Вы оставили меня тварям II

Тусклая лампа дневного света выделяла пункт выдачи из тумана, и я держал его в поле зрения: наконец дошёл. Внутри пахло картоном и дешёвым кофе из автомата. Такой обычный запах; я шёл сюда с ранами под курткой, а Дима всё ещё выдавал людям посылки. За стойкой Дима сканировал штрих-коды. Пока он не поднял голову, я мог смотреть на него, не объясняя, зачем пришёл. Потёртая курьерская сумка, туго перетянутые шнурки — узнал всё, вплоть до усталого взгляда на очередную посылку. Артемьев Дмитрий, друг детства, всё так же считал каждую копейку на ипотеку. Я знал, что он скажет про эту работу, если спросить, как дела. Только пришёл просить о совсем другом, и от этого труднее было пройти последние шаги к стойке. На секунду я захотел подойти к стойке как раньше, без Ратмана и без чужих голосов в голове. Но под курткой тянули повязки, и просто поболтать я уже не мог.

Я вошел, тихо звякнув дверным колокольчиком. Дима поднял голову. Он узнал меня, а я уже ждал своего имени. Дима вместо этого посмотрел на руки в карманах, задержался на повязках под манжетами. Я старался стоять прямо, но спрятать раны таким способом не получалось. По его лицу стало ясно, что он сейчас спросит вовсе не «как дела». Мне хотелось объясниться раньше этого вопроса, и я всё равно дал ему заговорить первым.

— Леха? — он оглянулся на камеру в углу, понизив голос до шипения. — Ты чего тут? Тебя же... там... по всем каналам крутят. «Опасный элемент», «убийца рейдеров». Я думал, ты сдох.

Пока перечислял, ладонью прикрыл сканер на стойке — от меня, как от человека, который мог сейчас его забрать. Я увидел знакомые пальцы на приборе и не стал ни улыбаться, ни уверять его, что всё в порядке. Под манжетой торчала повязка. Он смотрел на неё чаще, чем на моё лицо.

— Почти, — ответил я, подходя ближе. — Мне нужно знать, где Ратман.

Дима отшатнулся, ударившись спиной о стеллаж с коробками. — Ты совсем ебанутый? О каком Ратмане речь? Это капитан «Северного Меридиана». B-ранг. Если они узнают, что я с тобой разговариваю, они мне сначала пальцы переломают, потом квартиру сожгут. У меня кредит!

— Кредит можно реструктурировать, — сказал я спокойно. — Жизнь нет.

Я остановился у торца стойки, оставив ему проход в подсобку.

В этот момент с верхней полки сорвалась коробка с хрупким товаром — набор фарфоровых чашек. Дима задел стеллаж спиной; верхняя коробка поползла по наклонённой соседней. Падала прямо на голову клиенту позади меня. Я увидел её край в стекле витрины, повернулся и выставил левую ладонь. Коробка ударила в неё; я подогнул локоть к боку, принял вес, не потянув больное плечо. Внутри звякнул фарфор. Поставил на стол и разжал пальцы. Картон остался цел, клиент отступил, прикрывая затылок, хотя опасность уже лежала на стойке.

Клиент ахнул, прижал ладонь к затылку. По стойке ещё прокатился звон фарфора внутри коробки. Дима потянулся проверить картон, остановился на полпути и посмотрел на мою ладонь. Пальцы оставались раскрытыми; коробку я уже отпустил.

— Что это было? — выдохнул он.

Он наклонился над коробкой, проверяя картон.

— Рефлекс, — соврал я. — Глеб научил видеть траекторию. Хмурый дал силу пальцев. Успел увидеть — успел поймать. Сам бы я так не смог.

Я разжал ладонь над коробкой, показывая пальцы, которыми удержал вес.

Дима побледнел еще сильнее. Он понял, что я говорю о мертвых. — Ты... ты слышишь их? В голове? — Он отступил, прижав курьерскую сумку к животу.

— Они кричат, — признался я. — Каждый хочет своего. Но если я им дам цель, они затихнут. Мне нужна твоя помощь, Дим. Не деньгами. Информацией. Где Ратман бывает вне службы? Где он пьет? Где он спит? — Я упёрся ладонью в стол и наклонился к нему, чтобы клиент не слышал имён.

— Я не знаю! — Дима начал нервничать, его взгляд метнулся к выходу. — Я просто курьер! Я вожу посылки! Мне нужна стабильность, Леха! Стабильность! А ты приносишь хаос!

Он попытался уйти за стойку, но я шагнул вперед. Сократил дистанцию, отрезав дорогу за стойку. Положил левую ладонь ему на плечо.

Дима замер. Под моей ладонью его плечо стало каменным; я чувствовал напряжение даже через куртку. Чтобы удержать его, мне хватало того нажима, с которого начал. Стоило ему потянуться прочь, как хват возвращал плечо на место. Я мог ослабить пальцы, но продолжал *держать*. Железная хватка Хмурого работала в режиме блокировки: Дима попробовал дернуться — я удержал его. Попробовал вывернуться — я не дал ему уйти из-под ладони. Большой палец лежал у шва куртки. Я чувствовал, как ткань натягивается, и оставлял нажим прежним. Ему нужен был выход. Мне — Ратман.

— Отпусти, — прошептал он. От этого шёпота я на миг перестал думать о Ратмане. Дима смотрел на меня так, будто уже ждёт боли и не знает, чем её отсрочить. Моё имя он даже не произнёс. — Пожалуйста.

Он поднял ладони к моей руке, но не решился отрывать пальцы от плеча.

— Я не делаю тебе больно, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. — Я показываю тебе цену безопасности. Она стоит дорого. Но она есть. Скажи мне, где Ратман, и я отпущу тебя. И я буду рядом, если кто-то из «Меридиана» решит, что ты слишком много знаешь.

Я удержал ладонь у шва куртки, не прибавляя нажим, когда он потянулся прочь.

Защищать его от «Меридиана» я ещё не пробовал. Обещание уже дал, и Дима смотрел мне в глаза, ждал, дрогну ли я. Эхо Глеба помогло выдержать этот взгляд. Произнести спокойно оказалось легче, чем отпустить плечо; я это запомнил.

Дверь пункта выдачи открылась, и я отвлёкся от Димы на двоих высоких мужчин в чёрных плащах. На эмблеме волчий след пересекал компас; до лиц я уже не добрался взглядом, узнав «Северный Меридиан». На поясах висели энергетические клинки в защитных кожухах. Пока приглушённые. Я знал, зачем патруль заходит в такие пункты: проверить, нет ли среди обычных клиентов нелегального носителя ауры. Сейчас я сам стоял у стойки.

Сердце у меня пропустило удар. Эхо Глеба заорало: *«Убить!»* Эхо Хмурого: *«Защитить груз!»* Грузом был Дима.

Я мгновенно отпустил плечо друга и отвернулся, делая вид, что рассматриваю витрину с аксессуарами. Капюшон сполз ниже, закрывая лицо. От витрины отражался свет; я видел в стекле чёрные плащи и следил, не повернут ли к моему отражению головы. Капюшон скрывал лицо, но стоило кому-нибудь подойти — прятаться стало бы негде.

Патрульные подошли к стойке. Их аура давила на кожу, как статическое электричество перед грозой. Один из них достал портативный сканер биометрии.

— Проверка, — первый поставил сканер на стойку и развернул экран к залу. — Документы всех присутствующих. И скан ауры.

Дима вздрогнул. Его лицо стало белым как бумага, и мне захотелось, чтобы он смотрел на сканер, а не на меня. На таком лице легко прочесть, что мы чего-то ждём. Если прибор зафиксирует мою аномалию или патрульным просто что-нибудь покажется, придётся драться здесь, у стойки. Рядом клиент, продавец, сам Дима. Я не мог сейчас дать Глебу выбрать цель и перестать замечать остальных.

— У вас есть разрешение на досмотр частных лиц в коммерческой зоне? — продавец вышел из подсобки и остановился у журнала проверок. Сканер заслонил край стойки; он подвинул журнал к себе, ожидая бумагу.

— Мы частники, ребята, нам нельзя отказывать, — второй патрульный наклонил планшет к продавцу. Первый поднял сканер, наводя его вдоль стойки.

Я видел Диму у той же полосы света: между нами и служебной дверью.

Патрульные спорили с продавцом над журналом. Дима стоял свободно: моя ладонь давно была убрана, и он мог молчать, ждать своей проверки. Вместо этого он посмотрел на меня у витрины, потом резко повернулся к одному из патрульных. — Эй! — крикнул он грубо, указывая пальцем на нагрудный знак. — Вы мне доставку задержали на два часа! Из-за вашей проверки я опоздал на пункт, и мне теперь штраф впишут! Куда это смотрит ваше начальство?!

Дима бил по своему: задержка, накладная, штраф. Утром он проглотил бы ответ и побежал дальше. Сейчас стоял перед вооружённым патрульным и требовал деньги, пока я искал выход. Я слушал, не поворачиваясь от витрины. Слишком хорошо помнил его плечо под своей ладонью, чтобы принять этот крик за привычную склоку курьера. Он не был обязан оставлять мне проход — и всё-таки стоял между мной и людьми со сканером. Патрульный нахмурился, его внимание переключилось со сканера на истеричного гражданина. — Сядьте, гражданин. Сейчас будет проверка документов.

Патрульный выставил ладонь перед грудью Димы, оттесняя его к стойке.

— Мои документы в порядке! — продолжал орать Дима, загораживая собой пространство между мной и входом. — Почему вы не проверяете тех, кто реально опасен? А не тех, кто вам зарплату приносит?

Под шумок Димы я отступал к служебному выходу. «Пульс» удержал дыхание ровным; я дождался, когда патрульный повернёт сканер к кричащему курьеру, и прошёл за торцом стеллажа. Выход был за Димой — сначала надо миновать его, потом створку, которую он заслонял от патрульного плечом. Друг меня не подталкивал. Сам шагнул так, что я получил проход.

Когда патрульный потерял терпение и положил руку на рукоять клинка, чтобы угомонить Диму, я уже был в подсобке. Прижал дверь, не дав хлопнуть; боковой выход вёл во двор. После тепла подсобки я вдохнул слишком жадно; холод обжёг лёгкие. Хотелось уйти ещё дальше от двери, но за спиной Дима всё ещё кричал. Теперь я различал слова: он требовал бумагу о задержке. Я остановился за гаражом напротив: если уведут его, далеко они от меня не уйдут.

Через десять минут я вернулся. Патруль ушёл; Дима остался с протоколом о «нарушении общественного порядка». Боковую дверь успели запереть. Подошёл к окну кладовой на первом этаже, приоткрытому для проветривания. Под ним стоял поддон. Встал на него, перекинул левую ногу через низкий подоконник, придерживаясь рабочей ладонью за раму. Правую руку держал у груди. Внутри поставил ногу на коробку и только потом спустился на пол.

Я зашел внутрь, когда Дима как раз закрывал жалюзи. Он обернулся, увидев меня, и чуть не упал. — Ты... ты живой? — прошептал он. — Они уходили. Я думал, ты сбежал.

— Я ждал, пока они успокоятся, — сказал я. — Ты хорошо играл роль дурака.

Я остановился у его стула, оставив окно за спиной.

Дима тяжело дышал, вытирая пот со лба. Он посмотрел сначала на мою руку, потом на лицо. Я ждал обычного «Лёха, ты совсем?» — он всегда находил, что сказать. Теперь молчал, будто заново решал, можно ли со мной оставаться в одной комнате. Я не стал приближаться.

— Чего ты хочешь? — спросил он, садясь на стул. Руки его все еще дрожали.

— Где Ратман проводит выходные? — повторил я вопрос.

Я положил ладонь на стойку; до Димы теперь не дотягивался. Он заметил расстояние. Перестал смотреть на мои пальцы и поднял глаза, а я оставил руку там, где положил. Вчера мог бы ткнуть его кулаком в плечо: очнись, Дим, я же. После сегодняшнего захвата так возвращаться к разговору было нельзя.

Дима задумался. Я дал ему время: он таскал заказы по этому району, пока я даже не различал вывески соседних клубов. За чаевыми, дорогими машинами у входа, чужими распоряжениями для курьера наверняка стояло что-то полезное. Только вытащить это из его памяти силой я уже не хотел. — Есть место... — начал он осторожно. — Клуб «Неон». Там VIP-ложа часто занята. Ратман любит вино и громкую музыку. По пятницам и субботам он там. Всегда. Охрана своя, внутренняя. Сканеры ауры на входе.

Он вытащил накладную из сумки, перевернул чистой стороной вверх.

Клуб «Неон». Я посмотрел на чистую сторону накладной, которую Дима разложил между нами. На складе капитан прятался за бронёй и людьми; в ложе придётся хотя бы поднять бокал и открыть лицо. Теперь я знал, где искать.

— Спасибо, Дим, — я подвинул накладную на стойке, чтобы она не свалилась к ногам. Схему Дима ещё держал у себя.

— Не благодари, — он махнул рукой. — Ты должен мне. За риск. За то, что я мог сесть вместе с тобой.

Он полез в ящик под столом и достал старый, видавший виды телефон Nokia с потертостями. Протокол лежал возле ящика. Я увидел сумму штрафа, положил палец на строку. «Я возмещу». Дима сложил бумагу, убрал во внутренний карман. Денег я ему сейчас не дал; обещание он забрал вместе со штрафом. Это отдельно от долга за риск. — Держи. Предоплата. Без привязки к паспорту. Купил на барахолке, когда искал запасной для работы. Геолокации нет, камеры нет. Только звонки и SMS. Если будешь пользоваться симками, которые я найду, будет труднее связать звонки с твоим обычным номером.

Дима протянул аппарат через стойку, придерживая пальцем кнопку питания.

Я взял телефон левой рукой. Аппарат ощутимо оттягивал ладонь. Я нажал кнопку большим пальцем: сухой щелчок, можно понять на ощупь, попал или нет. С такими кнопками легче было справиться дрожащей рукой, чем со своим гладким экраном. Проверил, не зажал соседнюю, и стал слушать Диму спокойнее. Дима включил экран и показал свой номер. Я пролистал сам, пока не нашёл нужную запись; он стоял рядом, не забирая аппарат, хотя с первого раза у меня не вышло. Тогда я достал свой телефон и переслал снимок окна RATMAN_PERSONAL. Дима поднёс экран ближе. — Пароль не угадывай. Знакомый раньше возил для капитана. Спрошу. Ничего не обещаю. Мне хотелось сразу узнать, когда он спросит, но Дима уже увидел название папки. Снимок у него есть; давить ещё и здесь я не стал. Убрал свой телефон. До Димы теперь можно дозвониться, не открывая обычный мессенджер со всеми нашими именами.

— А это, — Дима протянул мне сложенный листок бумаги. — Схема. Я сам рисовал, когда возил туда заказы для администраторов. Слепая зона под вывеской слева. Камера не видит угол у пожарной лестницы. Если войдешь оттуда, минуешь главный фейсконтроль.

Я развернул схему. Линии были аккуратные; возле камер Дима разметил углы обзора, а пути эвакуации охраны провёл так, что я мог проследить каждый до выхода. Лист хотелось поднести ближе к свету и рассмотреть, но сначала я слушал друга. Провёл пальцем по пожарной лестнице и задержался у двери, чтобы Дима видел: понял, откуда заходить. На схеме можно было дойти до вражеского логова, даже ни разу не побывав у клуба. Я проследил линию ещё раз: Дима рисовал её по своим доставкам, пока я искал дорогу в чужих воспоминаниях. Он возил заказы, запоминал двери — теперь это давало мне вход к капитану. Я привык брать у мёртвых то, что они уже не могли мне запретить. Дима стоял напротив и ещё мог забрать лист; я держал его за угол, не складывая, пока друг не договорит.

— Почему ты помогаешь мне? — спросил я, глядя ему в глаза.

Я поднял схему между нами, чтобы он видел, что я уже получил.

Дима усмехнулся. Я ждал привычной шутки про мой долг, но он посмотрел на руки, и мне пришлось дослушать ответ, не прячась за улыбкой. — Потому что я увидел твои руки, Леха. И понял, что мир изменился. Старые правила больше не работают. Кто-то должен остаться нормальным, даже если вокруг монстры. И я не хочу быть тем, кто прячется под кроватью, когда монстр уходит.

Он стянул ремень сумки с плеча, положил её на стул: уходить больше не собирался.

Мы молчали минуту. Дима поставил сумку под стул, я держал телефон и схему на ладони. Телефон придавил край листа; я поправил схему большим пальцем, чтобы не уронить. За несколько минут Дима отдал мне больше, чем я выжал из него захватом плеча. И всё ещё сидел рядом, хотя мог выставить меня вместе с патрульными. В углу красным горела камера; ни один из нас больше на неё не смотрел.

— Верни телефон, когда закончишь, — сказал Дима. — И не умирай. Мне будет сложно объяснить, почему твой друг пропал сразу после встречи со мной.

Он постучал ногтем по корпусу телефона у меня в руке.

Я кивнул, спрятал телефон и схему во внутренний карман куртки. — Завтра будет жарко, Дим.

Я застегнул карман над схемой.

— Тогда постарайся не сгореть, — он снова взялся за сканер штрих-кодов, делая вид, что работает. Но я заметил, как его пальцы все еще мелко трясутся.

Выходя из пункта выдачи, я почувствовал, как внутри головы голоса затихли. Хмурый ещё держал в памяти Диму под моей ладонью. Глеб повторял путь к служебной двери. Адрес и схема теперь лежали у меня в кармане. Дима остался со штрафом; я вспомнил, как он убрал протокол, услышав «возмещу». Он поверил обещанию, а платить ещё предстояло. И вернуться, если за ним придут, — это тоже уже нельзя будет отменить, сославшись на свой страх.

Я развернул схему у фонаря. Пожарная лестница уходила к боковой двери клуба. Дима начертил её уверенно, а рядом поставил вопросительный знак: что ждёт за дверью, курьер не видел. Хотел сложить лист по прежним сгибам, но задержался на вопросительном знаке. До двери Дима довёл меня на бумаге, а дальше придётся идти самому. Под курткой оставались те же повязки. Хват уже сработал на коробке и на плече друга; прежде чем идти к капитану, надо понять, смогу ли я отпустить руку тогда, когда решу.

На улице завыла клановая сирена. Я ещё держал схему под фонарём и поспешил сложить её: после проверки в пункте выдачи такой звук хотелось услышать подальше от него. Район начали прочёсывать, и я не мог знать, ищут ли именно меня. Может, сканер всё-таки поймал остаточный след ауры. Или один из патрульных вспомнил клиента в капюшоне, который исчез, пока спорили с курьером. Дима остался там; вести поиск обратно к его стойке я не собирался.

Глава 3

Я натянул шарф плотнее и свернул в переулок, где не было камер. Сгиб карты клуба «Неон» упирался в грудь через подкладку. Я придержал карман: пусть бумага мнётся, только бы осталась при мне. Дима отметил, где вход; потеряй бумагу, и опять придётся спрашивать его обо всём. Он уже помог. Дальше идти мне, и карту я сейчас не выпущу, хоть сгиб порядком надоел. Но стоило сирене стать громче, как я снова слушал выезды из переулка, а не думал о капитане. «Сначала дойди», — сказал себе. До клуба ещё успею придумать, как войти.

Домой — пока есть время разобраться с рукой без Ратмана перед собой. На стуле можно промахнуться и начать заново. «Ещё раз» здесь скажу я, а капитан за мою ошибку просто убьёт. И даже перед этим стулом мне пока придётся разбираться, чей приказ я выполняю: сам решил ударить или Хмурый уже толкнул руку. Я ускорил шаг, не выходя из переулка. Ратмана пока здесь нет, можно дойти без чужого приказа в голове. Вот и дойди, Лёша, не начинай драться с Ратманом прямо в переулке, где его нет. Карту Дима дал, а разжимать мои пальцы завтра ему не придётся — самому выбираться из клуба.

---

Танец двух мертвецов

В квартире я прислушался: сейчас бы чайник услышать, маму на кухне, хотя бы тарелки. После сирены за спиной собственная дверь казалась спасением, а я всё ещё стоял и слушал, вместо того чтобы пройти к себе. Хотелось, чтобы за дверью меня встретили запах борща и свежесть после уборки. Посидеть бы дома, не прислушиваясь, кто идёт по лестнице. В переулке сирена всё время возвращала меня к улице; дома хотелось наконец перестать ждать её за спиной. Раньше такая тишина радовала бы: можно побыть одному, пока мама не вернулась. Теперь я не знал, сколько она ещё продлится, и в пустых комнатах было труднее отвлечься от голосов. Мать ещё не вернулась от соседки, оставив входную дверь запертой. Я знал: если придут люди Ратмана или те, кто искал Хмурого, они не станут звонить в звонок. Войдут — и вся моя тренировка окажется проверкой на живых людях. На замок я бы не рассчитывал: если не откроют, могут взорвать его. Я прислушался ещё раз, прежде чем идти в гостиную. Сейчас в комнатах больше никого не было, а у себя в голове я слышал двоих. Они скреблись, словно крысы в канализации: стоило прислушаться к одному, второй перебивал и тащил внимание к себе. Дома хотелось хотя бы ненадолго остаться без этого скрежета.

Я стоял посреди гостиной, босиком, в растянутой футболке. Я смотрел на старый деревянный стул, обмотанный подушками из дивана; поверх них лежало пальто отца. Мишень вышла жалкой, почти комичной. Удержать бы её целой, а не объяснять потом маме, зачем я разнёс ещё и стул. Здесь я мог проверить, сумею ли сам остановить руку, и не рисковать при этом человеком перед собой. Раньше я бил наугад, от страха, от боли. Теперь мне нужно было бить точно. И тихо.

«Бей!» — прорычал голос Ильи Хмурого. Я едва не подался вперёд, подчиняясь его голосу: Хмурый так командовал грузчиками и рейдерами, не оставляя времени спорить. Я смотрел на собственные руки, а Хмурый уже подставлял вместо них каменные блоки. Его удару не полагалось останавливаться на подушке. Мышцы хотелось напрячь до предела, ударить сразу, пока он требует. Только щепки потом буду убирать я. Хлипкий стул едва держал подушки, и пришлось снова смотреть на него, чтобы не поддаться. «Не спеши», — парировал Глеб. После рыка Хмурого голос Глеба резанул холодно и сухо, как лезвие скальпеля: я уже тянулся ударить, а теперь замечал, насколько кулак ушёл от выбранной складки. От этой поправки злился ещё сильнее. Оба знали, как надо, и оба командовали одной моей рукой. Я опять смотрел на складку подушки, стараясь удержать в ней точку удара. Я помнил, как Глеб выбирал точку через прицел, как вёл движение к ней, подстраиваясь к чужому сердцу. Сейчас сердца передо мной не было. От него я мог взять расчёт траектории — куда придёт кулак, если начну именно отсюда. Пальто отца теперь было всего лишь тёмным краем рядом со складкой. Мне это не понравилось: до сих пор я хотя бы помнил, на чём тренируюсь. «Стул, Глеб. Наш стул», — мысленно повторил я, удерживая его расчёт, но не позволяя забыть остальную гостиную. «Ты потеряешь фокус. Тело станет тяжелым. Ты будешь медленным».

Два эха тянули меня в разные стороны. Левая рука инстинктивно сжалась в кулак, костяшки побелели от усилия. Я разжал пальцы. Правая осталась в поддерживающей петле; попытаться потренировать её тоже хотелось, только шина никуда не делась. Рука ещё не слушалась, а мне уже хотелось обойтись с ней как со здоровой. Нет уж, с этой кистью сегодня работать не буду: левая хотя бы разжимается, сперва справлюсь с ней. Мышцы сводило судорогой, футболка липла к вспотевшей спине. Я смотрел на складку, а руку тянуло мимо неё. Такой удар придётся куда попало, и от силы Хмурого пользы будет меньше, чем шума. Стоило послушаться Хмурого, как кулак уже тянуло вперёд; поправка Глеба приходила следом, когда я почти начинал удар. На такой руке в клубе я бы промахнулся. Здесь пока мог разжать пальцы и начать заново.

Я закрыл глаза. За закрытыми веками осталась складка на подушке. Я пытался удержать её и хват одновременно, а голоса опять перебивали друг друга. Так я и до вечера буду стоять перед стулом.

— Заткнитесь оба, — прошептал я вслух. Голос дрогнул, но эха замолчали, удивленные моей грубостью.

Я раскрыл левый кулак и поставил стопы по обе стороны шва на линолеуме.

Я начал дышать. Вдох — четыре секунды. Задержка — семь секунд. Выдох — восемь секунд. Техника Глеба. Сердцебиение замедлялось. Кровь переставала шуметь в ушах. Когда шум в ушах утих, я снова различил складку подушки и край пальто рядом с ней. Раньше они мешались перед глазами, пока я слушал обоих. Теперь мог удержать одну складку, не переводя взгляда. Напряжение в запястье осталось; я прислушивался к нему, пытаясь понять, в какой момент ладонь опять начнёт сжиматься сама.

А теперь Хмурый. В памяти Хмурого нашёл движение, которым он держал ребёнка над головой. Долго, до дрожи в спине; не отпускать, пока другие не примут. В этом движении он держал не одной рукой: упирался стопами, принимал вес спиной, не давал локтям разойтись. Я попробовал так же распределить усилие, без его тяжести над головой. Левая ладонь напряглась, а меня перестало тянуть к стулу всем корпусом.

Я смотрел на кулак и представлял ствол пушки: навёл, выстрелил. Только как выстрелить без звука и оставить стул целым? Пришлось самому отказаться от этой картинки, хотя Хмурому она понравилась бы. Пружина годилась лучше. Сжимать уже умел; теперь нужно было задержать её и отпустить не до конца, ровно на выбранную складку. Усилие в кулаке росло, а я всё ещё мог не выпускать его вперёд. За это ощущение и держался.

— Ты не бьешь, — сказал я себе. — Ты держишь воздух так, будто там шея врага. И смотришь сквозь препятствие.

Я подвёл левый кулак к подушке, выбрал складку для удара.

Я оставил кулак у выбранной складки и дождался, пока оба перестанут тащить руку в разные стороны. От Хмурого мне сейчас нужен был нажим, от Глеба — точка, в которую этот нажим придётся. Не весь их бой сразу.