Баллада о весёлой вдове

— Тётя, сколько всего про него говорят?

— О, моя дорогая. Про Роджера Эшфорда говорят больше, чем про погоду. И, в отличие от погоды, всё это — правда. Или почти всё. Про библиотеку, по-моему, выдумки, хотя мне нравится думать, что это правда. Мужчина, который читает по-гречески и при этом умеет снимать корсет одной рукой, — редчайшее сочетание.

— Тётя!

— Что «тётя»? Я была замужем за адмиралом двадцать три года. Ты думаешь, мы всё это время только о навигации разговаривали?

Тётушка опустила веер и посмотрела на меня поверх него. Взгляд у неё стал острый, как те булавки у мадам Бертен.

— Арабелла, — протянула она. — Ты так смотришь, будто выбираешь шляпку.

— Я выбираю шляпку, тётя, — ответила я.

Она помолчала, и перо на тюрбане качнулось. Потом снова подняла лорнет и посмотрела на Роджера, на меня, опять на Роджера.

— Ну, — сказала она наконец. — Шляпка хороша. Но, моя дорогая, такие шляпки обычно только на один сезон. Это ты понимаешь?

— Понимаю. Я и собираюсь помодничать только один сезон.

И тётушка Гортензия, вдова адмирала Белмонта, шестидесяти трёх лет, дважды в неделю посещающая церковь святой Агаты, вдруг расплылась в улыбке, от которой у неё на напудренных щеках появились ямочки, и сказала:

— Слава небесам. Я уж думала, ты так и собираешься помереть в своём Хартвелл-холле, обнимаясь с кустами.

Видите ли, какая штука. Абсолютно все девицы в этом зале хотели Роджера Эшфорда навсегда: фату, кольцо, венчание в соборе святой Агаты и титул маркизы когда-нибудь потом, если старшего брата удачно сбросит лошадь. Их маменьки хотели того же, только ещё сильнее… А мне навсегда не сдалось. Навсегда у меня уже было: восемь лет с газетой, ночным колпаком и визитами по вторникам и пятницам.

Я хотела одно лето и одного красивого, опытного, бессовестного мужчину, который через три месяца уедет к своей певице и её сестре, или кому там ещё, не оставив после себя ничего, кроме приятных воспоминаний и, может быть, лёгкой ломоты в пояснице. Такого, который покажет мне, о чём пишут в романах в обёртках из-под молитвенников, и не станет стучать в дверь три раза и дожидаться дозволения войти.

Ловелас, понимаете? Он подходил идеально. Ловеласы не влюбляются, не делают предложений, не пишут стихов и не появляются под окнами с серенадами. И тайны хранить умеют или просто о них забывают: у них этих тайн столько, что одной больше, одной меньше — никто и не заметит. Ловелас — это как наёмный экипаж: довёз, расплатилась, разошлись.

Ох, как же я ошибалась. Но давайте не будем забегать вперёд, а то вы, чего доброго, перестанете читать, а мне тут ещё рассказывать и рассказывать.

В тот вечер он на меня ни разу не посмотрел. Я стояла у стены в гранатовом платье, чувствуя под ним шёлковый корсет с розочками и подвязки с бантиками, и, как и обещала мадам Бертен, это меняло походку. Только идти мне было некуда. Я делала вид, что слушаю виконта Хоупа с подагрой, а сама краем глаза следила, как Роджер Эшфорд танцует с дочерью графа Стэнхоупа, бледной блондинкой в голубом (ну конечно, в голубом), потом с женой графа Стэнхоупа, полной дамой в жёлтом, которая после танца обмахивалась так, будто её пытались зажарить. Потом он вышел на террасу с кем-то в белом и через двадцать минут вернулся один, со слегка растрёпанным шейным платком, с травинкой на рукаве и с видом человека, который только что съел пирожное.

В тот вечер я впервые за много лет почувствовала себя невидимкой, и, знаете, это оказалось обиднее, чем я ожидала.

Хотя, как потом выяснилось, заметил, просто был умнее, чем я думала. Ловеласы не смотрят на ту, кого хотят: они смотрят на всех остальных, пока она сама не начнёт смотреть на них. Старый трюк, и я попалась на него, как форель на мушку.

***

А теперь — небольшое отступление. Предупреждаю сразу: вам понравится. Мне, во всяком случае, понравилось, хотя тогда, наутро, я сгорала от стыда так, что у меня завяла герань на подоконнике.

В ту ночь мне приснился сон.

Я вернулась с бала в третьем часу. Бетси расшнуровала меня, расчесала мне волосы, помогла надеть ночную сорочку — новую, батистовую, от мадам Бертен, такую тонкую, что сквозь неё я чувствовала каждый вздох сквозняка, — задула свечу и ушла. Тётушка поселила меня на третьем этаже, в комнате с бледно-зелёными обоями в мелкий белый цветочек и узкой кроватью под пологом из кисеи; окно выходило в сад, и в него светила неполная луна. Я лежала в темноте и думала о нём: о пряди на лбу, о сером скучающем взгляде, о том, как вспыхнул кончик сигары, когда он поднёс к ней палец. О том, каким горячим должен быть этот палец и каково это, когда он касается кожи.

И уснула.

Мне снилась какая-то незнакомая оранжерея: не моя, хартвелловская, и не тётушкина, которой я тогда ещё не видела. Огромная, бесконечная, со стеклянным куполом так высоко над головой, что за ним, казалось, сразу начинались звёзды. Свет внутри разливался мягкий, золотисто-медовый, какой бывает летним вечером за час до заката, и шёл ниоткуда и отовсюду сразу, словно светился сам воздух. Пахло жасмином и мёдом, так тяжело и сладко, что воздух хотелось не вдыхать, а пить. Где-то журчала вода, и этот звук сплетался с жужжанием пчёл над огромными раскрытыми цветами, белыми, розовыми, алыми, и с шелестом листьев, хотя ветра не было.

Я лежала посреди этой оранжереи на низком, широком и мягком ложе, устланном шелками всех оттенков зелёного: изумрудным, оливковым, цвета молодой травы и цвета мха на старом камне. Прохладный скользкий шёлк, стоило мне пошевелиться, потёк по коже, как вода. На мне ничего не было, совсем, только волосы, рассыпанные по подушкам, медные в этом медовом свете.

Я не испугалась. Во сне никогда не пугаешься того, чего испугалась бы наяву.

Он стоял в нескольких шагах, небрежно прислонившись к стволу незнакомого мне дерева, гладкого и белого, как слоновая кость, с ветвями в белых звёздчатых цветах. Стоял точно так же, как у колонны на балу у Пемберли, только без фрака, без жилета, без шейного платка и без рубашки. Из одежды на нём остались одни чёрные брюки, низко сидящие на бёдрах, а свет, тот самый, медовый, ниоткуда, ложился ему на плечи и грудь, на живот, обводя золотом каждую мышцу и каждую впадинку.

Он смотрел на меня, и совсем не скучающе: серые глаза горели, и в глубине их, у самого зрачка, плясали оранжевые искры.

— Ты пришла, — сказал он тем самым ленивым голосом, который я краем уха слышала на балу, когда он говорил что-то даме с собачкой. — Я ждал.

— Я сплю, — сказала я.

— Конечно, спишь. — Он улыбнулся левой стороной рта. — А разве это что-то меняет?

Он оттолкнулся от дерева и медленно пошёл ко мне, босиком по мягкому мху, который пружинил под ногами. Там, где он проходил, цветы поворачивали к нему головки и загорались изнутри, как бумажные фонарики, но не сгорали. Когда он дошёл до ложа, за ним тянулась дорожка из светящихся цветов.

Он опустился на край ложа. Шёлк под его весом прогнулся, и я чуть-чуть скатилась к нему, так что моё бедро коснулось его бедра, и даже сквозь брюки я почувствовала настоящий жар, как от печи.

Он поднял руку и провёл кончиком указательного пальца по моей щеке, от виска вниз, к подбородку. Палец был горячим, я знала, что так и будет, и всё равно ахнула.

— Вот так, — сказал он. — Ты хотела знать, какой он. Теперь знаешь.

Палец спустился ниже, по шее, к ямке между ключицами, где бился пульс, и задержался там, словно считал удары. Потом двинулся по груди, медленно обводя её кругами, всё ближе к центру, и с каждым кругом кожа под ним становилась горячее, а сосок напрягался, тянулся навстречу, ныл. А потом палец коснулся его, легко, едва-едва, и по всему моему телу, от макушки до кончиков пальцев на ногах, пробежала волна.

— Тише, — сказал он. — Мы только начали.

Он наклонился и поцеловал меня, но не в губы, а туда, где только что был его палец. Губы у него оказались ещё горячее пальца, и язык, и дыхание тоже. Я выгнулась, вцепилась в зелёный шёлк, и шёлк потёк сквозь пальцы, как вода. Над нами, на ветке белого дерева, раскрылся цветок, за ним другой, а потом посыпались лепестки — на мою грудь, на его чёрные волосы, на зелёные подушки.

Его рука скользнула вниз по животу, ещё ниже, и остановилась на внутренней стороне бедра, где кожа самая нежная. Горячие пальцы чуть сжали её, и я чувствовала каждый по отдельности, все пять, как пять маленьких солнц.

— Скажи, чего ты хочешь, — прошептал он мне в грудь.

— Я не знаю, — сказала я, и это была правда: во сне я тоже не знала.

— Знаешь, — сказал он. — Просто никто тебя никогда не спрашивал.

И его рука двинулась выше.

Не знаю, как описать то, что было дальше: во сне всё размыто, как акварель, на которую капнули водой. Помню жар и его пальцы, которые двигались медленно, кругами, и с каждым кругом у меня внутри что-то натягивалось туже и туже, как тетива лука. Помню, как я стонала (во сне! в тётушкином доме!), а он тихо смеялся мне в шею и не останавливался. Цветы вокруг светились ярче и ярче, пока всё не стало белым, золотым и горячим, а тетива внутри меня натянулась до последнего предела, до звона, и…

И я проснулась.

Резко, как от толчка, в тёмной комнате с бледно-зелёными обоями, под пологом из кисеи, в батистовой сорочке, которая сбилась до самой талии и прилипла к мокрой от пота спине. Сердце бешено колотилось, щёки горели, а собственная рука — моя собственная, клянусь вам, понятия не имею, как она там оказалась, — лежала между бёдер.

Я лежала и смотрела в потолок. Луна ушла. Где-то внизу слон на каминной полке пробил четыре, с опозданием на четыре минуты, а я всё лежала и не могла пошевелиться от стыда.

А потом подумала: а ведь это было хорошо, даже во сне и даже не до конца. Лучше, чем всё, что случилось со мной наяву за восемь лет.

Каково же тогда будет — наяву?

Я так и не уснула до утра. А утром Бетси, принеся мне чай, посмотрела на подоконник и сказала:

— Ох, ваша милость, а герань-то у вас за ночь завяла. Вся. А вчера ж ещё цвела.

Я посмотрела. Герань в горшке, ещё вечером розовая и пышная, теперь лежала, свесив головки, почерневшая, как от мороза. Всё её тепло, всё живое, что в ней было, кто-то забрал и потратил на что-то другое.

Я знала, на что.

— Сквозняк, наверное, — сказала я. И спряталась под одеяло с головой.

Я потом всё думала: почему именно эта герань, почему не что-то другое? И поняла. Мой дар — это тепло, которое я отдаю растениям. А в ту ночь тепла во мне набралось столько, что девать его было некуда, и оно ушло туда, куда ушло. А герань… Бедная герань просто оказалась рядом, когда мне понадобилось больше, чем у меня нашлось, и отдала мне своё.

Да, знаю, звучит ужасно: «Я выпила герань во сне, потому что мне снился ловелас». Можете смеяться. Я и сама сейчас смеюсь. Тогда не смеялась.

***

Тем временем в клубе «Уайтстоун», куда меня, разумеется, не пускали, потому что у меня не тот набор органов, происходило следующее. Меня там не было, но я знаю, как это бывает, да и вы знаете, все знают: эту сцену можно найти в любом романе, где есть герой в расстёгнутом жилете, — то есть в любом.

Клуб «Уайтстоун» занимал старый особняк на Сент-Олбин-стрит, серое каменное здание с узкими окнами, похожее на банк или на тюрьму, в зависимости от того, сколько ты там проиграл. Внутри, говорят, всё в тёмно-зелёных и тёмно-коричневых тонах: зелёное сукно на карточных столах, зелёные шторы, коричневая кожа кресел и деревянные панели на стенах, за сто лет потемневшие от табачного дыма до цвета патоки. Пахло табаком, бренди, кожей, мужским потом и деньгами. Деньги, знаете ли, тоже пахнут — старой бумагой и чужим отчаянием.

У огромного мраморного камина с резным гербом клуба (белый камень на зелёном поле) стояли глубокие кожаные кресла, в которых можно было утонуть, как в болоте. Табачный дым под потолком висел такой густой, что хоть топор вешай. Со стен на потомков взирали основатели клуба, суровые джентльмены в париках, с выражением человека, который всё это предвидел и всё равно разочарован.

Четверо молодых людей в расстёгнутых жилетах, бутылка бренди и толстая книга в кожаном переплёте на отдельном столике у окна, под лампой с зелёным абажуром, точно Библия на аналое. Сюда, в книгу пари, члены клуба записывали свои ставки: кто на ком женится, чья лошадь придёт первой на скачках в Эпсхолле, сколько продержится новый кабинет министров, облысеет ли к Рождеству лорд Пимм. На ней, говорят, держалась половина светской жизни Альбрии и пятая часть её разорений.

— Железная вдова, — сказал виконт Тэлбот. Описывать его долго не буду, он того не стоит: пухлый, розовый, белобрысый, с маленькими поросячьими глазками, мокрыми губами и подбородком, на котором было больше прыщей, чем в голове мыслей. — Баронесса Хартвелл. Видели её у Пемберли? В красном.

— Видел, — сказал кто-то. Мистер Арчер, кажется, — длинный, унылый, с лошадиным лицом. — Хороша. Говорят, за два года никого к себе ближе чем на вытянутую руку не подпустила. Ледяная.

— Говорят, она муженька своего уморила скукой, — хохотнул третий, сэр Джереми Пул, коренастый, рыжий, с ушами, как ручки у сахарницы.

— Говорят, она его уморила кое-чем другим, — хихикнул Тэлбот. — Ему было за пятьдесят, ей девятнадцать…

— Тэлбот, — лениво сказал Роджер Эшфорд из самого глубокого кресла у камина, вытянув длинные ноги к огню и крутя в пальцах бокал, отчего бренди в нём начинал едва заметно парить. — Ты сейчас говоришь о женщине, которую видел один раз в жизни и с которой у тебя нет ни единого шанса. Это немного жалко.

— А у тебя есть? — вскинулся Тэлбот, краснея пятнами.

— У меня, — Роджер поднёс бокал к губам, сделал глоток и посмотрел на огонь в камине так, что тот, клянусь, вспыхнул ярче и потянулся к нему языками, как собака к хозяину, — шансы есть всегда.

— Сто гиней, что нет, — выпалил Тэлбот.

Повисла пауза. Двое других переглянулись, в камине треснуло полено. Роджер Эшфорд не торопился; он вообще никогда не торопился, это я потом узнала. Он допил бренди, поставил бокал на подлокотник, встал, потянулся, как кот на солнце, подошёл к столику у окна, где под зелёной лампой лежала книга, открыл её на чистой странице и взял перо.

— Ставлю сто гиней, — сказал он, обмакивая перо в чернильницу, — что к концу сезона она будет есть у меня с руки.

И записал. Красивым почерком, с завитушкой.

Знаете, что я думаю об этой сцене сейчас, когда знаю всё? Что ему было скучно, чудовищно, смертельно скучно, как бывает только очень молодым людям, у которых есть всё (деньги, титул, красота, дар), кроме того, ради чего стоило бы вставать по утрам. Он ставил на меня не потому, что хотел меня, а потому, что хотел хоть чего-нибудь.

Но тогда я этого, разумеется, не знала, а если бы и знала, всё равно сделала бы то, что сделала. Потому что в тот же самый вечер, на следующий после сна про оранжерею, пока Роджер Эшфорд выводил свою завитушку, я сидела в гостиной у тётушки Гортензии на полосатом вишнёвом диване, под портретом адмирала с бакенбардами, и при свете одной свечи грызла карандаш и составляла план.

***

План выглядел так.

«Пункт первый. Случайная встреча. Не на балу: на балу он меня не видит. Где-нибудь, где он не сможет меня не увидеть».

«Пункт второй. Он должен думать, что это его идея. Мужчины любят охотиться — пусть охотится. Только на меня».

«Пункт третий. Не влюбляться».

Последний я подчеркнула дважды. Потом подумала и подчеркнула в третий раз, потом решила, что три раза — это уже паника, и стёрла третью черту. Нарисовала рядом маленький цветочек и тут же его зачеркнула. А потом подумала о сне, о белом дереве и медовом свете, о горячем пальце на моей коже — и подчеркнула третий пункт ещё раз, жирно, до дырки в бумаге.

Если вам кажется, что это самый дурацкий план соблазнения из всех, что вам доводилось видеть, то вы совершенно правы. Но в свою защиту скажу: опыта у меня было ровно ноль. Предложение мне сделали на двух листах, с описью имущества. Меня никогда не соблазняли, и сама я никого не соблазняла. Всё, что я знала о соблазнении, я вычитала в романах тётушки Гортензии, а там героиня обычно роняла платок, падала в обморок или случайно оказывалась в одной комнате с героем во время грозы. Платок я ронять не собиралась (ещё не настолько отчаялась), а падать в обморок не умела. Оставалась гроза.

Тут встал вопрос: как оказаться где-нибудь с Роджером Эшфордом так, чтобы он не мог меня не заметить?

И вот здесь на сцену вышла Кэрри.

— Мама, — сказала она мне на следующее утро за завтраком, намазывая масло на тост с такой точностью, словно чертила карту.

Завтракали мы в маленькой столовой на первом этаже, окнами в сад: круглый стол под белой скатертью, четыре стула с высокими спинками, гравюры с видами портов на стене, а на буфете серебряный чайник в виде дельфина (тётушка любила дельфинов), из носика которого шёл пар. Тётушка завтракала у себя в спальне и спускалась не раньше одиннадцати, так что утро принадлежало нам.

— Ты позавчера весь вечер смотрела на одного джентльмена у колонны.

— Откуда ты знаешь? Ты была дома.

— Тётя Гортензия рассказала. Она сказала, что ты смотрела на него, как Епископ смотрит на сливки.

Кот при этих словах поднял голову из миски, стоявшей у буфета, и посмотрел на меня с явным одобрением. Мол, понимаю, сочувствую. Сливки — это серьёзно.

— Тётя Гортензия много говорит, — сказала я.

— Тётя Гортензия говорит правду, — возразила Кэрри. — Это другое. Мама, если он тебе нужен, я могу узнать, где он бывает.

— Кэрри, тебе восемь лет.

— Именно, — кивнула Кэрри. — На восьмилетних никто не обращает внимания. Это очень удобно.

Я хотела сказать «нет», честно, хотела. Хотела сказать, что это неприлично, что девочкам её возраста не пристало следить за взрослыми джентльменами и что я сама справлюсь. Но вместо этого посмотрела на неё — на медные косички, на веснушки, рассыпанные по переносице, как корица, на блокнот рядом с тарелкой, на выражение серьёзнейшего делового интереса — и вдруг поняла, что за все эти годы ни разу не позволила дочери мне помочь, ни о чём её не попросила. Всё сама и всё с улыбкой. А она, оказывается… всё это время ждала, когда её позовут.

— Только из окна, — сказала я. — И только в присутствии горничной.

— Конечно, — сказала Кэрри. И впервые за долгое время улыбнулась так широко, что я увидела дырку на месте выпавшего зуба.

Через пару дней в блокноте появилась запись: «Л. Р. Эшфорд. Пн, ср — клуб „Уайтстоун“, с 9 вечера. Вт — опера (ложа герцога Блэкмура, 2-й ярус, слева). Чт — фехт. зал на Сент-Олбин, возвращается верхом через Гайд-сквер ок. 5 ч. Пт — неизвестно (тётя Г. сказала: „Не спрашивай“). Конь — вороной, кличка Люцифер. Носит перчатки цвета сливок. Курит. Улыбается левой стороной рта больше, чем правой».

— Кэрри, — сказала я, читая это. — Откуда ты знаешь, какой стороной рта он улыбается?

— Видела в окно, — невозмутимо сказала Кэрри. — Он проезжал мимо в четверг. Мама, у него очень хорошая улыбка. Но, по-моему, он ей пользуется слишком часто. Это обесценивает.

Нет, я не горжусь… Ладно, немножко горжусь.

И отметьте, пожалуйста, вторник и оперу, особенно ложу: второй ярус, слева. Это вам на будущее.

***

Карета сломалась в четверг, под дождём, прямо у ворот Гайд-сквер, без четверти пять.

Дождь, кстати, я не заказывала, он пошёл сам. Видимо, мироздание тоже читало романы тётушки Гортензии и решило подыграть… Или просто стоял апрель. Выбирайте сами.

А колесо открутил наш кучер Тоби, за полкроны и обещание не говорить его жене про табак. Тоби долго мялся, чесал затылок под шапкой, шевелил бровями, отчего казалось, что у него на лице дерутся две седые гусеницы, бормотал что-то про то, что «ваша милость, оно ж опасно, а ну как перевернёмся, а ну как кто убьётся, а Мод мне потом голову оторвёт», но полкроны есть полкроны, а жена у Тоби — женщина суровая. Мы договорились, что он открутит не до конца, а так, чтобы колесо слетело на небольшой скорости, на ровном месте и желательно в луже. Тоби показал себя настоящим мастером: колесо слетело ровно у ворот, ровно в лужу, карета мягко накренилась, как подвыпившая вдова на поминках, и замерла.

Что? Вы думали, кареты ломаются сами? В ромфанте — может быть. У меня тут, между прочим, бюджет и сроки.

Гайд-сквер — большая квадратная площадь с садом посредине, обнесённым кованой решёткой. В саду растут старые платаны с пятнистой, как шкура леопарда, корой, тянутся газоны и посыпанные гравием дорожки, а в центре стоит фонтан с бронзовой нимфой, которая уже лет сто пытается вылить воду из кувшина и всё никак не может: кувшин засорился. Ворота высокие, чугунные, с позолоченными пиками и гербом города наверху: корабль под парусами на волнах. Вокруг площади белеют высокие дома с колоннами (ну конечно, с колоннами), чёрными решётками балконов и медными молотками на дверях, дома людей, у которых денег достаточно, чтобы никогда не думать о деньгах.

И в этот четверг всё вокруг посерело и размокло. Дождь лил стеной, платаны стояли, опустив ветви, как мокрые собаки, по гравийным дорожкам текли ручьи. Нимфа в фонтане наконец-то получила воду — сверху. Фонари, которые только начали зажигать, расплывались в дожде мутными жёлтыми пятнами.

Я сидела в накренившейся карете, придерживая шляпку, и считала минуты. Изумрудное платье цвета мокрой листвы, с золотыми побегами по подолу, шляпка с зелёным пером, перчатки — всё при мне, а чувствовала я себя полной дурой. Без десяти пять, без пяти, ровно пять, пять минут шестого. Дождь не унимался, Тоби сидел на козлах в непромокаемом плаще с тремя пелеринами и угрюмо дымил шипящей под дождём трубкой, а Роджера Эшфорда всё не было.

Я начала думать, что Кэрри ошиблась: он сегодня не поехал фехтовать, или поехал другой дорогой, или вообще сидит у камина с оперной певицей и её сестрой и даже не подозревает, что где-то в луже у Гайд-сквер мокнет вдова в изумрудном платье и с очень глупым планом.