Все чудовища короля

Пролог

381 год от высадки Королевы-Морячки

Принц Альберих поднялся со скамьи, когда Киневиса Вальхазен вышла в галерею. Она задержалась при королеве дольше остальных фрейлин и не думала встретить здесь кого-нибудь. Возле принца на полотне лежали два куска мясного пирога. Один уже был надкушен.

— Я заметил, что вы так и не поели, — сказал он. — Моя мать совсем не знает пощады.

За ужином Альберих сидел возле короля. Киневиса несколько раз смотрела в его сторону, но он, казалось, её не замечал. А теперь сам принёс ей ужин и дожидался, пока королева отпустит её.

— Выходит, вы решили поужинать вместо меня? — спросила она, улыбаясь.

— Не дождался вас.

Киневиса села и взяла целый кусок. Корка была ещё чуть тёплой; от начинки на полотне осталось жирное пятно. Альберих заметил его и поморщился.

— Вот досада. Я обещал кухарке вернуть полотно чистым.

— И что же теперь?

— Отнесу ей другое. Я ведь сам попросил завернуть пирог.

Киневиса представила, как сын короля приходит на кухню объясняться из-за испачканной тряпицы, и рассмеялась. Принц тоже улыбнулся. Обычно Альберих держался так серьёзно, что она любила поддразнивать его за важность. Он ведь был младше неё на целый год! Сейчас тёмные волосы упали ему на лоб, серые глаза смеялись — до чего же он красив! Киневиса поспешила отвернуться, пока он не заметил её взгляда.

За перилами цвёл шиповник. Между его побегами тянулись колючие ветви тёрна; ветер доносил запах цветов и шум моря.

— Вы могли передать мне ужин со слугой.

— Мог.

Она подняла глаза. Альберих смотрел на неё, словно ждал продолжения. Теперь отступать было поздно.

— Так зачем сами пришли?

— Хотел побыть с вами.

Киневиса отломила корочку и уронила крошки на платье. Пока она собирала их, можно было не поднимать глаз. Она так хотела услышать эти слова. Только бы Альберих не догадался, как давно она их ждала.

Она подвинулась, освобождая ему место поближе.

— Тогда останьтесь. Я ещё не доела.

Альберих сел рядом. Их плечи почти соприкасались; Киневиса боялась шевельнуться, хотя больше всего хотелось к нему прикоснуться. Она медленно доела корочку и положила остаток пирога на полотно.

— Завтра королева, наверное, опять задержит меня, — сказала она. — Вы ведь не станете ждать так долго?

— Стану.

Теперь она посмотрела на него. Альберих уже не улыбался.

— Если вы придёте.

— Приду, — ответила Киневиса и придвинулась ещё немного.

Год спустя Киневиса сидела среди фрейлин на пиру в честь именин королевы. Слуги протискивались между скамьями с блюдами и кувшинами. Пахло жарким и дымом очагов. Фрейлины над чем-то рассмеялись, и Киневиса тоже улыбнулась, хотя не расслышала ни слова.

Скоро ей придётся покинуть двор — королева велела возвращаться домой. Остальные фрейлины останутся здесь, будут наряжаться к праздникам и шептаться о кавалерах. Киневисе пока трудно было представить, что её среди них уже не будет. Хорошо хоть об отъезде никто не спрашивал.

Киневиса то и дело поглядывала на Альбериха. Он сидел возле отца и говорил с ним вполголоса. Король что-то ответил, но принц продолжал говорить. Только бы король согласился оставить её при дворе! Киневиса прислушивалась, досадуя на певцов: за их пением не разобрать ни слова.

Когда принц Альберих наконец посмотрел на неё, она улыбнулась. Но он был так серьёзен, что улыбка пропала сама собой. Киневиса поспешила отвернуться к королеве. Нельзя было всё время смотреть на него — кто-нибудь непременно заметит. А он даже не дал понять, есть ли у неё ещё надежда остаться.

Королева показала одной из своих дам подаренную застёжку и протянула её Киневисе. Подарок едва помещался в ладони; на чернённой пластине вились тонкие серебряные стебли с мелкими листьями. Киневиса приняла украшение и замешкалась.

— Убери в ларец, дитя. — Королева смотрела на неё холодными серыми глазами.

Киневиса наклонилась к скамье, но туго повязанный над животом пояс больно надавил под рёбра. Пришлось выпрямиться и придвинуть ларец поближе. Она завернула застёжку в полотно и уложила к остальным подаркам. Королева уже разговаривала со следующим гостем. Сегодня она была особенно милостива, охотно слушала поздравления и шутила со своими дамами — впрочем, в смехе её не было ни капли тепла.

Закрыв ларец, Киневиса расправила складки зелёного платья. Утром она нарочно выбрала его ради принца, а теперь ей было досадно: Альберих с утра не нашёл для неё ни минуты. Почему он медлит? Пусть хотя бы выйдет из чертога — она найдёт предлог последовать за ним.

Закончив разговор с отцом, Альберих поднялся и направился к выходу. Гости подбирали ноги, пропуская принца, а слуга с блюдом жаркого посторонился. Киневиса ждала, что Альберих обернётся, но тот вышел из чертога, ни разу не взглянув назад. Киневиса осталась на месте, дожидаясь паузы в разговоре королевы с гостем. Только бы он не ушёл далеко. Если сейчас не удастся поговорить, другого случая перед отъездом может и не представиться.

Из открытых дверей тянуло прохладой. Слуга собирал обглоданные косточки со стола королевы на опустевшее блюдо. Как только гость умолк, Киневиса наклонилась к королеве.

— Государыня, принести вам накидку?

— Да, дитя. Я начинаю мёрзнуть.

Киневиса вышла в галерею, стараясь не торопиться. Вечерняя прохлада коснулась её разгорячённых щёк; с моря тянуло сыростью, от сада — сладковатым запахом шиповника. В сумерках ещё можно было различить бледные лепестки вдоль ограды; дальше темнел густой тёрн. Ветер шуршал молодой листвой, где-то в ветвях пел дрозд. Здесь голоса пирующих звучали глуше.

Шаг, другой, третий… Тёмные балки над головой, огонёк в глиняном светильнике, тяжёлая дверь с железными скобами. Киневиса вдруг вспомнила тот день. Сигмунд, брат Альбериха, обещал устроить им встречу — разве могла она заподозрить дурное? Как она благодарила его, торопливо открывая дверь… В покоях никого не было, а Сигмунд вошёл следом. Когда он схватил её, она ещё пыталась объяснить, что ждёт Альбериха. Потом просила отпустить, держала подол обеими руками, а он всё равно…

Не надо об этом думать сейчас. Киневиса стиснула зубы и пошла быстрее.

Альберих ждал возле каменной скамьи, высокий и темноволосый. В полумраке его юное лицо казалось бледной маской; серые глаза смотрели на неё с мукой. Киневисе стало страшно, и упрёк за долгое ожидание так и остался невысказанным. Он шагнул навстречу, притянул её к себе и уткнулся лицом в её волосы.

Она прижалась к нему и обхватила руками. Юноша сжал её так крепко, что стало больно. Киневиса шевельнулась, и он ослабил объятие, но не отпустил. Пока он держал её, ещё можно было верить, что всё как-нибудь устроилось.

— Что сказал его величество?

Принц перехватил её ладонь.

— Отец согласился с матерью. Тебе придётся вернуться домой.

Сердце Киневисы упало. Она по-детски всё надеялась, что он сумеет уговорить короля. Но если уж его не послушали, ей самой едва ли стоило просить.

— А… ты?

Он поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы. Киневиса замерла, ожидая ответа. Он не отпускал её, и она осторожно провела ладонью по его щеке. Принц прикрыл глаза.

— Не надо, — попросил он и прижался щекой к её ладони.

Киневиса не успела ничего сказать. Он опустил её руку, но ещё несколько мгновений держал за пальцы.

— Прости меня. Я с самого начала не должен был подвергать тебя такой опасности. Не нужно было мне вообще это начинать… — Она сжала его руку в ответ, но он уже разнял их пальцы и выпрямился. — Сигмунду нужно знать, что я тебя потерял. Тогда он оставит тебя в покое. Нам не стоит больше видеться.

Киневиса растерянно смотрела на него. Как же это — больше не видеться? Уйти отсюда и больше никогда не остаться с Альберихом наедине? Она попыталась представить такое, но у неё не получалось.

— Этого тоже хочет твоя мать? — Она отчаянно пыталась понять, что заставило его так говорить. — Или твой отец?

— Это уже моё решение. — Голос его прозвучал учтиво и не по летам строго — с нею он давно так не говорил.

Вечерний ветер пробрался под ворот платья, и Киневиса зябко повела плечами. Она лихорадочно пыталась сообразить, что ещё сказать, чем его переубедить. Если он сам так решил, то мог и передумать. Попросить подождать? Хотя бы до конца осени… А потом они могли бы видеться реже. Ей и не нужно было видеться постоянно, она сумеет ждать. Только бы он не прощался с нею сейчас.

— Я уеду. — Киневиса взяла его за руку. — Но ты можешь приезжать ко мне сам. — Он крепко сжал её пальцы, и она поспешила добавить: — Мы и прежде виделись тайно. Мне не нужно ничего…

Дома по вечерам ветер с полей доносил запах травы, в саду до темноты пели птицы. Там не придётся придумывать каждый раз, под каким предлогом задержаться ещё ненадолго.

— Мы в самом деле виделись тайно, — с горечью отозвался принц. — И всё-таки Сигмунд узнал об этом.

Киневиса опустила голову, чувствуя, как горит лицо. Она теребила край рукава. Вспомнилось, как в тот день она пряталась в переходе и всё вытирала щёки, прежде чем решилась вернуться к королеве. Тогда ей казалось, что стоит кому-нибудь взглянуть на неё — и всё станет понятно.

— Ты юна, ещё захочешь выйти замуж. Забудешь меня… — Он помолчал и продолжил мягче: — А об этой истории тебе будут напоминать.

— Значит, твой брат получит всё, чего хотел.

Она сказала это слишком громко. У дверей чертога послышались шаги, и Киневиса испуганно обернулась. Сейчас кто-нибудь выйдет подышать воздухом, пройдёт через галерею в сад — и им придётся отойти друг от друга, заговорить о чём-нибудь другом. А после он уже не останется с нею.

Принц тоже посмотрел на двери. Шаги удалились. Киневиса придвинулась к нему, торопясь заговорить, пока они ещё одни. Но губы задрожали; она закусила нижнюю и несколько мгновений только смотрела на него.

— Прошу тебя, позволь мне видеться с тобой. Хотя бы иногда…

Последние слова она едва выговорила. Он сразу подался к ней, коснулся её щеки. Киневиса прижалась к его ладони, прикрыла глаза. Пусть обнимет, пусть хоть ненадолго перестанет говорить с нею так учтиво.

Его ладонь легла ей на затылок. Он наклонился, почти касаясь лбом её лба, и замер. Она чувствовала его дыхание и всё ждала, что он притянет её ближе. Но он медленно убрал руку. Киневиса открыла глаза; принц смотрел на неё, стиснув губы, и ей стало стыдно за то, как охотно она потянулась к нему, как мало ей понадобилось, чтобы снова поверить.

— Ты носишь под своим сердцем дитя, — глухо произнёс он. — А я даже не знаю, мой ли он. Или…

Она отступила. От стыда и злости потемнело в глазах. Он ведь сам говорил тогда, что она ни в чём не виновата. А она всё боялась, что после случившегося он уже не сможет смотреть на неё по-прежнему.

Она ненавидела его за эти слова — и за то, что ещё мгновение назад готова была простить его снова. Ей хотелось причинить ему такую же боль. Пусть когда-нибудь сам унизится до просьбы — и не дождётся даже жалости.

— Пусть он окажется твоим. — Она услышала свой голос будто со стороны — низкий, непривычно ровный. На мгновение она сама поверила, что её слова сбудутся. — Пусть ты полюбишь его так, как я люблю тебя. А когда он отвернётся от тебя, вспомни, что ты сказал мне сегодня.

Он стоял перед ней совсем бледный. В его лице больше не было той учтивой холодности; она увидела стыд и горе. Киневиса испугалась собственных слов. Ей хотелось взять их обратно, и она едва не попросила прощения.

Она отвернулась и пошла прочь.

В покоях она забрала королевину накидку. В галерее пахло цветущим шиповником и сырой травой из сада. Молодые листья тёрна шелестели за столбами; из открытых дверей доносились голоса гостей. Она возвращалась к королеве, чувствуя, как вечерний воздух холодит мокрые от слёз щёки.

Глава I

«Много писано о драконах, однако о том, как выводили они потомство, достоверного знания у нас нет. В огнелеса человеку пути нет, ибо воздух там губителен, и потому всякий, кто пишет о драконьих гнёздах, пишет с чужих слов.

В старых уставных книгах упоминаются кладки, из которых по двадцать и тридцать лет не выходило ни одного детёныша. Иные яйца оставались целы дольше человеческой жизни. Но случалось, что после долгих лет над огнелесом вставало зарево и до самого утра слышался драконий рёв. После некоторых старых тварей больше не замечали в небе, зато спустя время появлялись молодые.

Одни летописцы полагали, что старых драконов убивала собственная стая. Другие писали, что те сами шли на смерть. Почему их гибель так часто предшествовала рождению молодняка и что совершалось в глубине огнелеса, людям доныне неизвестно».

Из «Книги о тварях Пустоши», составленной достопочтенным братом Радульфом Вульфгарингом

382 год от высадки Королевы-Морячки

Шадра рухнула на каменный склон, выпустив из когтей ночного певца. Её протащило боком по щебню и развернуло головой вниз, к расщелине. Она взревела от боли и вцепилась задними когтями в склон, раздирая землю, пока её не перестало тащить вниз. Ночной певец покатился дальше и затих у валуна.

Шадра тотчас попыталась встать. Левое крыло лежало под её боком; она подтянула задние лапы и упёрлась правой кистью в склон, чтобы приподняться и вытащить его. Но едва грудь оторвалась от земли, в левом плече хрустнуло и обожгло так, что Шадра рухнула обратно с разинутой пастью. Вдохнуть не получалось. Она скребла камень когтями, захлёбываясь хрипом, и уже хотела вцепиться зубами в собственное крыло — лишь бы перестало так болеть.

Снизу пахло ночным певцом. Ещё мгновение назад она услышала его крик под скальным ребром, увидела серое четырёхрукое тело среди камней — и уже не собиралась упускать. Вцепиться зубами, прижать ногами и тянуть, пока мясо не оторвётся; потом утащить оставшееся в логово. Певец уже бился под её когтями, когда ветер прижал её к склону. Шадра удержала добычу, уверенная, что успеет выправить крыло, и задела выступ почти у самого плеча. Крыло вывернулось, а тело понесло дальше.

Теперь выступ чернел над ней. Ветер рвал на нём клочья пара.

— Лежи!

Ингрод был ещё в воздухе. Вместе с приказом Шадра ощутила его испуг — и разозлилась ещё сильнее. Ей и без него было больно. Буро-красный дракон прошёл над нею, отвернул от склона и сел на широкой полке ниже. Сложил крылья и полез к ней, выбивая щебень из-под когтей.

— Вытащи моё крыло! — потребовала она.

Он обошёл её со стороны спины. Шадра не видела, что он делает; когда его морда задела перепонку, боль снова обожгла плечо. Она круто выбросила шею и щёлкнула зубами у его горла, едва не задев морду рогатой короной.

Ингрод отпрянул. Шадра ощутила его злость, и ей захотелось укусить всерьёз. Она открылась ему — пусть почувствует, каково это, когда крыло выворачивается под собственным весом, а при каждом движении в плече трутся обломки кости. Пусть знает, прежде чем трогать снова.

Ингрод закрылся от неё.

— Угомонись. Ты ещё сильнее рвёшь его.

Шадра прижала морду к камням. Ингрод склонился над её плечом, и она напряглась, ожидая, что сейчас он потянет крыло. Но он не трогал её. Она ощутила его страх и сама испугалась: что же он там увидел, если теперь боится даже прикоснуться?

— Покажи.

— Кровь нужно остановить. Сначала…

— Я велела показать!

Она с яростью вторглась в его сознание. Он мог злиться сколько угодно, но сейчас ей нужно было его зрение. Ингрод уступил, и Шадра увидела собственный бок в алом отсвете огнелеса. Кровь стекала между белыми чешуями. Из глубокой раны у плеча торчал острый край сломанной кости.

Шадра сразу начала искать второй конец. Соединить их, удержать, заставить кость срастись — это она умела. Ингрод опустил морду ближе к ране, и она увидела мелкие костяные осколки в раздавленной плоти. От округлого конца кости, которым крыло соединялось с плечом, почти ничего не осталось. Часть его вырвало вместе с мясом. Она ещё пыталась разглядеть обломки под кровью, когда Ингрод повернул голову к расщелине и рана исчезла из виду.

Шадра могла остановить кровь, залечить разорванную плоть. Крыло останется при ней, рана затянется. Но для исцеления нужно было хоть что-то уцелевшее, а здесь ей пришлось бы вырастить недостающее заново. Такого она не умела.

— Ещё, — потребовала Шадра.

— Ты уже всё увидела.

Его ответ разозлил её, и от злости на мгновение стало легче. Хотелось заставить его снова склониться над раной, посмотреть с другой стороны: вдруг она ещё разглядит под кровью что-нибудь, что можно срастить.

Над расщелиной шумели кроны. Ветер подхватил край правого крыла, и Шадре на миг захотелось оттолкнуться от склона, расправить оба крыла и уйти вверх, над огнедревами. Под левым плечом тянуло и жгло. Она взревела, но от усилия так свело грудь, что рёв оборвался хрипом. Шадра уткнулась мордой в щебень и зарычала сквозь стиснутые зубы.

— Я больше никогда не полечу.

Ингрод потянулся мордой к её шее. Шадра оскалилась, не давая прикоснуться, но, когда он отстранился, сама позвала его мысленно. Он сразу ответил, и она вновь ощутила его гнев и страх. Пусть сердится — только бы больше не закрывался.

— Ты истекаешь кровью. Останови её, если можешь. Я пока освобожу крыло.

По боку потекла тёплая кровь. Когда Ингрод снова потянулся к крылу, Шадра велела ему не приподнимать её: она уже попробовала, и кость хрустнула в плече. Он убрал морду, отступил и стал подбираться к крылу с другой стороны. Шадра тем временем сосредоточилась на ране.

Ингрод позволил ей снова смотреть его глазами. Видя, откуда течёт кровь, Шадра заставляла разорванные сосуды срастаться. Боль и усталость мешали сосредоточиться; она стискивала челюсти и упрямо продолжала, а Ингрод поворачивал голову, показывая места, где ещё кровило. Наконец кровь перестала стекать по чешуе, и он велел ей поберечь силы.

Шадра приподняла голову. Выше по склону темнел ствол великого огнедрева. Под его корнями было их логово, где беспробудным сном спали их дети. Она вглядывалась под деревья, пытаясь разглядеть проход между валунами. До логова было далеко.

— Я хочу домой.

— Я принесу пищу сюда. Дай ране закрыться.

Ветер снова донёс запах ночного певца, и Шадра сглотнула слюну. Ей хотелось сейчас же вцепиться в тушу, наесться до отвала и улечься в логове, чувствуя рядом Ингрода. А он уже выбирал место на этом проклятом склоне, собираясь устроить её поудобнее и заставить лежать. Шадра царапала землю когтями, едва удерживаясь от новой попытки встать; под придавленным крылом жгло, и от необходимости ждать хотелось укусить Ингрода, прогнать, самой добраться до дома. Может быть, он прав и ей не добраться обратно. От этого она злилась ещё сильнее.

— Пищу принесёшь в логово. Сейчас помоги вытащить крыло. Я должна понять, смогу ли ползти.

К вечеру Шадра уже лежала в логове, возле каменного лотка с водой. Пока Ингрод помогал ей с левым крылом, она рычала и требовала оставить её в покое. Теперь он ушёл, а ей хотелось, чтобы вернулся. Шадра напилась и положила голову на камень, стараясь не шевелить больным плечом. Наконец можно было закрыть глаза. Вот бы он ещё принёс мяса и лёг рядом.

Из хода, ведущего к кладке, донёсся скрежет когтей. Шадра сразу потянулась к сознанию Ингрода.

— Ложись со мной.

— С детёнышами всё хорошо. Я осмотрел кладку.

Ингрод поделился с ней воспоминанием о том, как проверял кладку. Шадра словно сама коснулась знакомой скорлупы и различила слабые отклики детёнышей. Все живы, все на месте. Пока она лежала на склоне, ей представлялось разорённое гнездо. Теперь хотя бы за детёнышей можно было не бояться.

— Не двигайся. Я сам.

Он подался ближе и вытянул шею рядом с её шеей. Шадра прижалась основанием рога к нему под челюстью. От его чешуи пахло её кровью. Она нашла место, где можно было упереться сильнее, не тревожа плечо, и прикрыла глаза. Если он теперь вздумает встать, она почувствует сразу.

— Завтра принесу добычу. Поешь и будешь спать. Когда захочешь, помогу тебе перебраться к кладке.

Шадра хотела есть сейчас. Она сглотнула, представив, как вгрызётся в ночного певца и захрустит мелкими костями. Ингрод опять потянулся мордой к её плечу. Шадра заворчала, и он оставил рану в покое. Она прижалась рогом к его шее, удерживая возле себя. Пусть лежит. За пищей успеет.

Он любил её, дурак. Будет охотиться за двоих, помогать ей ползать по логову и радоваться, что она жива. А она позволит. Уже хотелось потребовать двух певцов вместо одного, наесться и уснуть под его крылом. Рана заживёт, боль пройдёт, а пищу он так и будет приносить ей до конца жизни, пусть она и никогда больше не поднимется в небо. Она станет ждать его с охоты, стеречь кладку и надеяться, что ещё увидит молодняк. За сотни лет ни один дракон так и не вылупился, но Ингрод всякий раз находил, чем её обнадёжить, а она охотно ему верила.

Сёстры тоже надеялись увидеть новорождённых. Одна за другой они сжигали себя, отдавая детёнышам собственную жизнь. После смерти каждой Шадра чувствовала, как крепли спящие в яйцах детёныши. Она не отходила от кладок, пыталась разбудить их, но проходили годы, а яйца оставались целы.

«Я не боюсь смерти, — сказала ей сестра перед тем, как сжечь себя. — Мы все спим глубоким сном перед тем, как родиться. Сначала в лоне матери, затем — в яйце. А значит, огонь не убьёт меня, — я просто снова усну».

Сёстры берегли её, убеждали, что учить молодняк должна Белая Пророчица. Шадра соглашалась: ей хотелось верить, что она ещё увидит новорождённых, пусть своих и не уберегла. Обе её кладки погибли, а она всё лежала возле яиц, пыталась связаться с детёнышами и не давала Ингроду унести ни одного. Он приносил мясо к гнезду и уговаривал её поесть. Она ела, понемногу набиралась сил и всё охотнее слушала, как будет нужна тем, кто ещё родится.

Ингрод начал поднимать голову. Шадра сильнее прижалась к нему, и он снова лёг. Ей захотелось спрятать морду у него под крылом, как прежде, но пришлось бы повернуться на больной бок. Она осталась лежать, чувствуя под рогом его чешую. Стоило попросить, и он укрыл бы её сам.

Шадра убрала голову с его шеи.

Почему она решила, что ей тоже не хватит сил? Сёстры были слабее неё; перед волей Белой Пророчицы склонялись целые стаи и трепетали древние колдуны человеческого племени. Шадра могла отдать кладке больше, чем любая из её родственниц.