Вы оставили меня тварям II

Глава 1

Я повернул ручку двери в ванную — и колени подогнулись раньше, чем успел разжать пальцы. Упал на линолеум прихожей. Правое плечо прилипло к майке; повязка съехала во сне, и край пулевой раны снова открылся. В горле стоял металлический привкус крови, смешанный с запахом гари со склада «Северного Меридиана». На часах было девять. К восьми я должен был прийти к Полине. Телефон лежал выключенным. Ночью мама уложила меня — и вот я снова лежал у неё под ногами.

Свет был выключен. Левой рукой я держался за ручку, пока металл не врезался в пальцы. Ещё дёрну — выломаю замок. Разжал ладонь сам и прижал её к мокрой майке на плече. Ночью с этой раной дошёл домой; сейчас хотел хотя бы встать без помощи мёртвых.

— Лёша? — Мать остановилась в кухонном проёме, полотенце свисало с руки.

Голос матери дрогнул. Она шла из кухни, шаркая тапочками по полу, и этот звук показался мне громче взрыва. Я попытался подняться, но руки предательски затряслись. Ладонь скользнула по ручке; я оставил её в покое, пока мама не подойдёт. Я видел мамины тапочки у порога, но головы поднять к её лицу не мог. Хмурый требовал встать, Глеб — замереть. От двух приказов я снова потянулся к ручке. Плечо отозвалось так, что пришлось прижать руку к животу и переждать: ещё одной попытки мама бы уже не позволила.

*«Встать! Держать строй!»* — орал Хмурый, требовательно и грубо, как прапорщик на плацу. Я упёрся затылком в стену, не позволяя приказу поднять меня. *«Замри. Слышишь шаги?»* — шептал Глеб. Он заставлял прислушиваться к лестнице, хотя мама была уже рядом. Я повернул голову к лестничной двери.

Я закричал. Тихо, сдавленно, чтобы не разбудить соседей. Боль ударила в правое плечо. Под съехавшей повязкой сочилась кровь. Она стекала по обожжённому предплечью к шине на кисти и капала на линолеум. Я подтянул правую руку к животу, чтобы не опереться на неё сдуру.

Мать включила свет, и я зажмурился: лампа ударила по глазам, будто прихожую качнуло вместе со мной. Когда сумел разлепить веки, мама всё ещё стояла в кухонном проёме. Она тянула полотенце за два конца, не замечая, как оно скрутилось у неё между пальцами. Взгляд опустился к моей майке, потом к линолеуму; губы дрогнули, а спросить она пока ничего не могла. Кровь. Много крови. Ночью она уложила меня в чистую постель, теперь снова нашла на полу. Я хотел хотя бы сказать, что это не новая рана. Попробовал поднять голову — и свет опять поплыл.

— Что... что случилось? — она бросилась ко мне, колени её ударились об пол рядом с моим плечом. Руки её были теплыми, пахли укропом и средством для мытья посуды. Укропом пахло и вчера, когда я пришёл домой. Я узнал этот запах и вцепился в него: кухня рядом, мама рядом, до склада отсюда далеко. — Лёша, посмотри на меня!

Я открыл глаза и попробовал смотреть на маму, как она просила. Лицо расплывалось. Зато на халате я различил капли собственной крови и захотел убрать руку, чтобы не испачкать её ещё сильнее. Убирать было некуда: под боком тоже натекло.

— Аптечку, — просипел я. Голос звучал чужим, сорванным. — Быстро.

Левой ладонью прижал мокрую майку к плечу.

Она не стала спорить. Мать метнулась к ванной, и я услышал, как звенят стеклянные баночки, как падают на пол ватные диски. Пока она отсутствовала, я уже не мог найти положение, в котором боль хоть немного отпускала. Правое плечо горело, а из памяти Глеба лезла его последняя боль. Мне казалось, что в грудную клетку входит пуля, что ребра трещат, что воздух становится тяжелым, как свинец. Хмурый же требовал движения, требовал, чтобы я встал и держал оборону, потому что враг уже здесь.

Попробовал выполнить приказ Хмурого: подтянул колено и начал вставать. Глеб тут же потребовал остановиться. Я сел обратно так резко, что голова ударилась о стену. Пульс бил в висках, край маминого полотенца пропадал в темноте перед глазами.

Мать вернулась. Она схватила меня за левую руку и потянула вверх. Старый порез отозвался под бинтом; я стиснул зубы и попытался помочь ногами, но поднять мой вес у неё не получилось.

— Я не могу стоять, — сказал я честно. Пришлось выговаривать через сглатывание: мама всё ещё держала меня за левую руку и ждала, что я оттолкнусь ногами. Если умру у неё под ногами, ей придётся разжать и эту ладонь.

Я попробовал опереться ступнёй и снова сполз по стене.

— Тогда ложись так, — приказала она. В её голосе появилась сталь, которую ночью уже слышал.

Она развернула меня на спину, аккуратно отводя окровавленную майку. Ткань прилипла к бинту. На плече под съехавшим бинтом краснел край пулевой раны. Шину на кисти она придержала ладонью, чтобы я не стукнул ею об пол.

Мать достала антисептик, убрала кровь вокруг раны и принялась снимать прилипший бинт. Когда ткань потянула кожу, я завыл. Голова закружилась; левой рукой я ухватился за её халат и тут же отпустил, пока пальцы не сомкнулись сильнее.

*«Не дыши часто»,* — скомандовал Глеб. *«Не дёргай плечом. Контролируй ритм. Раз-два-три. Выдох.»* Я оставил локоть у живота: снайпер мог терпеть свои раны, а держать мою руку предстояло мне.

*«Терпи! Мужчины терпят!»* — рычал Хмурый. *«Вставай, пока они не пришли!»* Я прижал подошвы к полу; вставать пока не дал себе.

Я закрыл глаза. На следующем вдохе перестал тянуть майку и дал матери снять бинт. В ушах всё ещё грохотало, но теперь я слышал, как она просит повернуться. Выбрал подсказку Глеба: сначала дыхание. Хмурого, который требовал встать, заставил ждать.

Я начал дышать. Медленно. Глубоко. На вдохе четыре счета. Задержка два. Выдох шесть.

Руки матери продолжали работу. Она прижимала марлю к ране, но кровь пробивалась сквозь ткань, крася её в багровый цвет. Она плакала молча; горячие слёзы падали на мой живот. От каждого такого прикосновения хотелось сказать ей, что я выдержу. Но я не мог даже повернуться под марлей, и обещать, что всё хорошо, пока она держала меня на полу, было страшно.

— Почему ты один? — спросила она. Я слышал, как она ждёт ответа, и никак не мог набрать воздуха. — Кто тебя так? — Она плотнее прижала марлю к плечу.

Я хотел сказать: «Люди клана». Мама наклонилась ближе, ловя каждое слово; пальцы её так и оставались на марле у плеча. Язык заплетался. Пока выговаривал первое слово, увидел, как она перестала моргать, и струсил: сейчас получу ещё и её ужас, а своего девать было некуда. Вместо этого я сказал:

— Несчастный случай. На работе.

Я отвёл глаза к её коленям, чтобы не видеть, как она принимает ложь.

Она видела рану и знала, что обычной работой её не объяснить. Я всё равно цеплялся за эти два слова. Ещё вчера можно было рассказать ей про смену и усталость, уйти в комнату; сейчас мама держала марлю на пулевой дырке и ждала, что я ей скажу.

Сознание начало уплывать. Чернота по краям зрения сужалась. Я слышал, как мать тянется за телефоном. Люди «Северного Меридиана» могли прийти следом за бригадой. Если ночью успели узнать адрес... Я приоткрыл глаза, следя за её большим пальцем над экраном.

*«Убей их всех»,* — прошептал Глеб. Я почти согласился: убрать тех, кто придёт, и мама будет в безопасности. От этого согласия стало страшнее, чем от боли. В памяти мелькнула чужая дверь и вооружённый человек за ней; Глеб ждал того же здесь. Мать держала телефон двумя руками. Я смотрел на неё, пока чужая дверь не исчезла. Я потянулся к её телефону, показал на кнопку отмены вызова. Про Полину сумел выговорить только имя; говорить дальше сейчас не хватало дыхания. У Глеба были враги за каждой дверью. Мама видела сына на полу и искала врача.

*«Защищай маму»,* — возразил Хмурый. Его образ вспыхнул в памяти: он тащит детей из огня, его спина горит, но он не отпускает груз. Я смотрел на маму с телефоном и хотел, чтобы она могла вернуться на кухню, поставить чай, забыть мой крик. Ради этого я ещё мог спорить с ними обоими.

Я попытался сесть. Голова снова закружилась, тошнота подкатила к горлу.

— Лёша, не двигайся! — крикнула мать.

Она прижала меня ладонью к стене, не давая поднять локоть.

Под её ладонью я замер, стараясь сообразить, как удержать повязку самому. Если приедет скорая, меня понесут через подъезд мимо камер; потом спросят про пулю, подключат полицию и Реестр. Любое официальное вмешательство могло привести сюда тех, кого я ждал меньше всего.

Я посмотрел на свою руку. Повязка промокла у плеча; под шиной пальцы правой кисти оставались неподвижными. Нужно было удержать салфетку, пока мама приготовит бинт. Левой ладонью я дотянулся до раны, но руки уже не хватало и на это, и на край майки.

— Веревка, — хрипло сказал я, прижав салфетку к плечу. — Из кухни. Или ремень.

Она посмотрела, куда я собираюсь его затянуть. Вместо жгута я хотел подвязать локоть к груди, чтобы рука не тянула рану своим весом. Объяснить сумел только со второй попытки.

Мать замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Перехватила салфетку, убрала мою ладонь: сперва бинт, потом будем привязывать. Телефон остался у неё на колене.

— Лёша, нельзя! Можно потерять руку! — Она опустилась передо мной, держась за аптечку.

— Нельзя потерять жизнь, — отрезал я. Голос Глеба дал ему четкость, а воля Хмурого — жесткость.

Я показал ей локоть: поддержать, не затянуть над раной.

Она побежала на кухню. Я остался один в освещённой прихожей, слушая, как капает кровь с края майки на линолеум. *Кап. Кап. Кап.* Звук метронома.

Между командами эх появились промежутки, и я успевал услышать своё дыхание. Чувствовал сердцебиение как толчок под ладонью. Пробовал замедлить его: у Глеба перед выстрелом получалось. Теперь очередь была за мной.

Я сделал это. Пульс стал реже, шум в висках отступил. Кровь перестала пробиваться из-под прижатой салфетки так быстро. Я не убрал её: пусть мама сначала закрепит бинт. Глеб держал ритм, Хмурый заставлял терпеть. А я наконец мог сказать матери целую фразу, не хватая воздух посреди слова.

Когда мать вернулась с ремнем от брюк и ножницами, она увидела, как я сижу, прислонившись спиной к стене. Я попытался попросить её сесть рядом, но сперва пришлось сглотнуть. Мама и без просьбы опустилась ко мне.

— Дай мне, — тихо сказала она.

Она поставила ножницы на пол и протянула ладони к бинту.

Я приподнял левой рукой правый локоть. Она закрепила свежую повязку на плече, из ремня сделала петлю, поддерживающую правую руку у груди. Шина осталась на месте. Боль была адской, но я не вскрикнул. Я считал вдохи. Когда мать отняла ладони, бинт не сполз.

Потом она проверила ожог на правом предплечье — след раскалённого фильтра. У края бинта присохла грязь. Мать сморщилась, убрала её мокрой салфеткой и закрыла обожжённую кожу. Ещё ночью её пальцы дрожали, сейчас делали ровно то, что нужно.

Наконец, она закончила. Руки её тряслись сильнее моих.

— Иди в ванную, — сказала она. — Помойся. Я поставлю чай.

Она подняла аптечку и отступила, освобождая место.

Я попытался встать. Ноги не слушались. Мир качался.

— Помогу, — она взяла меня под локоть. Мы медленно прошли в ванную. Белая плитка казалась стерильной, холодной; здесь было слишком светло для того, что я ещё держал в голове со склада. Я ждал, что привычная ванная поможет прийти в себя, и пока мог только держаться возле раковины.

Я включил воду. Тёплая струя ударила в кожу; вместе с грязью, кровью и пеплом уходило ощущение, что я всё ещё лежу в прихожей. Я подставлял левую ладонь, стараясь не плеснуть на повязку: эту мать только что закрепила.

Я смотрел в зеркало над раковиной. Левой ладонью смыл кровь со щеки; плечо и шину оставил сухими. Чистую футболку мать положила на полку. Надеть её самому не получилось: рукав цеплялся за бинт, и мама придержала ткань, пока я продевал локоть.

Я наклонился к зеркалу, насколько позволяла петля. Зрачки расширились, а вокруг них вместо привычного карего проступало серебро. Сначала решил, что отражается лампа. Повернул лицо — оттенок остался. Эхо добралось и сюда; теперь мама увидит его без всяких объяснений.

Мать взяла полотенце с полки. Она остановилась, увидев мои глаза.

— Лёша? — Она остановила полотенце у моей щеки.

Она отступила к дверному косяку. Полотенце осталось у неё в руке, а глаза — на моём отражении. Я повернулся к ней, оставив плечо в петле: пусть увидит, что это всё ещё я, хоть радужка и чужая.

Я понял, что должен объяснить это. Прямо сейчас. Она держала полотенце так, что побелели пальцы. Повернул к ней лицо, не пряча глаза.

— Это от них, — сказал я. Собственный спокойный голос раздражал: мама испугана, а я говорю так, будто объясняю чужую поломку. Глеб держал дыхание ровным. — Я стал сильнее. А за это приходится платить. Глаза теперь такие.

Я опёрся левой ладонью о раковину, чтобы она увидела: стою сам.

— Чем платить? — прошептала она.

Она опустила полотенце, зажав его между пальцами.

— Собой, мам. Берёшь у них силу, а потом слышишь их даже здесь. Я с тобой говорю, а они тоже лезут.

Я повернул голову к зеркалу: серебристая радужка смотрела в ответ.

Она долго смотрела на меня. Потом подошла, вытерла мне лицо полотенцем. Я закрыл глаза от её руки. У раковины всё ещё стоял её сын; только вытирать его теперь приходилось осторожнее.

— Идем пить чай.

Она придержала меня за левый локоть, выше старой повязки, и повернула к двери.

Мы сидели на кухне. Я ждал, что мама снова спросит про глаза. Она смотрела в тарелку, и заговорить первым я не решался. До чая мы так и не добрались; он остывал между нами. Я ел холодный борщ, который мать грела утром, и он показался мне самым вкусным блюдом в мире. Картошку раздавил языком — жевать пока не хватало сил. Потом сумел и хлеб. Мама дождалась, пока проглочу, и только тогда отпустила тарелку, которую держала у моего локтя.

*«Ешь быстрее»,* — буркнул Хмурый. *«Завтра будем таскать тяжести.»* Я протолкнул ложку через картошку, но ко рту понёс сам, медленно.

*«Жуй спокойно. Ты будешь спать сегодня»,* — парировал Глеб. Я отложил ложку и пережевал то, что набрал.

С хлебом пришлось повозиться дольше. Я дожевал, прежде чем снова взяться за ложку: после прихожей даже это хотелось сделать самому.

Мать сидела напротив. Сцепила пальцы на столе, потом разомкнула: на большом остался красный след от бинта. Смотрела, как я беру ложку. Когда ручка начала поддаваться, подвинулась ближе, словно снова собиралась придержать мою руку.

— Как ты?... — начала она и замолчала.

Мама разомкнула руки на столе, потянулась к шине и провела пальцем вдоль крепления. Я ждал, что спросит про боль. Она смотрела выше, на моё лицо, словно там тоже полагалась повязка, а она забыла её наложить.

— Лучше, — ответил я.

Я подвинул к ней хлеб.

Я поднял ложку левой рукой. Правая лежала на коленях, кисть в шине, плечо под новой повязкой. Пальцы рабочей руки сомкнулись вокруг ручки ложки — слишком крепко. Металл начал поддаваться. Ослабил нажим, зачерпнул ещё раз. Ложка дошла до рта целой. Я чувствовал металл, его температуру, его вес; теперь надо было научиться отпускать его вовремя.

Я посмотрел на свои пальцы. Костяшки сбиты, кожа грубая. Разжал их, оставив ложку лежать на ладони, потом взял снова. Хмурый мог удержать тяжёлый ящик; мне требовалось удержать столовый прибор и не раздавить его.

— Лёша, — позвала мать.

Она остановила ложку двумя пальцами за ручку.

Я поднял глаза.

— Ты стал другим.

Мать отвела пальцы от ложки, оставив её мне, но руку не убрала: ладонь лежала раскрытой рядом с моей тарелкой. Я смотрел на неё. Если опять согну ручку, она увидит; если отодвину её руку — тоже. Стало стыдно за то, что я уже выбирал между этими двумя вещами.

Мать задержала взгляд на моей раскрытой ладони. Я не поторопил её со следующим вопросом.

— Да, — согласился я. — Я стал другим.

Я положил ложку на стол, разжав ладонь перед ней. Борщ остался недоеденным. На несколько вдохов оба эха попали в один ритм; вместо спора я услышал общее требование подняться и идти. Обоим хватило передышки, а мне ещё предстояло ответить матери.

— Кто эти люди? — спросила мать. Голос её дрогнул, но в нем появилась твердость. — Те, кто тебя так? — Она отодвинула кружку, освободив место между нами.

Я задумался. Ответить «клан Северный Меридиан»? Сказать правду?

— Это бизнес, мама, — сказал я осторожно. — Плохой бизнес. Но я найду способ закрыть сделку.

Я положил левую ладонь рядом с её рукой, пока не касаясь.

Она кивнула и посмотрела на мою ложку, оставленную возле тарелки. Пальцами подтянула к себе пустую кружку. Допрашивать дальше не стала; я дождался, пока она поставит кружку на край подноса, и только тогда убрал руку со стола.

— Я пойду к соседке, — сказала она внезапно. — Мне нужно... свежий воздух. А ты оставайся. Не открывай дверь никому. Даже если будут звонить в звонок. Даже если будут называться полицией. Проверь глазок.

Она поднялась, взяла ключи и сжала в ладони.

Она забрала тарелки. С посудой справлялась уверенно, и я следил за её руками, ожидая, что она остановится и снова спросит про тех, кто меня ранил. Посуду убрала молча. Она уходила, оставляя меня одного. Хмурый торопил к двери, Глеб — к окну. Я дождался, пока мама уберёт посуду: без адреса оба могли вести меня хоть всю ночь.

Я встал из-за стола. Ноги держали твердо. Голова ясная. Я подошел к окну кухни и выглянул наружу. За окном тянулось серое утро. На пустынной улице жёлтые фонари ещё освещали мокрый асфальт, и от этой пустоты я не успокоился: любой, кто выйдет из подъезда, окажется на виду. Я искал глазами, кому отсюда виден наш вход.

И тогда я увидел машину. Черный внедорожник с тонированными стеклами. Он стоял на углу, далеко от нашего подъезда, и я отступил сбоку от окна. Эхо Глеба дало мне возможность видеть дальше, чем позволял обычный человеческий глаз. Я различал два силуэта; лиц за тёмным стеклом не видел. Один повернулся к дому.

Глава 2

Может, они искали меня. Я закрыл штору со стороны маминого стула и запомнил место у угла: выходить через подъезд сегодня не стану.

Моя левая рука легла на стекло. От холода захотелось отдёрнуть пальцы, но движение могли заметить с улицы. Сжал зубы, удерживая ладонь раскрытой. Если машина была их, они не должны увидеть, как я выглядываю из собственной кухни.

Я развернулся от окна. С тем, что у меня было, к машине выходить нечего. Прежде чем искать оружие, следовало узнать, куда идти и где можно добраться до Ратмана, а не попасться его людям у собственного подъезда.

Флешка Хмурого лежала под дощечкой в моей комнате. Я вспомнил о ней, но сперва хотел спросить мать: она каждый день ходила мимо магазина, где я теперь даже остановиться боялся.

— Мама, — крикнул я в сторону прихожей, где она надевала пальто. — Есть ли новости о районе? Может, видели странные машины?

Она обернулась. По тому, как задержала взгляд на мне, я понял: вопрос про машины её тоже насторожил. Хотелось добавить, что спрашиваю просто так, но после утра в прихожей она бы не поверила.

— Видела одну такую вчера, — ответила она. — Возле магазина «Продукты 24». Люди в масках выгружали какие-то ящики. А потом эта машина уехала. Ратман, кажется, говорили... или нет, я не расслышала точно.

Она подтянула ворот пальто и обернулась к шторе.

На имени Ратмана я перестал слушать про машину. Глеб узнал своего убийцу раньше, чем я успел связать магазин с капитаном со склада. Пришлось дослушать маму: она сама сказала, что могла ошибиться.

Сердцебиение участилось. Я удержал выдох: имя уже было, теперь нужен адрес.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

Я отошёл от окна, освобождая ей дорогу.

Она вышла, хлопнув дверью. Я остался один в квартире. У входа лежало полотенце с моей кровью; на кухне стояла мамина недопитая кружка. Одному я снова полезу вслепую. Дима возил посылки по району; с его помощью можно было хотя бы понять, где искать Ратмана. До его людей следовало добраться раньше, чем они постучат сюда.

Я сел за стол, достал блокнот и ручку. Левой рукой я выводил схему района по памяти Хмурого. На маршрутах патрулей задерживал ручку: туда сегодня соваться нельзя. Рядом отмечал слепые зоны камер и места, где можно купить еду и лекарства без вопросов. Теперь надо было связать эти отметки с дорогой до Димы. Я включил свой телефон левой рукой и задержался на пропущенном вызове Полины: «Ты где?» Отвечать хотелось, что дома и всё нормально. Ниже осталось ночное сообщение о запросе Ратмана на адрес матери. Елена Кубракова — я перечитал имя, как будто капитан мог спрашивать про какую-то другую женщину. За запертой дверью мама только что ушла по своим делам, ничего об этом не зная. Позвонил Полине. Рассказал, что случилось с повязкой; скрыть это сейчас значило бы завтра снова объяснять, почему не пришёл. Договорились о следующем утре. До того, если станет хуже, вызываю бригаду и сообщаю ей — я дослушал это условие и согласился, прежде чем закончить звонок. После разговора сфотографировал окно закрытой папки RATMAN_PERSONAL на HMUR_09. Флешку убрал обратно под дощечку. К Диме понесу запрос пароля, а не единственный носитель.

Хмурый и Глеб теперь говорили тише. Между их подсказками я успевал закончить линию на схеме: ещё недавно ручку приходилось задерживать, пока оба спорили, куда мне идти. Я довёл маршрут до пункта выдачи и проверил, не пропустил ли камеру. Никто не требовал переделать. Можно наконец выбрать самому и не ждать, какое чужое воспоминание перебьёт моё решение.

*«Работаем»,* — сказал я вслух. Я обвёл на схеме пункт выдачи и прижал лист к столу.

---

К вечеру я надел куртку поверх повязок и спустился в подвал. В темноте плесень и мокрая штукатурка отдавали чем-то сладковатым, гнилым. Я дышал неглубоко, чтобы запах не добрался до горла: сил и без того едва хватало на люк. Я приладил левую ладонь к холодному рычагу технического люка. Давить надо было так, чтобы он открылся, а я не съехал следом. Упёрся коленом в раму. Правым плечом помогать нельзя; кисть в шине тоже пришлось оставить при себе, хотя так и тянуло ухватиться ею за край. Хмурый требовал проверить замки, Глеб шептал, что шум привлекает внимание.

— Заткнитесь оба, — прошептал я вслух, хотя никто не мог меня услышать сквозь гул вентиляции.

Я убрал палец с края рычага, где металл начинал резать кожу.

Я нажал на рычаг. Рычаг поддался, и люк начал открываться. Я задержал нажим, прислушался: скрежета не было. Наверху этот звук услышали бы, а объяснить, зачем я лезу через технический люк, нечем. Выдохнул, не снимая колена с рамы. Хмурый требовал толкнуть сильнее. Я уже чувствовал, что металл идёт, и давить ещё было незачем — только выломаю замок. Глеб торопил скользнуть дальше, но без упора я сейчас съехал бы вниз. Пришлось удержать вес на месте, пока появится проход. Я оставил колено в раме, пока люк не открылся настолько, чтобы пройти. Только потом перенёс вес: теперь подсказки обоих пригодились, и выбирать между ними вслепую не пришлось.

Из подвала я вышел в серый туман ночного города. После сырой темноты он казался почти светлым; хотелось поверить, что теперь меня тоже плохо видно. Камеры наблюдения висели над подъездами. Я сверял их со схемой: туман скрывал улицу, но рассчитывать на него перед объективом было глупо. Я натянул капюшон до бровей, закрыл лицо шарфом, оставив только прорезь для глаз. Движения стали вязкими, будто я двигался через мед. При движении тянуло старую левую рану, справа под свежими бинтами горел ожог, а шина цеплялась за одежду. Я соразмерял шаг с болью: ускорюсь — придётся остановиться посреди улицы и поправлять повязки под камерой.

До пункта выдачи заказов на окраине района идти три квартала. Обычно я обходил их стороной, избегая встреч с людьми, которые могли запомнить моё лицо. Сегодня всё равно пришлось идти к Диме. Я выбирал дорогу подальше от камер, хотя ноги просили срезать: добраться до друга и привести следом клан было бы особенно паршиво.