Вы оставили меня тварям II
Внутри головы внезапно щёлкнуло, как замок сейфа. Я успел удержать и нажим, и выбранную точку — до того, как один приказ сменился другим. Поправку уже не приходилось догонять. Скрипнула ножка стула, и я услышал её сразу: вот сколько давления хватило, дальше добавлять пока не надо. Два голоса слились в один шепот.
*Схватить.*
Я сделал шаг вперед. Нога скользнула по линолеуму бесшумно; перенёс вес на переднюю стопу. Рука метнулась вперед коротко и резко; на этот раз я успевал следить, куда идёт кулак. Силы хотелось добавить сразу, продавить выбранную точку, как учил Хмурый. Но я тренировал остановку, а под тканью уже ждал своего удара стул. Левый кулак коснулся подушки. Старое ранение плеча не давало поднять локоть выше; я выбрал низкую точку и подступил ближе, вместо того чтобы тянуться. Я остановил замах на ткани. «Хватит разгона», — успел сказать себе, хотя Хмурый требовал пробить. Добавил только нажим, коротко, в выбранную Глебом точку. Кулак дошёл, ткань приняла его — вот здесь надо успеть остановиться. Не после треска. Тянуть нажим дальше всё ещё хотелось, и я следил за этой тягой, как только что следил за выбранной складкой. «Теперь отпустить», — успел подумать, пока ладонь ещё слушалась.
Подушка не слетела со стула. Она провалилась внутрь, сжавшись под кулаком. На ткани проступило углубление. Я всматривался в него, ожидая, что сейчас разойдётся шов, но ни нитки не порвалось. Наполнитель мягко шуршал под кулаком; ножки стула чуть скрипнули. На этот звук я и отнял руку. Подушка начала расправляться, а я всё ещё следил за стулом: раньше за таким движением летели щепки. Теперь он стоял на месте, и ловить его не понадобилось.
Я замер. Дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле; ровно дышать, как велел Глеб, не получалось. Ну и пусть, сейчас мне хотелось выдохнуть от радости, а не готовиться к следующему удару. Ладонь ныла от нажима, и я вдруг понял, что улыбаюсь — по-дурацки, в пустой квартире, стулу. Я ждал треска дерева, готовился ловить падающий стул — а подушка расправлялась на своём месте. Улыбка стала шире. «Цел. Ты цел, зараза», — чуть не сказал я стулу. И сам бы потом рассказал Диме, как радовался подушке, если бы не слишком хотелось похвастать чем-нибудь пострашнее. Вот этого я и добивался: суметь остановить руку, пока цела хотя бы домашняя мебель.
— Так вот как это работает, — выдохнул я.
Я разжал ладонь и провёл пальцем по целой ткани, проверяя вмятину.
Я всё ещё разглядывал вмятину, когда боль ударила в левое предплечье. Отшатнулся от стула — и потянуло правое плечо. Я столько смотрел на левую, что правую почти забыл. Пришлось вспомнить всё разом: ей достаточно моего рывка, бить даже не надо. Лучше бы радоваться удаче на месте, а не шарахаться от стула. Эхо Хмурого требовало продолжения: «Еще! Сильнее!». Эхо Глеба предупреждало: «Остановись. Ты теряешь координацию. Рука онемела». Я положил рабочую ладонь на спинку стула. Пока мог снять её сам.
Я посмотрел на свою руку. Пальцы были синеватыми, кончики побелели от спазма. Кожи не чувствовал: видел белые кончики, знал, что это мои пальцы, а по ощущению в руке была только тяжесть. Хотел разжать ладонь, но Хмурый всё ещё требовал держать. Сустав тянуло так, что я перестал думать о следующем ударе и ждал, когда удастся отпустить этот.
После такого нажима пальцы казались чужими. Бить ещё раз я не стал: сначала надо понять, сумею ли взять что-нибудь маленькое, а потом отпустить. В клубе света мне тоже никто не обещал.
Я выключил свет.
Гостиная погрузилась в темноту. От окна оставался узкий отсвет фонаря. С «Пульсом» контуры проступили яснее: стул, окно, дверной проем в коридор. Я обошёл мишень, не задев ножкой стула босую стопу. С такой точностью можно двигаться дальше, пока не понадобился свет.
Я взял со стола монету — пять рублей, старую, потертую. Подбросил её вверх. В домашней тишине звон металла показался мне колокольным. Я ещё не поймал монету, а уже прислушивался, не отозвался ли кто-нибудь за стеной. Пять рублей уходили по дуге в темноту коридора; пришлось вернуться вниманием к ним, пока не упустил совсем.
Я следил за монетой, пока слабый отсвет не потерял её в коридоре. Я уже знал, куда она летит: дуга оставалась в памяти Глеба, и я успевал выставить ладонь до пола. Хмурый подталкивал сомкнуть пальцы. Рано ещё — хватать пустоту незачем. Выставил левую ладонь туда, где исчез металлический блик. Теперь не глазами ждать: если расчёт верный, холодный край я почувствую раньше, чем опять увижу монету. Только не хватай до этого, Хмурый.
Моя рука метнулась в темноту, туда, где я ещё удерживал дугу падения. Я не видел монеты и боялся услышать звон у ног. Пальцы сомкнулись вокруг чего-то твёрдого и холодного; я замер, не смея разжать их раньше, чем пойму, удержал ли.
Тишина.
Я выждал несколько секунд. Хотелось сразу выдохнуть: поймал! — но дыхание ещё шло ровно, по Глебову счёту. Я дождался конца этого длинного выдоха и проверил монету краем большого пальца. Холодная. Твёрдая. Пока она оставалась в руке, можно было не искать глазами, где упала. Теперь дойти до света и посмотреть — осторожно, не разжимая кулак по дороге.
Затем я включил свет здоровым локтем. В левой руке, сжатой в кулак, лежала монета. Поймал её на лету в полумраке, удержав в памяти траекторию. Развернул кулак к лампе: пять рублей, все царапины на месте. Холодный край давил на подушечку пальца. Я посмотрел на пустой пол там, куда она должна была упасть, и опять на ладонь. Я всё ещё не верил, что на полу искать нечего. Вот они, пять рублей, зажатые в ладони. В темноте сумел выставить её точно в нужном месте — не через мгновение после звона, а пока монета ещё падала. Расчёт Глеба я успел выполнить сам.
Поймал. Я ещё раз посмотрел на пять рублей и уже прикинул, что в следующий раз подброшу выше. Только сначала отпустить эту. Положить на стол, а не держать до судороги.
Я уже хотел положить монету обратно, а пальцы так и остались сомкнутыми. Попробовал разжать их ещё раз; мышцы стянуло в тугой узел. Монету удержал, теперь бы выпустить. Я смотрел на свой кулак и не мог сделать самое простое движение. Я дернулся, пытаясь ослабить хватку о край стула, но рефлексы Хмурого сработали слишком быстро. Левый локоть ударил по стене. Монета осталась в кулаке; правую руку я даже не успел вынуть из петли.
От треска я перестал пытаться разжать пальцы. Так не звучал бы просто удар локтем; что-то сломалось у меня за спиной. Я слушал, как звук обрывается в пустой квартире, и боялся обернуться к стене.
Я отшатнулся назад и посмотрел туда, где только что стоял. При включённом свете паутина трещин на обоях была видна целиком. Я следил за ней взглядом до выбитого края: штукатурка сошла куском размером с ладонь и отлетела в коридор. Под ней серел бетон. Целый — я задержал на нём взгляд, проверяя, не пошли ли трещины глубже. От этого не стало легче: поверхностный слой я всё равно выбил собственным локтем.
Я уставился на повреждение. В животе похолодело; во рту стал вкус штукатурной пыли. Я даже не заметил, как ударил — между «хочу разжать» и дырой в стене не осталось ничего. На подушке сумел остановиться, а разжать пальцы после монеты — нет. Локоть ныл; штукатурка крошилась под ногой. Поставил кулак на спинку стула, дал Глебу вернуть дыхание и по одному расправил пальцы. Монета упала на пальто отца. Теперь урок кончился.
И главное — этот звук. Он мог быть слышен соседям. Или тем, кто наблюдал за домом снаружи.
Шаги за входной дверью.
За входной дверью повернулся ключ. Легкий стук замка я узнал сразу: мама добралась домой, и прятать стену оставалось столько времени, сколько ей нужно снять обувь. Затем послышался её голос.
— Леша? — позвала она из прихожей, удерживая пакеты коленом, пока снимала ботинок. — Что там упало?
Я услышал, как мама возится с ботинком, и перестал чувствовать боль в руке. Сейчас войдёт — а на стене дыра от моего локтя. Я обещал ей беречь себя, она поверила, оставила меня одного. И вот что я сделал, едва за ней закрылась дверь. Я оглянулся на стену: только бы не увидеть снова, как она сначала смотрит на повреждение, а потом на меня.
Я действовал быстрее, чем успел подумать. Эхо Хмурого дало скорость, эхо Глеба — точность движений.
На журнальном столике лежала старая смятая газета. Я схватил её левой рукой, прижал к дыре. Под газетой остался бетон. Бумага закрыла выбитую штукатурку, но нижний край отлипал: приходилось держать пальцами. В углу стояла банка акрила: мать собиралась переклеить обои весной. Я дотянулся до неё, прижал коленями, повернул крышку левой рукой. Окунул палец в белую массу. Из прихожей шуршали пакеты; мама ещё снимала обувь. Я размазал краску по газете и захватил обои вокруг дыры. Хотел свести белые края, а вышло ещё заметнее: сверху остался заголовок, снизу бумага отставала от стены. Прижал её большим пальцем. Если мама сейчас спросит, что я тут делаю, даже руку убрать не смогу — газета тут же отвиснет. За спиной открывалась дверь. Я успел только убрать руку и наступить на крошки штукатурки, прикрыв их пяткой.
Я отступил на шаг. Вдох получился шумным; пришлось закрыть рот, чтобы мама не услышала из прихожей. Ровный ритм «Пульса» никак не возвращался: с каждым её шагом сердце билось чаще, а эха торопили меня ещё что-нибудь сделать.
Дверь в гостиную открылась. Мать стояла на пороге, держа в руках пакет с продуктами. Я стоял перед заплаткой, и ей пришлось перевести взгляд с меня на стену. Пяткой всё ещё прикрывал штукатурку. Шагни мама ближе, надо будет уступить ей место — вместе с крошками под ногой.
Она задержала взгляд на газете. Я уже готов был сказать про локоть и тренировку. «Мам, я случайно...» — и что дальше? На такой след от локтя она прежде не смотрела. Я так и не произнёс этого «случайно». Слишком уж знакомое оправдание для слишком большой дыры. Краска пахла на всю гостиную, я сам не мог её не чувствовать. Мама потянет за мокрый край — что тогда? Сказать, что локоть тоже упал?
Но она лишь вздохнула, опустив пакет на пол. — Опять роняешь вещи, Леша? — спросила она устало, но без злобы. — Краска капнула. Потри тряпкой, пока не засохла. И убери эту газету, тут чернильные пятна.
Я дождался, пока мама договорит. Она говорила, как раньше, когда я что-нибудь разбивал дома, и на этом «опять» я почти обрадовался: будто всего лишь чашку уронил. Но смотрела-то внимательно. После склада ей мало моего «случайно», она ждёт, сумею ли хотя бы убрать за собой. Я смотрел ей в лицо. Стену объяснить пока не мог, а отвести глаза значило опять заставить её самой угадывать, что с сыном.
Она прошла мимо меня на кухню. Я остался с испачканным пальцем у газеты. «Сейчас вернётся», — подумал и не двинулся к кухне. Позовёт посмотреть поближе, а мне останется убрать бумагу и показать ей, что сделал. Сказать самому было бы проще, чем ждать. Пока не мог. Прижал отставший угол ещё раз. Газета держалась на краске и моём пальце; смотреть на неё было стыдно даже без мамы. Хуже всего было бы, если мама вернётся и увидит, как я опять прижимаю бумагу. Только что говорила про краску и пятна, дала мне убрать самому, а я всё ещё закрываю от неё дыру. Я смотрел на пальцы: убрать их страшно, держать здесь ещё глупее. Вместо её голоса донёсся звук чайника. Палец прилип к бумаге; отнимать пришлось осторожно, чтобы не унести с собой всю мою маскировку. На газете проступили чёрные буквы. Красиво к ужину уже не получится.
Я остался стоять посреди гостиной, глядя на своё отражение в зеркале комода. Глаза были красными, зрачки расширенными. В таком виде я сейчас выйду к маме за стол; глянет — и опять спросит, что со мной. Раскрыл левую ладонь, сжал снова — уже слабее. Монету ещё раз подбрасывать не стал. Теперь хотел повторить удачный нажим на подушку и остановиться до спазма.
Во время тренировки я наконец успел остановиться, а сейчас стоял у пробитой стены и боялся собственного локтя. Подушка под пальто расправилась, на полу лежала штукатурка. Я придвинул стул обратно к шву линолеума, поставил левую стопу так же, как перед удачным нажимом. Кулак больше не заносил — сейчас хватило поставить ногу и разжать пальцы вовремя.
В кармане куртки на стуле завибрировал телефон Димы. Я ещё не успел убрать ногу от шва, а уже потянулся к карману. Достал старый аппарат, повернул экран к себе: от синеватого света стало труднее разобрать первые слова, пришлось поднести ближе.
Сообщение от Димы: «Для той папки попробуй 14.08.2015. Знакомый возил Ратману подарки дочери, дата её рождения. С приглашением завтра поможет другой человек. По телефону не обсуждай». Я прочёл второй раз. Для окна пароля на HMUR_09 у меня наконец были цифры. Я всмотрелся в дату: не угаданные на ходу, их принёс Дима от человека, который знал семью капитана. Хотелось тут же проверить, откроется ли папка.
Я перечитал запрет обсуждать по телефону. Хотелось ответить Диме сразу, попросить объяснить, кто будет помогать с приглашением. Хмурый уже требовал проверить подъезд: не стоит ли там кто-нибудь, пока я разглядываю экран. Глеб торопил подключиться к сети. До двери и до ноутбука оставалось несколько шагов. Я держал палец над кнопкой: ещё одно слово Диме — и придётся обсуждать именно то, чего он просил не обсуждать. Уже злился на обоих в голове. Сначала закончить с рукой; папка и подъезд останутся на своих местах.
Я выдохнул, положил телефон экраном вниз и снова разжал рабочую руку. На ладони ещё виднелся след монеты. Я провёл по нему большим пальцем и посмотрел на подушку: расправилась, хотя минуту назад я боялся продавить её вместе со стулом. Этот нажим я успел удержать. Рука дрожала, и пробовать снова сейчас хотелось только из упрямства — вернуть то мгновение, когда подушка осталась целой. Но после него я уже выбил штукатурку. «Хватит», — сказал я себе. С ударом получилось остановиться; теперь требовалось послушаться самому, без всей этой силы. Просто не подбрасывать монету ещё раз. До чего же обидно было остановить тренировку из-за пяти рублей, когда подушка наконец осталась целой. Целая подушка всё ещё радовала, хоть рядом на полу была штукатурка. На неё и посмотрел: вот чем закончилась удача, стоило попытаться выпустить монету. После удара разжать руку нужно мне, не Глебу вместо меня. Он не всегда успеет отговорить Хмурого. А если рядом будет человек, закрывать газетой окажется нечего. Я ещё раз оставил пальцы раскрытыми, не возвращая кулак ради той первой удачи.
Пароль мог не подойти, но цифры теперь лежали в сообщении, никуда не денутся. Из кухни мама позвала ужинать; я снял палец с кнопки телефона. Я уже готовил своё «сейчас», с которым можно ещё полчаса сидеть перед экраном. Мама ведь позвала есть, не пароль проверить. Дима написал цифры, а не срок, к которому я обязан их ввести. Проверю после еды — и узнаю, что Хмурый держал под именем капитана.
---
Глава 4
Ужин под прицеломЯ прижал газетный край к стене ещё раз. За спиной звякнули тарелки: мама накрывала на стол.
Я подошёл к кухне с открытой банкой в левой руке. В гостиной всё ещё белела газета. Хотел поправить её до ужина, а лишь размочил: под пальцем бумага уже начинала расходиться, и буквы лезли через каждый новый мазок. Посмотрел на правую кисть в шине. Там тоже была краска. Даже не заметил, когда задел, хотя обещал маме эту руку не трогать. Теперь объяснять придётся ещё и пятно.
Мама вышла из кухни. Остановилась между мной и столом.
Глеб поймал движение в дверном проёме, и на миг я увидел маму так, будто надо рассчитать расстояние до неё. Я стиснул зубы. Она всего лишь протягивала ладонь за банкой. Я держал её перед собой слишком высоко, и мама ждала, когда отдам, чтобы краска не оказалась ещё и на полу. Опустил банку сам, медленно, глядя на её руку. За её спиной остывал суп. Я поставил краску на газету у стены и показал чистую левую ладонь.
Мама посмотрела на мою ладонь, потом на правую манжету. Влажные волосы выбились из-под капюшона; она успела умыться после улицы. Я задержал взгляд на этих прядях: пока я пачкал стену, мама тащила домой продукты, а теперь ей ещё разбираться с моей краской. Я задвинул банку подальше от её тапка. Она увидела заплатку в гостиной и вдохнула через нос.
— Пахнет краской, — сказала она тихо, с хрипотцой. Я прислушался: сейчас спросит, зачем красить обои, и придётся отвечать, а не прятаться за её усталостью.
Её взгляд задержался на открытой банке у стены. Я тоже посмотрел туда: крышку-то так и не закрутил.
Я отодвинул банку. Пальцы подрагивали; провёл ими по газете, очищая от краски, и остановился: сейчас порву и эту.
— Обои отклеились, — я заслонил заплатку плечом, оставляя правую руку в петле. Мама выглянула из-за меня. Газета на обоях лежала заголовком вверх. — Хотел сделать красиво к ужину.
Мама прошла мимо, поставила на стол пакеты — там звенели банки с тушенкой, шуршали мятые пачки крупы. Я вымыл левую руку, не намочив повязки, вернулся к столу. Она расставила две миски. Нож лежал на хлебной доске ручкой к её стулу.
От моего места за столом заплатку можно было не видеть. Мама же, когда сядет напротив, будет смотреть прямо на неё. Оставалось ждать вопроса. Мы оба видели газету на стене. Она — ещё и мои глаза, которые менялись, когда я держал «Пульс». Что творилось у меня в голове, мама не слышала; зато каждое движение замечала без всякого эха. Я отодвинул миску подальше от правой руки, и она проследила за этим взглядом.
Она села напротив, положив руки на стол. Я посмотрел на её коротко остриженные ногти и сухие пальцы: этими руками она сегодня держала мою повязку, а сейчас собиралась кормить меня ужином. Я отодвинул миску, когда она подтянула хлебную доску; места нам обоим наконец хватило.
— Ты ел? — мама придвинула ко мне хлебную доску, оставляя нож у себя.
— Нет, — я положил левую ладонь возле тарелки и выждал, пока перестанет подрагивать.
— Тогда садись. Я буду резать хлеб.
Она подтянула хлебную доску, положив батон поперёк. Я потянулся помочь, но мама успела придвинуть его к себе, ещё до того, как моя ладонь легла на стол. Смотрела не на лезвие, а на мои пальцы. Пришлось оставить их возле миски и дождаться своего куска; даже здесь я пока только мешал ей делать обычное дело.
Она взяла нож с деревянной ручкой, прижала батон к доске и начала резать. Я следил за лезвием, хотя много лет ел нарезанный ею хлеб и до сегодняшнего дня ни разу не думал, как близко оно проходит к пальцам. Глеб принялся оценивать её движения. *Скорость реза недостаточна для эффективной нейтрализации цели. Риск пореза пальцев высокий.* Захотелось заслонить от него хотя бы мамину руку. Она режет хлеб, придурок. Для меня. Я мысленно послал его к черту и посмотрел на батон, дожидаясь своего куска.
Мы начали ужинать. После каждого движения ложки я ждал, что мама всё-таки спросит про стену. Она ела молча; мне от этого хотелось объясниться ещё сильнее, но признание застревало, стоило посмотреть на её руки. За окном зажглись фонари. Между ними я различал мокрый асфальт, пока в кухню не ударили фары. На миг перестал видеть маму напротив, потом свет ушёл в сторону. Я посмотрел вслед: чёрный внедорожник с тонированными стёклами ехал вдоль дома. У нашего подъезда сбавил ход. Я ждал, что сейчас остановится, и пытался разглядеть салон, но за тёмным стеклом никого не было видно. Машина продолжала ехать, а левая рука уже метнулась к вилке. Поднял её над тарелкой, прежде чем понял, где машина и где я. Отсюда до неё — двор и стекло. Пальцы свело судорогой «Железной хватки»; ручка вилки изогнулась. Опустил кулак на стол, почувствовал, как под костяшками поддаётся дерево, и ослабил нажим.
Глеб в голове рычал: *Цель! Бей!* Хмурый шептал: *Не трогай мать. Защищай дом.* Я удержал стопы под стулом. Если встану сейчас, мама окажется между мной и окном.
Я посмотрел на маму. Она положила свой нож рядом с тарелкой и посмотрела мне прямо в глаза. Я ждал, что она отодвинется от моего кулака, а она оставалась рядом, заставляя меня наконец посмотреть на неё, а не на штору.
— Они здесь, — я опустил погнутую вилку к тарелке, не отрывая взгляда от шторы. Голос звучал чужо, низко, с хрипотцой.
— Кто они? — Она дотянулась до спинки моего стула. Я почувствовал её пальцы у плеча и остался сидеть: для этого ей даже не пришлось тянуть меня назад.
— Те, кому нужен этот склад. Те, кто знает про Хмурого.
Я указал подбородком на окно и снова посмотрел на неё.
Мама взяла кусок хлеба и откусила. Пока она жевала, я успел снова взглянуть на штору и обратно на неё. Она собиралась ответить; я узнавал эту паузу и старался не перебить.
— Если придут плохие люди, — произнесла она, глядя на меня, а не на окно, — я скажу, что тебя нет. Что ты уехал к тетке в деревню. Что у тебя авария на работе.
Она переложила хлеб на мою тарелку, не вставая к окну. Крошки прилипли к её пальцу, она стряхнула их рядом с моим куском — всё ещё занятая ужином, пока я слушал машину снаружи. Я не сразу опустил глаза к тарелке. Хотелось велеть ей уйти из кухни, а она сама только что решила, что будет делать, если к нам придут.
Я слушал и всё меньше хотел рассказывать ей про склад. Мама говорила о тётке так, будто мне опять десять и она объясняет учителю, куда делся сын. Придвинул её стул подальше от окна, стараясь не скрипнуть ножками. Если полезут в квартиру, сначала придётся пройти через меня.
— Они не поверят, — сказал я.
Я накрыл ладонью край её рукава: до двери ей идти не дам.
— Поверят, если им проще будет поверить, — ответила мама. — Скажу, что уехал. Пусть ищут там, а не здесь.
Она протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её ладонь согрела мои пальцы. Я боялся пошевелиться под ней — ещё задену, сожму сильнее, чем нужно. Подождал, пока дрожь утихнет, и только тогда позволил себе выдохнуть.
— Леша. Посмотри на меня.
Я поднял глаза.
— Ты стал сильнее, чтобы нас больше не могли обидеть. Так? — Мать придержала мою ладонь и развернула её вверх, проверяя пальцы.
— Да.
Я повернул ладонь под её рукой, оставив пальцы раскрытыми.
— Тогда научись прятать эту силу. Даже от себя. Даже за столом.
Она отодвинула стакан с ложками подальше от моей руки. Стекло чуть скрипнуло по скатерти, и я услышал это раньше, чем мотор за окном. Мама не торопила: смотрела на согнутую вилку, ждала, когда отпущу. Разжать пальцы при ней оказалось труднее, чем перед стулом. Перед стулом я мог попробовать ещё раз, если не получилось. Здесь мама смотрела на меня, и я не хотел, чтобы ей пришлось просить дважды.
Она забрала у меня вилку, ручку которой я согнул. Разжал пальцы по одному; мать дождалась, прежде чем потянуть. Положила её рядом со стаканом с ложками. Звон стекла вернул мне звуки кухни: чайник, нож по доске, её дыхание. Я взял другую вилку. Эта дошла до тарелки прямой.
Внедорожник за окном затормозил у соседнего подъезда. Свет фар снова ударил в окно. На столе блеснул недопитый чай; я увидел мамину руку возле хлеба и опять захотел увести её в комнату. Только она ещё не закончила есть. Я посмотрел на выключатель: хотя бы освещать нас с улицы больше не будут.
Я использовал «Пульс», удержал ровное дыхание и встал сбоку от окна. Верхний свет погасил левой рукой, штору дотянул за край. С улицы кухня больше не светилась; у мойки осталась маленькая лампа, спрятанная простенком. Вернулся к стулу. У людей в машине могли быть приборы, которых я не знал. Подставлять им лицо в светлом окне не собирался.
Мама продолжала есть. Спокойно, методично. Когда мотор у соседнего подъезда стих, она придвинула хлеб под маленькую лампу, чтобы я мог взять, не вставая. Я отломил кусок. Снаружи ждали; у нас ужин ещё не закончился.
Через десять минут машина уехала. Я вслушивался в удаляющийся мотор, пока уже не мог отличить его от остальных машин. Ждал, не станет ли звук снова ближе. С улицы доносился дождь, и мне наконец захотелось повернуться от окна к своей миске. Я выдохнул и перестал прислушиваться к мотору. Теперь слышал собственное сердце; ровное дыхание сбилось, голову повело. Пришлось задержаться на стуле, пока кухня перестала плыть перед глазами.
— Доешь суп, — сказала мама, убирая свою пустую миску. — Потом будешь мыть посуду. Руки должны работать, пока голова отдыхает.
Я кивнул и вернулся к супу. Мама уже занялась посудой, а мне ещё надо было доесть, прежде чем вставать вслед за ней. У раковины взял тарелку левой рукой. Правая кисть оставалась в шине; стоило попытаться поднести её к краю, как вспомнилось пятно краски. Оставил руку у себя. Мама смывала пену, пока я удерживал посуду за край. На мокром фаянсе пальцы соскальзывали; я усиливал нажим на долю секунды и отпускал. Поворачивал тарелку под водой, и каждый раз проверял край под пальцами. Хотелось перехватить крепче, чтобы не уронить. После вилки я уже знал, чем кончится это «крепче», и заставлял себя отпускать прежде, чем кисть сведёт. Отдал маме целую тарелку, взял следующую. С этой тоже получилось; я дождался, пока она её ополоснёт, и только тогда поверил, что справляюсь.