Все чудовища короля
Шадра уже потянулась мыслью к детёнышам — и остановилась. Ингрод лежал рядом, касаясь её шеи. Почует, что она задумала, и никуда не уйдёт. Будет теснить её, загораживать проход, а она даже оттолкнуть его теперь не сможет. Шадра прикрыла глаза. От его чешуи пахло её кровью, и ей всё ещё хотелось забраться к нему под крыло. Пусть лучше летит за мясом, пока она не передумала.
Когти задней лапы заскребли по камню. Ингрод сразу отозвался, спрашивая, что ей нужно.
— Ступай и принеси мне парочку ночных певцов.
— Сначала помогу тебе лечь в дальней камере. Всё равно придётся вставать.
— Я только устроилась, — отозвалась она с гневом. — Ты хочешь снова меня таскать? Принеси певцов. Я хочу есть.
Он не поднимался. Шадра чувствовала его недовольство и упрямую тревогу. Она подпустила его ближе к своему сознанию, позволила ощутить голод, боль и то, как ей хорошо с ним. Его морда коснулась её шеи; Шадра ответила на прикосновение и едва удержалась, чтобы не попросить остаться. Мысль об огне она оставила при себе.
— Ты не уйдёшь в камни?
В стенах логова хранились каменные воспоминания. В них мир был чистым и простым, каким он был до Железного Рока. Там её тело было по-прежнему молодым, древние Белые Пророчицы дышали полной грудью, а мир ещё не угодил в объятия чёрной зимы. Однажды её любимый брат ушёл в воспоминания и не сумел вернуться обратно. Ей пришлось выжечь его сердце из каменного плена.
— Не уйду, — ответила Шадра.
Ингрод ещё немного полежал, прижавшись мордой к её шее, потом тяжело поднялся. Сложенное крыло заслонило от Шадры выход; она проводила его взглядом, пока он не скрылся в проходе. Двух ночных певцов. Она едва не позвала его, чтобы напомнить, и сглотнула слюну. Ей вдруг стало страшно: она уже представляла, как он вернётся, как она вцепится в принесённую тушу и станет рвать мясо.
Скрежет когтей затих в наружном ходе. Шадра ещё немного прислушивалась, потом упёрлась правой кистью в пол и с рычанием опёрлась на ноги. Повреждённое крыло потянуло плечо. Она пригнула шею, оскалившись от боли, и замерла. Хотелось опустить грудь на камень, вытянуться возле воды и больше не шевелиться. Шадра постояла, тяжело дыша, затем неловко развернулась к проходу и поползла к кладке.
За широким поворотом пахло сырой землёй и корнями. Шадра остановилась перед гнездом и вытянула шею к яйцам, не сходя с камня. В темноте она нашла знакомое яйцо, коснулась скорлупы и позвала нерождённого дракона.
Детёныш едва почуял её. Шадра позвала настойчивее, желая разбудить его, заставить узнать себя, но испугалась, что навредит несформировавшемуся разуму. Он ещё не умел отвечать. Она прекратила тщетные попытки, только тихо урчала, прижавшись мордой к яйцу, и ждала, хотя знала, что ответа никогда не будет.
Ей бы увидеть, как её собственные детёныши расправят крылья и впервые поднимутся с земли. Наверняка полезут взлетать с верхних уступов, прежде чем научатся садиться, и станут огрызаться, когда она погонит их вниз. Она могла бы научить их читать воздушные потоки над расщелиной, показала бы им все опасные выступы и места для первых посадок.
Шадра переступила правой кистью ближе к гнезду. Возле гнезда можно было лечь, вытянуть шею и дремать. Ингрод нашёл бы её здесь и принёс певцов прямо к кладке. Она представила, как он положит перед ней добычу, и опять сглотнула.
Разворачиваться пришлось медленно — при каждом шаге крыло тянуло больное плечо. Она выбралась из гнездового зала и поползла к нише за поворотом.
В нише не было ничего, что могло загореться; кладка осталась за поворотом каменного хода. Шадра доковыляла до дальней стены и стала ложиться. Крыло пронзило огнём, и она с шипением опустилась на пол. Ещё немного пошевелилась, устраиваясь больным боком к стене, сложила правое крыло и вытянула шею к выходу. Из трещины под сводом тянуло холодным воздухом. Шадра лежала с открытой пастью, дожидаясь, когда утихнет боль.
Ингрод помог бы ей. Одной мысли хватило бы, чтобы он бросил охоту и вернулся. Шадра смотрела в проход и вслушивалась: не заскребут ли по камню его когти? Звать его она не стала.
Над Шадрой парил призрак мёртвого дракона. «Ты просто снова уснёшь, милая дочь», — пустые глазницы смотрели на Шадру с невыразимым состраданием. Даже спустя сотни лет она узнала мать и теперь пыталась поверить ей. Шадра прижалась к камню и на миг больное плечо перестало болеть. Гнев не позволил ей уйти в воспоминания. Шадра коснулась мыслью спящих детёнышей, одного за другим, и начала собирать силы.
***Вторая луна поднялась над огнелесом, когда Ингрод увидел пары Дымной Расщелины. Два ночных певца раскачивались в его челюсти; он перехватил их зубами покрепче и пошёл ниже, к огнедреву.
За это время он успел убить четверых. Верещащая тощая мерцальница, которой он закусил, чтобы забить чувство голода. Кожистые крылья её Ингрод отрыгнул — они были подобны бесвкусной сухой листве и оставляли неприятное чувство в пищеводе.
Потом был молодой иглоклык. Он метался в панике, когда мать и братья разбежались в стороны, завидев в небе чёрный силуэт дракона. В отличие от мерцальницы кабан почти полностью удовлетворил аппетиты Ингрода. Дракон не побрезговал даже его клыками — они хрустнули, когда он начал лакомиться поджаренной плотью. Другие хищники избегали клыков — из-за выделяемой наконечниками отравы. Для дракона яд иглоклыка был лишь сладкой приправой к ужину.
И вот теперь он волок двух мёртвых ночных певцов. Шадра особенно любила их мясо, и Ингрод не поленился разыскать их тайную лёжку и разорить. Этой добычи Шадре хватит на день.
Великое огнедрево приветствовало Ингрода тёмным пламенем своих плодов. Ингрод издал торжествующий клич, чтобы воздать ему свою благодарность, и спикировал вниз как орёл, падающий на добычу. Давным-давно огнелеса породили драконов, и Ингрод почитал их как родную мать.
Он не успел войти внутрь, но уже почуял запах гари. Воняло горелой плотью и серой. Это не был запах, спустившийся в огнелес с краёв Дымной Расщелины. Древний вулкан давно спал и Ингрод почувствовал бы его пробуждение задолго до того, как жить здесь стало бы опасно.
Ингрод сел у входа и разжал челюсти. Два мертвеца кубарем покатились по склону, подпрыгивая и ударяясь о каждый встречный камешек. Ингроду не было до них дела — он сосредоточенно принюхивался к смраду, который сочился из входа в пещеру.
Ингрод чуял Шадру, но не мог достучаться до её разума. Она захлопнула ворота в тот момент, когда он отправился на охоту. Он не стал ей прекословить — лишь потребовал одно-единственное обещание.
Принюхиваясь, Ингрод свернул в боковой ход. Запах горелой плоти привёл его к нише. Шадра лежала на каменном полу; как жертва на алтаре она вытянула длинное тело. Почерневшие рога её короны и пустые глазницы с вытекшими глазами были обращены в сторону выхода.
Рёв разнёсся по каменным коридорам. Голос сорвался на хрип, а Ингрод всё звал Шадру. Он хотел, чтобы она почувствовала его ярость и ответила своей.
Шадра сдержала обещание. Она не стала прятаться от боли в каменных воспоминаниях.
Вместо этого она выбрала огонь.
Ингрод опустился на камень возле обугленного тела своей супруги, всё ещё не веря своим глазам. По привычке он стремился нащупать сознание Шадры, отыскать её в великом потоке жизни. И всякий раз натыкаясь на пустоту, он мало-помалу начинал осознавать действительность.
Безутешный, онемевший и оглохший, он пролежал у останков Шадры целую ночь. Лишь когда сквозь густой сумрак пещеры пробилось сияние рассвета, Ингрод стал возвращаться к реальности.
А затем раздался писк.
Глава II
Иглоклык«Кузен,
Я говорил с братом об Ивовых лугах. Он обещал заступиться за твоего рыцаря, если дело дойдёт до тяжбы. Узнай, что помнит твой младший брат о прежнем разделе. Он ведь присутствовал при оглашении условий и вправе свидетельствовать о том, что слышал сам. О прочем пусть судят другие.
Доплату за вдовий цвет я велел выдать. Надеюсь, теперь ничто не помешает доставить всю партию до Жатвы. Передай твоему посреднику, что я помню о его просьбе и рассчитываю на такую же исправность с его стороны.
Мне бы хотелось покончить с обоими делами до конца осени. Не вижу причин, по которым это было бы невозможно».
Из частного письма, написанного незадолго до праздника Жатвы
396 год от высадки Королевы-Морячки
— За короля Эдмунда! — взревел Рихер и врезал Оссе деревянным мечом по лбу.
Оссе отпрянул и вскинул щит, сердито моргая: от боли выступили слёзы. Ещё старый ублюдок решит, что он плачет! Ведь видел же, как тот замахнулся, зачем стоял и ждал?
Старший воин сэра Годрика уже отводил руку, оставляя плечо открытым. Нарочно, конечно. Оссе терпеть не мог этих подачек, но ещё обиднее было бы не попасть даже сейчас. Он стиснул рукоять и поспешно шагнул вперёд.
Рихер принял его меч на щит и тут же ударил по плечу, которое Оссе снова оставил открытым. Мальчик отступил; подошва скользнула по влажной земле, но он удержался на ногах. Хорошо хоть не свалился.
— Держи грёбаный щит, — прошипел старый солдат. На загрубевшем от ветра лице читалось явное разочарование.
Они упражнялись между конюшней и оградой. Оссе угрюмо поправил щит; ремень натёр кожу возле локтя. На прошлой неделе ему удалось достать старика по боку. Тот признал удар, хотя и бурчал потом, что в настоящем бою Оссе уже лежал бы с распоротым брюхом.
После Жатвы сэр Годрик должен был со своими людьми заступить в конный дозор у могильника — развалин мёртвого города. Эту королевскую повинность рыцари несли по очереди. Оссе ужасно хотелось поехать с ним. Почти полгода в оруженосцах — пора бы доверить ему что-нибудь и за пределами конюшенного двора. Поэтому сегодня ему следовало особенно постараться. Разумеется, именно сегодня Рихер и колотил его без всякого труда.
За спиной наставника фыркнул конь и звякнула пряжка. Оссе покосился на распахнутые двери конюшни: конюх Вигмар выводил господского жеребца, осторожно проводя его мимо колоды с водой. На коне уже было седло, а за седлом конюх приторочил дорожные сумки.
— Ты куда глазеешь? — Солдат поддел край его щита деревянным клинком, заставляя поднять руку выше.
Оссе вспыхнул и поспешно повернулся к наставнику.
— Не надо мне поддаваться, — возмущённо сказал он. — Я могу тебя достать.
— Так достань! — загоготал Рихер. — Я тебе плечо подставил! Ногами подойди, воитель, у тебя меч, не копьё! И щит подними, забери тебя ржавый бог, не то я до обеда тебе всю дурь повыколочу.
Не хватало ещё до обеда тут проторчать. Оссе шагнул ближе, уже жалея, что заговорил о подачках. Но взять слова назад после этого хохота он бы ни за что не согласился.
Рихер снова выставил левую ногу и чуть повернулся боком. В этот раз Оссе подойдёт как следует.
Он замахнулся, но вовремя заметил, что щит опять пополз вниз.
— Стой, — сказал Рихер.
Оссе замер, уныло ожидая очередной ругани.
— Вот так и держи. Теперь покажи выпад. Не спеши.
Мальчик заставил себя шагнуть медленно, не опуская щита, и выпрямил руку с мечом. Теперь удалось дотянуться до плеча Рихера, не подаваясь всем телом вперёд.
— Ещё раз.
Оссе повторил движение. На этот раз щит не опустился вслед за замахом. Снова заныло правое плечо, но он довёл выпад до конца.
— Ну вот, — сказал Рихер. — А теперь попробуй ударить.
На этот раз солдату пришлось отвести корпус и переставить ногу, чтобы не пропустить удар. Оссе невольно засмотрелся: как ловко старик уклонился, хотя только что стоял совсем близко!
Оссе поспешно отдёрнул руку и поднял щит. Ещё получит по голове и всё испортит.
— Видал? — вырвалось у него.
— Видал, как ты опять чуть щит не бросил. На кой ляд ты его таскаешь? — На лице старого солдата гуляла премерзкая улыбочка.
Оссе самодовольно усмехнулся. Отступил ведь, как ни крути.
— Давай ещё раз, — попросил он. — Только теперь быстрее.
Рихер хмыкнул, однако поднял меч. Оссе приготовился встретить удар и даже успел решить, что на сей раз начнёт с обманного выпада, когда со стороны ворот донёсся громовой голос сэра Годрика Эльфгаринга:
— Довольно. Убирайте оружие.
Ржавые боги! Сердце Оссе упало, и он нехотя обернулся. Сэр Годрик уже стоял возле коня в дорожном плаще; светлые волосы рыцаря лежали на плечах. Вигмар проверял подпругу.
Господин выбрал неудачное время. Ещё немного, и Оссе сумел бы повторить выпад перед ним. Пусть тогда попробует сказать, что ему ещё рано в дозор.
— Сэр Годрик, позвольте ещё раз! — попросил он с плохо скрытым нетерпением. — Я теперь понял, что делал неправильно.
— Рад слышать. Убирай оружие. — На гладко выбритом лице сэра Годрика не было и намёка на одобрение.
Господину было всего лет двадцать пять, но угодить ему было куда труднее, чем вечно матерящемуся старику Рихеру.
— Он и впрямь стал лучше, господин, — сообщил старый солдат. — За пять месяцев хоть научился щит поднимать. Жаль только, что соображать начинает после того, как я ему по башке съезжу.
Ответом ему послужил испепеляющий взгляд Оссе.
— Что ж, твой дядюшка сэр Креода будет доволен. Недаром хлопотал, пристраивая тебя ко мне. — Годрик оглядел мальчика. — Щит поднял — уже похвалы дожидаешься? Научись ещё держать язык за зубами. И ступай к лошадям.
Лучше бы господин сообщил об этом самому Креоде. Оссе уже дважды просил у дяди разрешения поехать в дозор и, кажется, перечислил в письмах всё, чему успел научиться. К его величайшей досаде, ответа до сих пор не было. Может, словам сэра Годрика дядя поверит охотнее.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Оссе с запоздалой холодностью.
Годрик уже отвернулся к Вигмару. Оссе пошёл к навесу, сердясь, что вообще стал объяснять. Господин решил, будто он выпрашивает похвалу. Теперь даже удачный выпад вспоминать было неприятно.
Рихер пошёл следом и принял у него меч.
Отсыревший ремень туго выходил из пряжки. Оссе придержал щит коленом и потянул правой рукой; боль отдалась почти до локтя. Он сердито засопел.
— Давай сюда, не дери, — сказал Рихер.
Оссе нехотя позволил ему взяться за ремень:
— Тебе бы в палачи податься. С такой рукой далеко пойдёшь.
— Палачу одного удара довольно. А с тобой я с самого утра маюсь.
Оссе с подозрением посмотрел на его довольную рожу.
— Стало быть, тебе до палача ещё учиться.
Рихер расхохотался и высвободил ремень. Оссе невольно улыбнулся, хотя и не собирался доставлять старику такое удовольствие.
От конюшни окликнул сэр Годрик. Вигмар уже держал коней. Оссе торопливо повесил щит и подошёл за поводом. В дороге спросит про дозор. Ещё вчера он мысленно собрал всё необходимое и с удовольствием обнаружил, что сумка получится совсем небольшой. Разрешения у него, правда, пока не было.
Он поблагодарил Вигмара и погладил коня по шее. Начнёт с того, что господскому коню и в дороге потребуется уход. С лошадьми он справлялся хорошо и мог сказать об этом без всяких преувеличений. Оссе украдкой посмотрел на сэра Годрика. Только бы тот ещё не подыскал ему замену на время отъезда. Тогда придётся выяснять, кому досталось его место.
***До Северного Дозора ехать пришлось шагом. Подводы везли жерди и свёрнутые полотнища для станов в Птичьем Лесу. Концы шестов торчали далеко за борта; прохожие жались к плетням, пропуская груз. Оссе пристроил своего коня рядом с господским, пока между ними снова не вклинилась телега.
— Сэр, когда поедете к постам у могильника, я мог бы смотреть за вашим конём. — Он постарался сказать это небрежно.
Сэр Годрик оглянулся.
— Ты хоть понимаешь, куда просишься? — Рыцарь приподнял верхнюю губу в презрительной усмешке. — Это мёртвый город. Воздух дрянь, воду придётся везти с собой. Напьёшься из тамошнего колодца — обратно повезём поперёк седла. — Он снова повернулся к дороге. — А из Пустошей может забрести тварь, которой весь наш отряд окажется на один зуб. Вот там и покажешь, как хорошо умеешь смотреть за конём. Если удержишь.
— Мне ведь всё равно придётся там служить, сэр. Осенью мне будет четырнадцать. Я и хочу первый раз поехать с вами, чтобы вы поручили мне дело по силам. Не всё же мне возле конюшни топтаться.
Годрик оглянулся, но Оссе выдержал его взгляд. Он считал свой довод вполне разумным и не собирался отказываться от него только потому, что господин терпеть его не мог.
— Мне и в Оплоте прекрасно видно, чего ты стоишь. В объезде Рихеру придётся бросить своё место, чтобы тебя выручить, а его работу свалят на другого. Хорош помощник — сам ещё не взялся за дело, а двоих уже от него оторвал.
Оссе почувствовал, что краснеет, и от этого разозлился ещё больше.
Перед ними разворачивалась подвода. Оссе придержал коня и невольно посмотрел на Рихера. Тот ехал позади; просить его вмешаться было бы последним делом.
— Если я провинюсь, с меня и спрашивайте, сэр.
— Уж спрошу, не сомневайся, — мрачно отозвался сэр Годрик. — Только прежде придётся спасти твою шкуру. Не явлюсь же я к твоему дяде со словами, что его племянник сам себя погубил, залюбовавшись на мерцальницу. Я ведь знаю, чему тебя научил. Возьму с собой — значит, сочту, что справишься. Если ошибусь в тебе, будет и моя вина. И даже если ты нарочно ослушаешься, я всё равно останусь твоим господином. Господину мало отдать приказ, а потом взыскать за непослушание. За своего человека придётся отвечать и тогда, когда тот всё сделал наперекор. Объявить его дураком и умыть руки было бы слишком удобно.
Годрик ненадолго умолк.
— Ты тоже однажды будешь распоряжаться людьми, если мозгов хватит дожить. Вот и подумай: велел ты человеку оставаться на месте, а он ушёл и угодил в беду. Виноват сам, но выбираться без твоей помощи не сможет. Как поступишь с ним?
Оссе уставился на поводья. Можно подумать, он оставил бы своего человека подыхать.
— Сам за ним пойду, сэр, — ответил он с сердитой уверенностью. — Если надо, за шиворот приволоку. Пусть потом доказывает, что я зря велел ему оставаться на месте.
Он собирался на этом закончить, но всё-таки добавил:
— Я бы его выслушал. Может, у него была причина.
Оссе посмотрел на господина почти с вызовом. Ему хотелось, чтобы Годрик тоже допускал такую возможность.
Господин коротко кивнул.
— Вот и посмотрим, сумеешь ли поступить так, когда самому будет чем рисковать. Учись, пока за тебя ещё отвечает другой. Потом примешь материнское хозяйство, и спрашивать будут уже с тебя. Хотя я до сих пор не понимаю, как твоей матери дозволили оставить владение внебрачному сыну. У неё ведь есть брат.
— Такова была её воля, сэр. — Оссе произнёс это тише, чем хотел, но глаз не отвёл.
Годрик окинул его неприятным оценивающим взглядом.
— Древнее имя не делает тебя взрослым, парень. Для поездки мне всё ещё нужно согласие твоего дяди.
— Я напишу ему, что вы спрашиваете о согласии, сэр.
Подвода наконец освободила дорогу. Оссе тронул коня вслед за господином. Уж сэру Годрику дядя наверняка ответит. Он ухватился за эту надежду, хотя было обидно, что для ответа на его просьбу понадобилось вмешательство господина.
Между потемневшими деревянными крышами показалась стена Большой Ямы. В щелях старой кладки росла трава; поверх выщербленных камней шёл частокол из дубовых брёвен. Над ним тянулся дым. Подвода с сеном сворачивала под низкую каменную арку, цепляя грузом почерневшие створки ворот.
Оссе невольно привстал в стременах. В этой древней крепости разводили пустотников — огромных коней, которых ловили в Пустошах. На таких ездили только богатые и самые искусные всадники, выполнявшие поручения за пределами Оплота. Как и всякий мальчишка в Золотом Городе Оссе мечтал однажды назвать себя хозяином такого скакуна.
Он подобрал повод, готовясь свернуть вслед за подводой.
Годрик проехал мимо.
— Мы не в Яму, сэр?
— Я сказал, что еду покупать коня. Не помню, чтобы поручал тебе выбирать, где именно.
— Я думал, мы… — Оссе постарался скрыть разочарование.
Ближе к реке потянуло сыростью. Улица стала шире; за лавками мелькала вода, а на другом берегу над деревянными башнями возвышались плечи каменного Стража. Его закрытый шлем был выше любой крепости, какую Оссе доводилось видеть. По камню скользнул солнечный свет, тогда как тесные проходы между домами ещё лежали в тени.
Годрик поправил застёжку плаща.
— Мне нужно поговорить кое с кем до отъезда. Держись возле лошадей, пока я не позову.
У Северного Дозора Годрик свернул в торговый двор. Под навесом складывали мешки; от конюшни тянуло тёплым запахом лошадей и прелого сена. Стоявший возле дверей красивый смуглый мужчина шагнул им навстречу.
— Эвтарих, — приветствовал его Годрик.
Оссе с любопытством посмотрел на чужака. Эстуриец, да ещё из клана Балтаров. Сэр Годрик прежде и словом не обмолвился о таком знакомстве. После гибели эстурийского Оплота король Эдмунд принял беженцев и дал им земли; верховный принц Хильперик и эстурийские дворяне признали себя вассалами Золотого Города. По воле короля они соблюдали мир с брегонскими кланами, но тому же дядюшке Креоде, как и большинству дворян, это не мешало кривиться при одном виде беженцев.
А господин сам приехал к одному из них. Интересно, дядя об этом знал?
— Останешься здесь, — сказал мальчику Годрик. — Присмотри за лошадьми.
Оссе сдержанно кивнул. Годрик с Эвтарихом отошли за угол постройки; Рихер последовал за ними. Оссе ещё надеялся услышать начало разговора, но пришлось посторониться, пропуская подводу. Колесо глубоко вошло в колею и обрызгало ему сапог. Он с досадой отступил к воротному столбу.
За подводой показался сэр Креода.
Дядя шёл рядом с каким-то рыцарем, чуть склонив к нему голову. Соломенные волосы лежали на вороте тёмного кафтана; край зелёного шерстяного плаща дядя перекинул через плечо, открыв рукоять меча.
Оссе просиял и помахал ему. Но сэр Креода смотрел на спутника; оба шли так споро, что Оссе не успел и окликнуть дядю, прежде чем они свернули за лавки. Он опустил руку. Несколько недель ждал ответа, сердился, придумывал, как ещё убедить дядю, — а сейчас обрадовался ему так, что обо всём забыл. И вот упустил.
Оссе оглянулся в глубину двора. Господин всё ещё разговаривал с эстурийцем. Если остаться здесь, придётся опять писать и ждать, пока Годрик готовится к отъезду. От этой мысли стало почти нестерпимо. Дядя ведь совсем близко. Оссе догонит его, получит согласие и вернётся. Только бы на этот раз Креода дал ему объяснить всё до конца.
— Подержи, пожалуйста, — почти умоляюще попросил он работника, которому Рихер оставил коня. — Вон мой дядя прошёл. Мне только два слова сказать.
Как только тот принял поводья, Оссе торопливо поблагодарил его и со всех ног бросился за лавки.
***За лавками Оссе перескочил через канавку и едва не налетел на человека с охапкой жердей. Увернулся, выкрикнув извинение уже на бегу. Зелёный плащ дяди мелькнул впереди, в воротах хозяйственного двора. Успел! Оссе невольно улыбнулся. Теперь Креода его выслушает. Он даже не станет спрашивать про письма — лишь бы получить согласие. Хорошо бы ещё при том рыцаре: отказать племяннику при постороннем, пожалуй, будет труднее.
У ворот Оссе перешёл на шаг и перевёл дух. Ему хотелось говорить спокойно, по делу, чтобы Креода сразу понял: он всё обдумал. Одна створка была распахнута; мальчик подошёл к её краю.
— За последние остатки вдовьего цвета пришлось доплатить, — говорил Креода. — Разницу верни мне сейчас.
Дядя стоял возле навеса, боком к воротам. Его спутник, широкоплечий мужчина с тёмными волосами и почти белой бородой, развязывал кошель. Оссе остановился у входа. Сейчас рассчитаются, и можно подойти.