повернулся и, когда увидел ее, на его лице промелькнуло короткое узнавание. Он почти сразу взял себя в руки, но Мирина всю жизнь прожила среди людей, для которых одна лишняя пауза могла стоить очень дорого.

— Значит, не ошиблись, — сказала она.

— Госпожа Мирина.

Она слегка приподняла бровь.

— Мое имя сегодня пользуется удивительной популярностью. Скоро придется брать плату за употребление.

Вестник не улыбнулся.

— У меня письмо для господина Максена.

— Это я поняла. Меня гораздо больше интересует, от кого.

Его глаза на миг ушли в сторону.

— Вы знаете.

Конечно. Серебряная застежка была маленькой, неприметной и совершенно обычной для человека, который не знал, куда смотреть. Мирина знала. Когда-то такие же знаки она видела на печатях, сумках, плащах и приказах, после появления которых кто-нибудь неизменно отправлялся в дорогу, менял сторону или погибал. Пальцы сами легли на рукоять меча.

Каллин.

Когда-то это имя означало приказ, потом работу, еще позже — погоню. Между этими значениями лежало несколько лет, которые Мирина предпочитала не вспоминать слишком часто.

После гладиаторской школы были арены, война, и только гораздо позже она узнала, кто годами оплачивал ее содержание и обучение. Старые книги сохранили счета лучше, чем люди хранят воспоминания. Когда Мирина впервые пришла к Каллину с вопросом, он даже не попытался солгать.

— Я удачно вложил деньги, — сказал он, рассматривая ее так, словно речь действительно шла о покупке.

Она тогда едва его не убила. Иногда Мирина думала, что стоило хотя бы попробовать серьезнее, вместо этого она осталась.

Каллин служил Рейнару, королю Ардена, и обладал редким талантом замечать полезные качества людей задолго до того, как они сами понимали, что эти качества можно кому-то продать и находил им применение. Мирина была молодой, злой и слишком привыкшей к мысли, что любое место в мире приходится вырывать зубами.

Армия дала ей все. Сначала под ее началом оказалось несколько человек. Потом несколько десятков, позже — сотни. Ее отправляли туда, где обычная армия вязла на месяцы, и туда, где королевские знамена вообще не должны были официально появляться. Она была хороша, возможно, именно это и стало главной проблемой.

Люди шли за Мириной, потому что знали: она не отправит их туда, куда не пойдет сама. Враги быстро привыкли к тому, что второго шанса рядом с ней лучше не ждать. Рейнар награждал, Каллин приносил следующий приказ, и постепенно девушка, ненавидевшая мир за то, что когда-то из нее сделали оружие, начала оценивать себя по тому, насколько хорошо способна этим оружием быть. Она называла это службой. Каллин называл природой. Долгое время разница казалась ей слишком отвлеченной, чтобы иметь значение, а потом они взяли тот город. К вечеру сопротивление закончилось. Сам город продолжал жить той страшной жизнью, которая начинается сразу после победы.

Горели дома, по улицам несли раненых, солдаты собирали оружие и обыскивали дворы. Люди выглядывали из окон и дверей с одним и тем же выражением, знакомым Мирине по слишком многим местам: они уже поняли, кто победил, но еще не знали, что именно эта победа будет значить для них к утру.

Мальчика нашли во дворе полуразрушенного дома. Лет двенадцать, может быть, тринадцать. Лицо в пыли, рубаха разорвана на плече, руки дрожат, хотя он отчаянно старается спрятать их за спиной. Оружия у него не было. Каллин спросил, куда ушли мятежники. Мальчик промолчал. Вопрос повторился. Ответа снова не было, только губы задрожали сильнее.

— Он ничего не знает, — сказала Мирина. — Посмотрите на него. Он едва понимает, о чем вы спрашиваете.

Каллин перевел взгляд на нее.

— Возможно.

— Тогда отпустите. Здесь полно взрослых, которые могли видеть больше.

— Он видел нас.

— Нас видело полгорода. Собираетесь убивать всех свидетелей — придется задержаться еще на несколько дней.

— Полгорода не знает, куда мы пойдем дальше.

— И он не знает.

Мальчик поднял голову. Серо-голубые глаза. Почему именно их Мирина запомнила так хорошо, она поняла только потом.

— Я никому не скажу, — прошептал он. — Правда. Я ничего не скажу.

Каллин посмотрел на него. Спокойно. Позже Мирина много раз возвращалась именно к этому. Он не злился, не спешил, не испытывал удовольствия, не был человеком, которого захлестнул момент и который через минуту ужаснется собственному поступку. Решение уже существовало.

— Знаю, — ответил Каллин.

И убил его.

Мирина не успела остановить. Мальчик рухнул почти к ее ногам, и несколько мгновений она смотрела вниз, не понимая, почему мир вокруг продолжает двигаться. За углом звали лекаря, мимо пробежал солдат, где-то рядом с грохотом упала обгоревшая балка. Никто даже не остановился. В захваченном городе умер еще один человек. Для большинства вокруг это, вероятно, действительно ничего не меняло.

Для Мирины изменилось слишком многое.

— Зачем?

Каллин вытер клинок.

— Я только что объяснил.

— Вы объяснили себе, почему вам было удобнее его убить.

— Он был свидетелем.

— Он был ребенком.

— Одно не исключает другого.

— Он ничего не знал.

— Ты предполагаешь.

— Вы тоже.

Каллин посмотрел на нее внимательнее.

— Именно поэтому я выбрал вариант, при котором риска больше нет.

Тогда Мирина впервые увидела его без всех привычных оправданий. Перед ней стоял мужчина, для которого граница между необходимостью и удобством исчезла так давно, что сам он уже не замечал ее отсутствия.

— Идем, — сказал Каллин. — Здесь закончено.

Мирина опустила взгляд на мальчика.

— Для меня — да.

Он обернулся.

Она сняла с плеч королевский знак.

В шатре Каллина горела одна лампа. Свет ложился на карты, письма, оружие, оставленную на столе кружку — почти мирная комната, если забыть, что за полотном шатра продолжал гореть город. Мирина положила королевский знак поверх донесений.

Каллин вошел следом.

— Возьми обратно.

Сначала он посмотрел на знак, потом на нее.

— Ты устала. Бой был долгим, день еще хуже. Переночуй. Утром поговорим.

— Я пока способна отличить собственное решение от плохого настроения.

— Тогда что это?

— Я ухожу.

На его лице почти ничего не изменилось.

— Из армии?

— Из армии. От вас. Из королевской службы. Выберите формулировку, которая меньше раздражает канцелярию.

— Из-за мальчишки?

От этого слова внутри снова сжалось.

— Вы убили ребенка.

— Я устранил риск. Подобные решения позволяют выигрывать следующий бой, а не только сегодняшний.

— Он не был риском.

— Ты решила это за несколько секунд?

— Вы за те же несколько секунд решили обратное.

Каллин чуть развел руками.

— В этом между нами всегда была разница.

— Нет. Разница в другом. Я хотя бы иногда задаюсь вопросом, что именно делаю. Вы любое решение, которое вам удобно, давно научились называть необходимым.

Его лицо стало холоднее.

— Осторожнее.

Мирина коротко усмехнулась.

— Вы убили безоружного ребенка у меня на глазах и теперь предупреждаете меня, чтобы я аккуратнее выбирала слова?

— Ты все еще солдат короля.

— Уже нет.

— Такие решения солдат не принимает сам.

— Сегодня примет.

Каллин медленно обошел стол.

— Значит, один мертвый мальчик внезапно вернул тебе совесть?

Ответ застрял. Он заметил, конечно, заметил.

Каллин много лет изучал людей почти так же внимательно, как карты перед битвой, и Мирина никогда не питала иллюзий относительно того, сколько слабых мест он знает у нее.

— Сколько человек ты убила за последние годы? — спросил он уже тише. — Сотни? Ты всех помнишь?

— Не сравнивайте.

— Почему? Потому что тех убивала ты?

Она шагнула ближе.

— Они были вооружены.

— Не все.

— Они сражались.

— Тоже не все.

Каждое слово попадало туда, куда он целился.

— Ты сжигала лагеря, Мирина. Подавляла восстания. Выслеживала людей, которых никогда раньше не видела. Иногда мои приказы были жесткими, а ты выполняла их еще жестче, потому что хотела сохранить собственных солдат. Я отдавал приказ, но меч держала ты.

— Я была солдатом.

— Именно.

— Это не одно и то же.

— Тебе очень нужно, чтобы это оказалось не одним и тем же.

Пальцы Мирины сжались в кулак.

— Вы хотите убедить меня, что между нами нет разницы?

В его взгляде появилось что-то почти похожее на сожаление.

— Я хочу сказать, что сегодня ты увидела во мне то, чего давно боишься увидеть в себе.

Мирина ударила его.

Каллин качнулся, но устоял. Провел пальцем по разбитой губе, посмотрел на кровь.

— Помогло?

— Немного.

— Тогда можешь повторить. Раз уж собираешься строить новую нравственность, странно останавливаться на половине.

Она осталась на месте.

Каллин слегка улыбнулся.

— Что случилось?

— Хочу уйти сильнее, чем хочу ударить вас еще раз.

— Нет. Ты боишься подтвердить мои слова.

Рука Мирины легла на меч. Он опустил взгляд к ее пальцам, а потом снова поднял глаза.

— Вот видишь. Когда заканчиваются слова, ты возвращаешься к тому, что умеешь лучше всего.

Клинок вышел из ножен и остановился у его горла.

— Вы убили ребенка у меня на глазах.

— И это потрясло женщину, которая убила больше людей, чем способна вспомнить. Тебя действительно не занимает ирония?

Мирина чуть прижала острие.

— Сейчас — нет.

Впервые за весь разговор Каллин замолчал и тогда она тоже перестала торопиться.

— Я знаю, что делала. Поверьте, значительно лучше вас, потому что мне приходится жить внутри этой памяти, а вы храните ее в отчетах. Я не воображаю, будто после сегодняшнего дня внезапно стану хорошим человеком. Я прекрасно знаю, кем была. И слишком хорошо вижу, кем стану, если останусь рядом с вами.

Каллин прищурился.

— Думаешь, достаточно снять знак с плеча и стать другой?

— Нет.

— Тогда к чему весь этот спектакль?

Мирина долго смотрела ему в глаза.

— Хочу хотя бы перестать становиться вами.

Что-то едва заметно сбилось в его лице. Всего на миг, но Мирина увидела.

— Ты правда думаешь, что это я сделал тебя такой?

— Нет. Вы сделали другое. Очень долго убеждали меня, что другой я быть не могу.

Каллин покачал головой.

— Ты всегда была убийцей, Мирина. Еще у Волков. До арены, до армии, до меня. Я просто оплатил хорошее обучение и нашел твоей природе полезное применение.

Холод под ребрами был старым, знакомым.

— Ваши люди уничтожили Волков.

— А ты уничтожила моих.

— Я защищала своих.

— Конечно. Сначала защищала себя, потом солдат, а затем короля. У тебя всегда была причина, поэтому тебе так удобно думать, что ты лучше меня.

Мирина некоторое время молчала.

— А вам причина нужна?

Каллин едва заметно улыбнулся.

— Мне — нет.

Вот после этого сомнений не осталось.

Один мертвый мальчик не делал Мирину невиновной во всем, что она совершила раньше. Она прекрасно это понимала. Снять королевский знак тоже было недостаточно, чтобы проснуться другим человеком. Но теперь она хотя бы видела, куда ведет дорога, если однажды перестать замечать разницу между необходимостью и привычкой.

Мирина опустила клинок.

— Если пошлете за мной людей, я буду защищаться.

— Ты будешь их убивать.

— Если придется.

— Вот об этом я и говорю.

— Это ничего не меняет.

— Напротив, ты уйдешь от меня и продолжишь делать то, что умеешь, только сама станешь выбирать причины. И назовешь это свободой?

Мирина взяла плащ.

— Для начала мне хватит.

Каллин проводил ее взглядом до выхода.

— Ты вернешься.

— Не рассчитывайте.

— Я не рассчитываю. Просто слишком хорошо тебя знаю.

Она уже взялась за полог.

— Мир от твоего ухода добрее не станет, — произнес Каллин ей вслед. — И ты сама не изменишься только оттого, что решила уйти.

Мирина задержалась.

— Я и не собираюсь исправлять весь мир.

За спиной повисло молчание.

— Тогда что?

Она провела пальцами по грубой ткани полога.

— Себя хотя бы попробую.

Каллин ее не остановил. Первые люди, которых он отправил следом, появились через три недели. После этого начались дороги.

Мирина меняла города, маршруты, иногда имена. Если замечала людей Каллина, оставляла ложные следы. Комнаты выбирала с двумя выходами, старалась не сидеть спиной к двери и могла проснуться от звука чужих шагов за стеной раньше, чем понимала, где находится. Какое-то время она называла это свободой.

Позднее пришлось признать, что свобода, при которой первым делом считаешь пути отступления, имеет своеобразный привкус. Инри она встретила во время одного из таких бегств.

Долгое время Мирина была уверена, что вмешалась случайно. Трое мужчин загнали светловолосую девушку почти к самому обрыву. Посох в ее руках они, видимо, приняли за красивую палку и чувствовали себя достаточно уверенно. Мирина наблюдала с дороги и не собиралась вмешиваться в чужие неприятности. Потом один из мужчин ударил девушку. После этого неприятности перестали быть чужими. Мужчин было трое. Это продолжалось недолго. Когда все закончилось, Инри сидела на камне и с довольно живым любопытством наблюдала за женщиной, которая только что убила двух совершенно незнакомых людей, а третьему сломала руку.

— Вы всегда так знакомитесь? — спросила она, когда Мирина вытерла клинок.

— Обычно прохожу мимо. Считайте, вам не повезло.

Инри перевела взгляд на два тела.

— Тем двоим, по-моему, сильнее.

Мирина задержала на ней взгляд.

— Вы удивительно разговорчивы для человека, которого только что пытались убить.

— Я нервничаю.

— Странный способ.

— А вы, судя по всему, нервничаете молча и с мечом. У каждого свои недостатки.

Мирина едва заметно усмехнулась и уже собралась уходить.

Инри подняла посох.

— За мной идут еще люди.

Мирина посмотрела на дорогу за собственной спиной.

— За мной тоже.

Некоторое время они оценивали друг друга.

— Неудобно, — заметила Инри.

— Зато экономит время. Не придется объяснять, почему ни одна из нас не хочет задерживаться.

Они ушли вместе.

На следующий день Мирина собиралась расстаться с ней.

Потом решила подождать еще сутки.

Через неделю перестала назначать срок.

— Мирина?

Голос Максена вернул ее в лагерь.

На какое-то мгновение два времени наложились друг на друга настолько плотно, что ей стало трудно вдохнуть: серо-голубые глаза мальчика, клинок Каллина, горящий город — и солнечный день, белые шатры, дорожная пыль на плаще вестника. Она разжала пальцы и только тогда заметила, что все это время держалась за рукоять меча. Вестник по-прежнему стоял напротив. Рядом уже оказался Цицеро, и его внимание сразу остановилось на серебряной застежке. Значит, этот знак он тоже знал. Максен подошел со стороны командного шатра, принял письмо и, прежде чем вскрыть печать, перевел внимание на Мирину.

— Судя по вашему лицу, вы знаете отправителя. И у меня неприятное чувство, что ответ лучше услышать до того, как кто-нибудь здесь решит воспользоваться оружием.

— Вооруженные люди могут оказаться полезны.

— Теперь я гораздо спокойнее. Кто отправил письмо?

Серо-голубые глаза Максена на секунду снова напомнили ей о мальчике. Не цветом даже. Выражением. Открытый взгляд человека, который пока еще не ждет удара от того, кто стоит напротив. Мирина отвернулась раньше, чем память успела дорисовать остальное.

— Человек, который плохо переносит чужие попытки уйти без его разрешения.

— Бывший командир?

Она оставила вопрос без ответа.

Имя произнес Цицеро:

— Каллин?

Мирина повернулась к нему. Вчера Максен назвал ее полным именем — теперь она хотя бы знала, откуда оно взялось. Сегодня утром выяснилось, что за ночь Цицеро успел добраться до Элиона и установить происхождение Инри. Теперь он совершенно спокойно узнавал Каллина. Каждый из этих фактов по отдельности имел объяснение.Вместе они все равно нравились Мирине значительно меньше.