Моя истинная любовь

Стеша ждала меня у выхода, её глаза были полны тревоги.— Что случилось? Ты выглядишь злой… или напуганной, — она осторожно коснулась моего плеча, и от этого простого жеста хотелось расплакаться.

В коридоре прошёл Даня с друзьями, и, когда он поравнялся с нами, его взгляд скользнул по мне, ледяной, непроницаемый, но в глубине зрачков мелькнуло что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Холодный взгляд, который обжёг сильнее любого прикосновения.

— Ненормальный! На руках меня принёс в класс… бесит, — выпалила я, стараясь говорить громко и уверенно, чтобы заглушить дрожь в голосе.

Стеша распахнула глаза, и в них мелькнуло облегчение и что-то ещё… она поняла, что я жива, что со мной всё в порядке, хотя и далеко не хорошо:

— Что?! Даня тебя на руках нёс?!

Илья и Никита, стоявшие неподалёку, засмеялись, услышав это.Илья: — Слышали, парни? Он её таскает на руках!

Никита покачал головой:— Это новая тенденция — нести девчонок против их воли?

Даня обернулся, и в его взгляде сверкнула такая ярость, что смех тут же стих.

— Заткнитесь. Это была шутка, — бросил он, но даже я слышала, как фальшиво прозвучало это «шутка».

— Ненормальный, — повторила я, но на этот раз в моём голосе не было злости, только усталость от этой бесконечной игры в равнодушие.

Даня подошёл ближе к группе, и его тень накрыла нас, отрезав солнечный свет.— Я не шучу с такими, как она. Просто предупредил, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами напряжения.

Стеша схватила меня за локоть, её пальцы впились в кожу, но я даже не поморщилась, эта боль была понятной, настоящей.— Он правда странный. Будь осторожна, — прошептала она, и в её голосе слышался не страх, а волнение с чем-то, что держало меня на плаву.

— Хорошо, — кивнула я, хотя сама не знала, смогу ли держаться на расстоянии от того, кто притягивал меня, как магнит, даже когда я изо всех сил пыталась оттолкнуться.

Весь день Даня держал дистанцию, но его взгляды преследовали меня, как тени, которые не исчезают даже при ярком свете. Они касались меня в те моменты, когда я меньше всего этого ждала: на перемене, у шкафчика, когда я наклонялась за упавшей ручкой. Казалось, он считал каждый мой вдох, каждую улыбку, каждый испуганный взгляд.

На перемене кто-то подошёл к нам, и я вздрогнула, ожидая новой волны напряжения. Парень из параллельного класса, кажется, его звали Ваня, смотрел на меня серьёзно, без привычной мальчишеской ухмылки.— Эй, новенькая. Даня тебе угрожал? Что-нибудь? — спросил он, и в его вопросе не было любопытства, только готовность вмешаться, если понадобится.

Стеша напряглась, готовая броситься на защиту, но я успела поймать её взгляд и чуть заметно покачала головой.

— Привет, — ответила я, стараясь звучать спокойно, хотя сердце колотилось где-то у горла.

Ваня кивнул серьёзно: — Отвечай. Он опасен.

Стеша не успела дать мне ответить и выпалила за меня:— Она не будет отвечать на такие вопросы. Даня просто заноза.

— А ты хочешь помочь? — спросила я у Вани, и в этот момент почувствовала, как тяжесть, которую я тащила весь день, чуть-чуть уменьшилась.

Ваня снова кивнул, и в его глазах была такая спокойная уверенность, что мне захотелось поверить: есть кто-то, кто не играет в эти опасные игры.— Если он тебя тронет, скажи мне. Я знаю его слабые места, — просто сказал он, без пафоса, без желания покрасоваться.

Из-за угла появился Даня с друзьями. Он шёл так, будто весь мир должен был расступиться перед ним, и, возможно, так и было.

— Кого трогаю, Ваня? — голос Дани прозвучал лениво, но в этой лени таилась угроза, от которой у Вани чуть дёрнулась челюсть.

— Спасибо, буду знать, к кому обращаться, — сказала я, стараясь вложить в эти слова благодарность и ничего больше.

Ваня улыбнулся краем губ:

— Всегда пожалуйста. Я рядом с кабинетом химии.

Даня прошёл мимо, толкнув его плечом, не сильно, но достаточно, чтобы обозначить границы.

— Охранник нашёлся, — фыркнул он, но когда он отворачивался, я заметила, как напряжены его плечи, будто ему стоило огромных усилий не обернуться и не сказать что-то ещё.

Ваня остался стоять, пока Даня не ушёл, и только потом выдохнул, словно сбросил невидимый груз.

Стеша подтолкнула меня локтем:

— Вот так и получается, что ты уже нашла защитника.

Звонок прозвенел, как сигнал к отступлению, и мы направились в класс. В классе Стеша прошептала, наклонившись ко мне:

— Ваня нормальный, присмотрись к нему. Он в прошлом году отстаивал девчонок от Дани.

Урок начался, и мир снова сузился до тетради, ручки и запаха мела. Даня сидел через два ряда, и я чувствовала, как его редкие взгляды скользят по мне, оставляя невидимые следы. На секунду наши глаза встретились, и в его взгляде мелькнуло что-то, от чего у меня перехватило дыхание, не угроза, не насмешка, а… признание того, что между нами происходит что-то, чего никто из нас не может контролировать.

С ехидной улыбкой я подняла бровь, будто спрашивая: «Ну, и что теперь?», но внутри всё дрожало от страха и восторга.

Даня нахмурился сильнее, и его челюсть сжалась так, что на ней заиграли желваки. Он резко отвернулся к окну, будто вид дождя за стеклом был важнее всего на свете.

Стеша пихнула меня локтем, её глаза были огромными от волнения:

— Не провоцируй его. Серьёзно.

— Он сам начинает меня бесить, — прошептала я, но даже я слышала, что «бесить» — это не совсем то слово. Это было больше похоже на «пугать», «завораживать», «выворачивать наизнанку».

Во время перемены Даня встал и вышел, его движения были резкими, будто он пытался стряхнуть с себя что-то неприятное. Кирилл что-то сказал ему на ухо, слишком тихо, чтобы я расслышала, но по тому, как Даня махнул рукой, было понятно: он не хочет об этом говорить.

После уроков Стеша взяла меня за руку, её пальцы были тёплыми и надёжными.

— Пойдём быстрее. Он выглядит злым, — прошептала она, и в её голосе звучала не паника, а та самая сестринская забота, которая заставляет бежать, даже если ты не хочешь показывать, что боишься.

Мы вышли из школы, и у ворот, как и следовало ожидать, стоял Даня с друзьями. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась готовность к прыжку, как у хищника, который делает вид, что отдыхает.

— И снова здрасте, какая радостная встреча, — произнесла я с недовольной улыбкой, стараясь вложить в неё всю свою силу, но уголки губ предательски дрожали.

Даня скрестил руки на груди, и тень от козырька упала на его лицо, делая черты резче, опаснее.

— Радость отсутствует. Мне нужно поговорить, — сказал он, и в этой простой фразе прозвучала такая тяжесть, что у меня похолодели кончики пальцев.

Стеша не отпускала мою руку, её хватка стала крепче.

— О чём? — спросила она, и в её голосе звенела сталь, маленькая, но острая, готовая защищать.

— Я слушаю, — сказала я, выпрямляясь, хотя каждая клеточка тела кричала: «Беги!»

Даня посмотрел на Стешу, и в его взгляде было столько усталости, что на мгновение он показался не врагом, а просто парнем, который запутался.

— Одна. Без твоей сторожевой собачки, — произнёс он, но без злобы, скорее, как человек, который не хочет, чтобы его слышали лишние уши.

Стеша напряглась, её плечи поднялись, как у кошки перед прыжком.

— Нет. Я не оставлю её.

— Всё нормально, — тихо сказала я, глядя Стеше прямо в глаза.

Я не знала, правда ли это, но знала, что если она останется, Даня ничего не скажет, а мне почему-то было важно услышать то, что он собирался сказать.

Даня усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Стеша, ты решила, что можешь командовать? Смешно, — произнёс он мягко, почти ласково, и от этой мягкости стало страшнее, чем от крика.

Он посмотрел на Стешу, его голос стал тише, но от этого не менее убедительным:

— Она сама сказала, всё нормально. Иди, Стеша.

Стеша колебалась, её взгляд злой, метался между мной и Даней, как будто она пыталась прочитать будущее по нашим лицам. Наконец, она кивнула мне, коротко, резко, как бы говоря: «Если что, кричи». И ушла недалеко, остановилась за углом, готовая броситься на помощь в любую секунду.

Даня приблизился ко мне, и воздух между нами стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Его голос был низким и опасным, и каждый слог отдавался где-то под рёбрами:

— Что ты делала с Ваней?

— Я? — переспросила я, пытаясь выиграть время, чтобы сердце перестало стучать в ушах.

— Не играй в дурочку. Он мой враг, — процедил он, и в этом признании было столько боли и ярости, что я невольно сделала шаг назад.

Он схватил меня за подбородок, но не грубо, его пальцы были твёрдыми, но осторожными, будто он боялся раздавить что-то хрупкое. Он заставил меня смотреть ему в глаза, и в их глубине я увидела не просто злость, а страх, тот самый, который прячется за самыми жёсткими словами.

— Отвали от него. И от меня, — прошептал он, и эти слова прозвучали не как приказ, а как просьба, которую ему было стыдно произносить.

— Так ты сам ко мне подходишь, а не я к тебе, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но я не собиралась плакать перед ним.

Он отпустил мой подбородок, но не отстранился, его лицо было так близко, что я чувствовала тепло его кожи, видела мельчайшие детали: крошечный шрам у виска, тень щетины, расширенные зрачки.

— Потому что ты не понимаешь, — хрипло произнёс он.

— Эти предупреждения уже заканчиваются.

Его друзья стояли неподалёку, наблюдая за нами, как за сценой в театре, где никто не знал финала.

— Последнее предупреждение, держись подальше. Иначе… — он замолчал, будто слова застряли у него в горле.

— Иначе что, поцелуешь? — выпалила я, сама не зная, откуда взялась эта дерзость. Возможно, от отчаяния. Возможно, от желания увидеть хоть какую-то человеческую реакцию за этой бронёй.

Даня замер. Его глаза потемнели, и в них вспыхнуло что-то первобытное, дикое, от чего у меня подкосились колени.

— Смелая… думаешь, ты слишком умная? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько напряжения, что казалось, воздух вот-вот заискрится.

Он наклонился ближе, его дыхание коснулось моего лица, смешиваясь с моим, и на мгновение мир сузился до этой точки, где мы стояли друг напротив друга, балансируя на краю пропасти.

— Я могу сделать хуже, — тихо произнёс он.

Он усмехнулся снова, и от этой усмешки по коже пробежал колючий холодок, будто в ней пряталась тень чего-то тёмного, опасного.— Или ты можешь проверить, насколько я серьёзен, — произнёс он тихо, но в этих словах звенела сталь.

Стеша закричала откуда-то издалека, голос её дрожал от страха и злости:— Хватит! Даня!

Я сжала кулаки, стараясь унять дрожь, и выпалила, будто бросая ему вызов:— Я тебя не боюсь. Я не маленький ребёнок, чтобы трястись от каждого твоего слова.

Даня рассмеялся, грубо, хрипло, и этот смех резанул по нервам, как осколок льда.— Это твоя главная ошибка, — протянул он, чуть наклонив голову, словно разглядывал меня как что-то непредсказуемое, почти любопытное. — Бояться нужно. Хотя бы чуть-чуть. Чтобы не шагнуть в пропасть.

Он отступил на шаг, будто давая пространство, но его взгляд не стал мягче, он оставался жёстким, цепким, будто пытался прочесть каждую мою мысль.— Стеша, забери её. Пока я не передумал, — бросил он, и в этой фразе прозвучало что-то большее, чем приказ, будто он сам боролся с собой.

Стеша бросилась ко мне, схватила за руку, пальцы её были ледяными.

Даня проводил нас взглядом, тяжёлым и неподвижным, как камень на дне реки. Потом резко махнул рукой своим друзьям. Они молча развернулись и ушли в другую сторону, растворяясь в полумраке коридора. Стеша тяжело дышала, смотрела на меня с явной тревогой:

— Ты в порядке? Что он сказал? Что это вообще было?

Я не ответила. Его взгляд всё ещё будто сидел у меня между лопаток, прожигал ткань куртки, тянулся за нами и не отпускал ни на секунду.

— Бред какой-то, — прошептала я, но вышло неубедительно, будто я пыталась успокоить в первую очередь себя.

Стеша вздохнула, обняла меня за плечи и прижала к себе, словно хотела закрыть от всего мира.

— Он всегда так. Угрожает, строит из себя монстра, но девчонок никогда не трогает. Никогда.

Мы шли домой, и с каждым шагом я пыталась стряхнуть это липкое чувство тревоги, только оно цеплялось и не отставало.

— Но теперь он явно заинтересован, — тихо добавила Стеша, поглядывая на меня с тревогой. — И это... плохо. Очень плохо.

На следующий день в школе всё было как обычно: гул голосов, скрип стульев, запах мела и старых учебников. Даня сидел с другой стороны класса, уткнувшись в тетрадь, будто вчерашнего и не было. Но стоило мне только опустить взгляд на парту, как я сразу почувствовала это — мгновенный, острый укол чужого внимания. Его взгляд находил меня сразу, будто был привязан невидимой нитью. И каждый раз, когда наши глаза случайно встречались, в его взгляде мелькало что-то такое, от чего сердце сбивалось с ритма: то ли предупреждение, то ли обещание, то ли просто тихая буря, которая ещё не нашла выхода.

Глава 2. Любовь постучала в сердце.

На перемене кто-то швырнул мне на стол записку, и она легла с тихим шелестом, будто кто-то специально подтолкнул её в мою сторону. Я развернула потрёпанный листок и увидела строки, выведенные резким, угловатым почерком:

<Встретимся после уроков. Старый заброшенный спортзал.>

Подписи не было. Да она мне и не понадобилась, сердце сразу подсказало, чья это затея.

Стеша заметила записку и нахмурилась так, будто прочла не приглашение, а угрозу.

— Опять он что-то замышляет, — пробормотала она, сжимая кулаки.

— Зачем ты вообще ему отвечаешь?

Я промолчала. Просто сунула записку в карман, и она теперь жгла мне бок, как крошечный уголёк. Часы тикали, каждый удар отдавался где-то в висках и растягивал минуты до бесконечности. Урок закончился, и класс взорвался шумом и топотом. Даня вышел первым, быстрым, хищным шагом, но у двери на секунду замер и бросил на меня последний взгляд. В нём было что-то предупреждающее, почти отчаянное, будто он сам не понимал, чего хочет добиться этой встречей.

Я подождала, пока класс опустеет, пока стихнут последние голоса и шаги. Стеша хотела пойти со мной, вцепилась в рукав, в глазах у неё была тревога.

— Не ходи туда одна, — шептала она. — Пожалуйста.

Я мягко высвободила руку:

— Всё будет хорошо. Я должна.

В коридоре стояла звенящая тишина, та самая, что бывает перед бурей. Я шла по пустому коридору, и мои шаги звучали слишком громко, будто кто-то специально отбивал ритм моего страха. Дверь спортзала скрипнула, как стон старого дома. Внутри было пыльно, темно и пахло забытым временем. Кто-то щёлкнул выключателем. Лампочка над головой замигала, показывая из темноты фигуру Дани. Он стоял, прислонившись к стене, будто пытался слиться с тенью, но свет всё равно нашёл его.

— Пришла одна? — его голос эхом прокатился по пустому залу, и от этого звука у меня мурашки побежали по спине.

— Да, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Он оттолкнулся от стены и подошёл ближе, закрывая собой единственный выход. В этом движении не было угрозы, скорее какая-то обречённость, будто он сам загнал себя в эту ловушку и теперь не знал, как из неё выбраться.

— Храбрый шаг. Или глупый.

Он резко забрал у меня записку с рук, и записка, будто впитавшая в себя всю горечь невысказанных слов, замерла. Он швырнул её под ноги, и она упала с тихим, почти беззвучным шорохом, словно сама стыдилась своей роли в этой сцене.

— Знаешь, почему я тебя ненавижу? — голос его звучал не как гром, а как треснувшая сталь: холодно, остро, опасно.Он остановился в метре от меня, скрестив руки на груди, будто возвёл между нами невидимую стену. Его глаза сузились, в них плескалась не просто злость, там бушевала целая буря, которую он пытался удержать в узде.— Потому что ты смотришь на меня как на дерьмо. Как на всех, — каждое слово он выталкивал наружу, словно избавлялся от чего-то тяжёлого, застрявшего в груди.

Он сделал ещё шаг, теперь он вошёл в моё личное пространство, и воздух между нами будто сгустился, стал густым, почти осязаемым.— И это бесит, — прошептал он, но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике.

— А как я должна на тебя смотреть? Влюблёнными глазами, что ли? — мой голос прозвучал резче, чем хотелось, но внутри всё дрожало от напряжения.

Он фыркнул презрительно, но в этом фырканье слышалась усталость, будто он сам устал от этой вечной обороны.— Хотя бы без этого презрения. Оно мне надоело, — он чуть наклонил голову, изучая моё лицо, словно пытался прочесть в нём ответы на вопросы, которые боялся задать вслух.

— Или ты специально провоцируешь?

— Я не провоцировала тебя никогда, — я чуть запнулась, будто сама удивилась тому, что говорю дальше. — А знаешь… вблизи оказывается, ты симпатичный. Жаль, что злой.

Его губы дёрнулись в кривой усмешке, не насмешливой, а какой-то потерянной, будто он сам не знал, как ей управлять.— Симпатичный? Значит, хоть что-то видишь, — в его голосе проскользнула странная, почти горькая благодарность.

Он провёл рукой по волосам, и этим жестом сразу выдал то смятение, которое так старательно прятал. — Злой? Это твоё восприятие. Я просто честный, — сказал он, не отводя взгляда, и в этой прямоте было что-то обезоруживающее.

— При других обстоятельствах я бы, может, влюбилась в это лицо, но сейчас ты меня бесишь, — призналась я и сама удивилась, насколько честно это прозвучало.

Он усмехнулся шире, но глаза остались холодными, как лёд, который даже под этим странным, неловким теплом не хотел таять.

— При других обстоятельствах? Каких именно?

В его вопросе сквозило любопытство, смешанное с недоверием. Он прислонился к стене рядом со мной, и между нами вдруг осталось только тесное пространство и тишина. Я поймала себя на том, что мне совсем не хочется вырываться из этого.

— Расскажи мне, что я должен сделать, чтобы перестать тебя бесить? — спросил он, и в этом вопросе было что-то почти уязвимое, будто он на секунду опустил щит.

— Перестать быть таким... Будь добрее, — прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Он засмеялся, по-настоящему, не так грубо и колко, как обычно. Этот смех был тёплым, неожиданным, почти чужим.

— Добрей? Ты требуешь от меня слишком много, — сказал он, и в его улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, почти беззащитное.

Он глянул на часы, и этот простой, почти автоматический жест вдруг вернул нас обоих в реальность.

— У меня есть ещё пять минут до того, как друзья пойдут меня искать. Что ещё ты хочешь?

В голосе слышалась усталость, будто каждое слово он выжимал из себя с трудом. Он заметил, что я молчу, и наклонился ближе, так, что воздух между нами стал густым и неподвижным. Почти шёпотом, словно боялся спугнуть тишину, сказал:

— Молчишь? Значит, больше ничего сказать...

Его дыхание коснулось моего уха, и по коже побежали мурашки, холодные, острые, как иголочки льда. Он чуть задержал дыхание, будто и сам почувствовал эту дрожь во мне.

— Тогда я пойду. Или скажи что-нибудь, пока я не ушёл.

В этих словах не было угрозы, только странная, почти отчаянная просьба.

— Ты хороший, правда... Но зачем ты скрываешь свою красоту за маской?

Слова вырвались сами, будто прорвали плотину, которую я так долго держала. Он застыл. Маска дрогнула всего на секунду, и этого хватило, чтобы я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то хрупкое, уязвимое, почти детское. Будто кто-то резко сдёрнул завесу, и на миг он остался без защиты

— Красота не защищает, — тихо, почти беззвучно сказал он.

— Она только привлекает проблемы.

Он отстранился, но голос стал тише, мягче, будто слова теперь шли откуда-то из глубины, где прятались все его страхи:

— Ты видишь только поверхность. Глубже смотреть не хочешь.

— Так покажи, — прошептала я, сама не веря, что вообще решилась на это. Он сжал кулаки, борясь с собой. Я видела, как под кожей ходят напряжённые сухожилия, как он стискивает пальцы до белых костяшек.

— Показывать — это риск. Ты готова к этому риску?

В его взгляде читалось предупреждение, почти мольба не настаивать. Его глаза стали серьёзными, тяжёлыми, словно он уже видел, чем всё это может закончиться.

— Готова, — ответила я твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Он медленно выдохнул, будто с плеч сняли невидимый груз.

— Хорошо. Но помни, ты сама напросилась.

Он шагнул назад, к окну, где свет падал ярче и беспощадно выдавал каждую деталь. Остановился там, давая свету пройтись по лицу, как по карте прожитых дней. Свет полностью осветил его лицо, и я увидела то, что он так старательно прятал: тёмные круги под глазами, будто он неделями не спал; напряжённую челюсть, в которой застыла вечная борьба; шрам на скуле, тонкий, бледный, как след от старой грозы. Это были не просто отметины, это была история, написанная болью. Даня опустил плечи, и в этом движении было столько усталости, что у меня сжалось сердце.

— Это я. Без масок, — произнёс он глухо, и слово «масок» прозвучало как что-то давно надоевшее, изношенное.

Голос его стал усталым, еле слышным:

— Теперь ты довольна правдой?

— Мне нравится, — сказала я тихо, но уверенно, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду.

Он приподнял бровь, явно не ожидая такого ответа. В его взгляде мелькнуло недоумение, как будто я сказала что-то на незнакомом языке.

— Нравится? Просто так?

Он приблизился ко мне неторопливо, словно хотел проверить, не исчезнет ли моя решимость, если он подойдет ближе. Остановился совсем рядом и долго смотрел мне в лицо, будто пытался разглядеть там хотя бы каплю страха или отвращения.

— После такого обычно все отворачиваются, — сказал он. В его голосе не было ни тени самоуверенности, только усталость человека, который давно привык быть один.

— Тебе так даже лучше, — ответила я с едва заметной улыбкой.

— Да и вообще, я не из тех, кто как все.

Он чуть заметно усмехнулся. Улыбка вышла короткой, почти невидимой.

— Не как все? Интересно. И что еще тебя не пугает?

Он оперся на подоконник, и напряжение постепенно уходило из его плеч. Он все еще держался настороженно, но уже не так зажимался, будто на мгновение позволил себе ослабить защиту.

— Меня в тебе ничего не пугает, — призналась я.

И это была правда. Меня пугало только одно: как сильно меня к нему тянуло, несмотря ни на что. Тогда он улыбнулся уже шире, по-настоящему. И вдруг в этой улыбке проступил тот мальчишка, которого он, похоже, давно прятал под тяжестью взрослых решений.

— Смелая девочка. Или просто очень глупая?

В его шутке не было злости, только попытка скрыть, насколько его задели мои слова. И, кажется, в хорошем смысле. Он покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение, тихое и осторожное, словно он боялся спугнуть этот момент.

— Ты первая, кто так спокойно принимает мою... натуру.

Я сама не понимала, зачем это делаю, но рука будто жила своей жизнью. Я поднялась и осторожно коснулась его лица. Положила ладонь ему на щеку очень бережно, будто боялась, что он рассыплется от прикосновения. Под пальцами была теплая кожа и колючая щетина, живая и настоящая. Он весь напрягся и на миг застыл, как дикий зверь, к которому впервые протянули руку. Его грудь перестала подниматься, будто он и правда забыл, как дышать. Но он не отшатнулся.

— Что ты делаешь? — прошептал он.

Голос звучал настороженно, но не зло, скорее как у человека, который не верит собственным глазам.

— Не знаю... — честно ответила я. — Когда ты рядом, я вообще не понимаю, что творю. Наверное, мне лучше уйти...

Я попробовала убрать руку и отступить, спрятаться от этого странного, обжигающего чувства. Но он вдруг перехватил мое запястье, не грубо, но крепко, так, что сразу стало ясно: он не отпустит.