МОСКОВСКИЕ СУМЕРКИ

Глава 3. В которой набережнаястановится классной комнатой, а кот — лектором

Магия не ждёт опоздавших — она, как тесто, требует точного времени.

Пушкинская набережная устроена в два этажа, и это, если разобраться, лучшее, что можно сказать о любой набережной. Нижний ярус лежит у самой воды: камень, тёмный от сырости, катера, приткнувшиеся к причалам, редкие огоньки, отражения, дрожащие на мелкой волне; здесь голоса звучат иначе — гулко, будто камень отвечает раньше, чем воздух. Верхний ярус идёт над ним, под фонарями и над фонарями, вдоль парапета, и оттуда вся река видна сразу, одним куском, от моста до моста.

Обычно люди выбирают один ярус. Спускаются к воде, если хотят тишины, и поднимаются, если хотят просто идти. Эльвира Армагедонновна выбрала оба: сначала нижний, потом, при подъёме по гранитной лестнице, повернулась и сказала:

— Запомни это место. Здесь очень удобно учиться, потому что тут всё видно дважды. Снизу — как оно чувствуется. Сверху — как оно устроено. Магия, милая моя, живёт ровно посередине.

Нижний ярус в этот час был почти пуст. Пахло водой, мокрым гранитом и тем особым запахом, который остаётся на причалах после захода солнца: смесь мазута, холода и чужой, неизвестно чьей, дороги. Лиза шла и слушала, как её шаги меняют звук: на верхнем ярусе они были лёгкие, сухие, будто она никуда особенно не идёт, а здесь, у воды, каждый шаг стал крупнее и серьёзнее, и от этого казалось, что идти надо медленнее и думать внимательнее.

— Разница чувствуешь? — спросила Эльвира, не оборачиваясь.

— Что тут громче.

— Что тут честнее, — поправила Эльвира. — Честность вообще живёт в нижних этажах. По этому принципу устроены набережные, метро, подвалы и люди.

Лизе очень хотелось спросить, откуда Эльвира так уверенно всё это знает, но она сдержалась: было ясно, что на такие вопросы отвечают не сразу или не отвечают вовсе, а заменяют ответ новой фразой, которую потом неделю разбираешь.

Лиза посмотрела на кота. Кот поднимался по лестнице неторопливо, аккуратно переставляя лапы со ступени на ступень, и держался чуть в стороне, как человек, который не хочет, чтобы его принимали за домашнее животное.

— А он всегда так ходит? — спросила она.

— Он вообще всегда так ходит, — ответила Эльвира. — Мотя, ты будешь говорить или мне начинать?

— Начинай ты, — отозвался кот. — Я подойду к содержательной части. Вводные слова я с некоторых пор произношу только по большим праздникам.

Эльвира остановилась у парапета, облокотилась на него и посмотрела на воду. Ветер перебирал ей волосы — короткие, чёрные, с одной седой прядью, которая держалась в этой причёске как справка о возрасте, выданная кем-то другим.

— Первое, что тебе нужно выбросить из головы, — сказала она, — всё, что ты знаешь о магии. Всё целиком. Шляпы, палочки, кролики, дым, котлы, ведьма на помеле, заклинание из трёх слов на древнем языке, который никто не понимает, но почему-то все произносят правильно.

— А что там с кроликами?

— С кроликами всё в порядке, — вздохнула Эльвира. — Они, в отличие от нас, ни при чём. Кролик — это вообще самый пострадавший участник этой истории. Ты бы знала, сколько раз я слышала «а покажите что-нибудь» от людей, которые искренне считают, что магия — это плохой цирк с хорошим бюджетом.

— А что это тогда?

— Знание, — сказала Эльвира. — Просто знание. Магия — это не умение делать чудеса, а понимание того, как устроен мир. Настолько глубокое, что мир начинает на него отзываться. Представь, что ты выросла в доме, где все всю жизнь пользовались только одним выключателем. Ты знаешь, где он. Ты знаешь, что он включает свет. И тебе даже в голову не приходит, что за стеной есть щиток, и что в щитке всё это можно узнать, разложить и, если понадобится, починить.

— И вы этот щиток видите?

— Мы умеем его искать, — сказала Эльвира. — Разница примерно такая же. Видеть щиток — это дар. Уметь его искать — это ремесло. Первое даётся, второе нарабатывается руками и головой.

Лиза хотела ответить что-нибудь язвительное — так она обычно защищалась от всего, что было слишком всерьёз, — но ничего не придумала, потому что в этой формулировке что-то щёлкнуло, как щёлкает задвижка в замке, когда попадает в нужное положение.

— Скажи ей главное, — подал голос кот. Он уже сидел на парапете, в двух шагах от Лизы, и смотрел не на неё, а на реку — и всё-таки именно ей казалось, что смотрят на неё. — Не тяни. Люди это лучше всего усваивают, пока не успели испугаться объёма.

— Хорошо, — Эльвира повернулась к ней. — Главное: мир слоёный.

— В смысле?

— Как пирог «Наполеон», — сказала Эльвира с полной серьёзностью. — Знаешь этот пирог? Тонкие коржи, между ними крем, сверху крошки. Пятнадцать минут на каждый корж, потом сутки, чтобы всё это схватилось. Мир устроен точно так же. Есть слой, который ты видишь: асфальт, машины, расписание, конспект, очередь в столовой, дождь. Есть слой поглубже: то, из чего этот асфальт вырос, то, о чём помнят только старые стены и река. Есть слой ещё глубже. И есть тот слой, до которого добираются единицы, — тот самый, где находятся выключатели.

— И вы можете…

— Нет, — отрезала Эльвира. — Я могу положить руку на крышку. Ты, кажется, уже один раз на неё случайно наступила. Пятнадцать минут на корж, милая. Пятнадцать минут на корж.

Река под набережной шла ровно и тяжело. Внизу, на нижнем ярусе, кто-то катил по камню велосипед — звук был как сухая дробь; где-то далеко, на другом берегу, зажглась реклама, ровная, как таблица умножения.

— Теперь второе, — сказала Эльвира. — Разберём твой вечер. Ты помнишь, что именно ты сделала?

— Я пошутила.

— Ты не пошутила. Ты сказала вслух то, что давно знаешь, — просто ты не позволяла себе это знать. Бывает, что человек всю жизнь держит в кармане ключ, который ему не нужен, а потом вытаскивает его, чтобы поковырять в зубах, и на этом ключе открывается дверь. Ты сказала «я ведьма» так же, как говорят «я опоздала». То есть не как утверждение, а как признание.

— И что, этого достаточно? Просто сказать?

— Недостаточно, — сказала Эльвира. — Но ты сказала это не в пустую комнату. Ты сказала это на аллее парка, в сумерках, в мае, будучи злой, уставшей и веселой одновременно, рядом с человеком, от которого ты устала защищаться. То есть эмоция плюс намерение равно результат. Вот и вся формула.

— Так просто?

— Так просто, — согласилась Эльвира. — Формула простая. Сложность в том, что эмоция должна быть настоящей, намерение — чистым, а вас, людей, с настоящими эмоциями и чистыми намерениями почти не бывает. Ты вот вчера хотела доказать, что права. Не выключить свет, не напугать человека, не сделать что-нибудь эффектное. Просто права. И мир, к своему несчастью, услышал именно это.

— И что мне теперь, не спорить?

— Спорь, — пожала плечами Эльвира. — Кто же тебе запретит. Только помни, что ты теперь споришь, стоя на кнопке. И никогда не будешь знать заранее, какая из твоих фраз окажется не фразой.

Лиза помолчала, переваривая эту мысль. Мысль была неприятная, но не тяжелее, чем осознание того, что у неё в рюкзаке лежит несданная курсовая и что это в её жизни всё равно остаётся главной проблемой ближайших двух недель.

— Ты, кстати, никогда не задумывалась, как устроена вселенная?

— В институте нам читали.

— В институте вам читали про сопромат. Я про другое. Я тебе скажу, как я это вижу. Вселенная — хорошо обученный официант.

Лиза засмеялась. Кот на парапете повернул голову и посмотрел на неё с осуждением.

— Не смейся, — сказала Эльвира. — Это очень точный образ, и я его не сама придумала, а получила в наследство вместе с половиной того, что сейчас при мне. Ты сидишь в ресторане, ты делаешь заказ, ты его произносишь, ты его хочешь — и официант приносит. Не спорит, не обсуждает, не советует тебе другой салат, если ты попросила правильно и внятно. У хорошего официанта есть одна особенность: он приносит именно то, что ты заказал, а не то, что ты имел в виду. Ты сказала «я ведьма». Он услышал заказ. И выключил свет в парке. А ты потом весь вечер стояла и думала, что это авария на подстанции.

— А если бы я заказала что-то другое?

— О, — сказала Эльвира. — Вот тут начинается самая интересная часть нашей беседы. Ты не поверишь, сколько людей заказывают вещи, которых не хотят, и потом десять лет живут с принесённым на подносе.

Ветер пошёл вдоль реки, длинный и ровный, и вода под парапетом ответила ему тем тихим, внятным шелестом, который в Москве бывает только на набережных и только ночью.

— А как заказывать то, что хочу? — спросила Лиза.

— Вот это уже правильный вопрос, — сказала Эльвира. — И на него отвечают не словами. На него отвечают учебой. Я сегодня тебе не отвечу, потому что с этого начинается вся остальная жизнь, а у меня, извини, ещё есть дела в этом городе.

Лиза помолчала. Потом спросила то, о чём думала уже минут десять, — и спросила нарочито легкомысленно, с той формой насмешки, которой люди прикрывают серьёзное:

— А что я буду должна?

Эльвира посмотрела на неё. Взгляд был долгий, ровный и — Лиза не сразу поняла это — слегка разочарованный.

— Должна, — повторила Эльвира. — Знаешь, за сколько лет мне это вопрос задали впервые именно в такой форме? Слово в слово.

— И что вы ответили?

— Я ответила неправду. Молодой ведьме нужно иногда отвечать неправду, иначе она пойдёт по кривой дорожке, потому что кривые дорожки очень соблазнительны, когда тебе девятнадцать. Сейчас я могу ответить правду, потому что ты пришла не за сделкой, а за ответом. Душа — не товар, Елизавета. Душа — это инструмент.

— Какой?

— Любой, — сказала Эльвира. — Инструмент. Молоток, пила, кисть, скрипка, что угодно, во что человек вкладывает время. Молоток не продают в обмен на гвозди. Молоток берут в руки и учатся держать правильно. У инструментов есть одно свойство, о котором забывают все, кроме тех, кто ими работает: они настраиваются. Каждый день понемногу. А потом однажды выясняется, что ты умеешь играть то, о чём раньше и не думала.

— А кровью расписываться? — спросила Лиза. — Ну, там… договор, подпись, вечность?

Кот на парапете фыркнул с такой выразительностью, что Лиза невольно вздрогнула.

— Кровью расписываются только в дешёвых триллерах, — поморщилась Эльвира. — Я не знаю, кто из нас двоих больше пострадал от этой идеи, маги или человечество. Кровь — это красиво и совершенно бесполезно. У нас всё делается через электронную почту и двухфакторную аутентификацию.

— Вы серьёзно?

— Мотя, — сказала Эльвира. — Покажи.

Кот поднялся с парапета, неторопливо потянулся, зевнул — широко, до самого основания хвоста, — и, не торопясь, ступил с каменной кромки на воздух. Одна лапа, вторая, третья, четвёртая. Потом он неторопливо пошёл вниз по невидимой лестнице, будто ступени там были и он просто их видел, и остановился на поверхности воды, на самой середине тихой тёмной полосы у берега.

Москва-река не отреагировала никак. Не зашипела, не всплеснула, не расступилась. Кот стоял на воде — вернее, чуть над водой, на жёсткой, плотной, никому не видимой подпорке из воздуха, — и вода ходила под ним своей обычной ночной жизнью.

— Не смотри на лапы, — сказал он, не оборачиваясь. — Смотри перед собой. Если будешь смотреть на лапы, у тебя всегда будет получаться неправильно.

— Я и не собиралась пробовать, — сказала Лиза, у которой, к её собственному стыду, как раз в этот момент руки дрожали от желания попробовать.

— Все так говорят, — отозвался кот. — И все пробуют в первую же неделю, и почти все — в одиночестве, ночью, у неглубокого места. Так что я скажу заранее: не пытайся до того, как мы договорим. Река — существо обидчивое.

Он помолчал, пошевелил ушами, как будто к чему-то прислушался, и добавил уже совершенно другим тоном — ленивым и очень довольным:

— И кстати. Тебе привет.

— От кого?

— От одной особы, которая живёт под этим камнем и которая, к слову, не в восторге от одного твоего знакомого.

Лиза замерла.

— От какого ещё знакомого?

— От подруги, — сказал кот и, наконец, обернулся. Изумрудные глаза его блеснули в свете фонарей. — Она передаёт тебе, что культура питания — это тоже культура. И что тот, кто покупает жареную рыбу на набережной, съедает половину и остаток швыряет в воду, — тот, по её мнению, не имеет права называться спутником ни одной девушки, у которой есть вкус.

Лиза сначала ничего не поняла. Потом вспомнила прошлое лето: жара, клочок набережной, Серёга с бумажным кулёчком, кот… нет, не кот — противный запах жареной рыбы, половина которой исчезла в его желудке, а остаток — в Москве-реке, потому что он не донёс кулёк до урны и не стал себя утруждать.

— Так прошёл год, — сказала Лиза ошалело.

— Некоторые существа счёт времени держат по-другому, — пожал плечами кот. — Для неё это было вчера. Ну, то есть, судя по её разговору, вчера. Я её не переспрашивал: когда женщина, которая живёт в воде, начинает объяснять, как надо относиться к рыбе, лучше не переспрашивать, а кивать.

— Мотя, — вмешалась Эльвира, и в её голосе была та особенная усталость, с какой старшие прерывают младших, когда те увлекаются. — Хватит. Ты передал привет, а не устроил приём.

— Я и не устраивал. Я просто разделяю её позицию, — с достоинством сказал кот и пошёл обратно по воздуху, к парапету, так же неторопливо, лапа за лапой.

Под берегом что-то плеснулось — коротко, один раз, ровно настолько, чтобы Лиза обернулась и успела увидеть, что вода в этом месте на миг пошла кругами от чего-то круглого и очень аккуратного, будто кто-то из глубины приподнял голову, посмотрел и опустил обратно.

— Это же она, да? — тихо спросила Лиза.

— Она, — сказала Эльвира. — Она любопытна, но невежлива. И это, заметь, не я её такой воспитала, это её река.

Кот вернулся на парапет, обстоятельно сел, обвил лапы хвостом и принял вид существа, полностью закончившего свои дела до конца времён.

— У вас тут, в Москве, вообще много таких? — спросила Лиза, кивнув на воду. — Ну, под водой. И наверху. И вообще.

— Больше, чем ты думаешь, и меньше, чем тебе понравилось бы, — ответила Эльвира. — В этом городе есть всё: река со своим характером, старые стены, которые помнят больше, чем им положено, подземелья, где до сих пор работает то, что строили для другого назначения и забыли предупредить. Москва вообще похожа на старый дом, где половина комнат сдана жильцам, половина заперта, а в одной кто-то живёт с позапрошлого века, никому не мешает и платит ровно.

— И вы со всеми знакомы?

— Я со всеми здороваюсь, — сказала Эльвира. — Это не одно и то же, и, честно говоря, второе мне нравится больше.

Лиза посмотрела на реку, на тёмную воду, на круглые следы, которые уже расходились и слабели, потом подняла глаза на другой берег, на золотой купол, на редкие огни, на город, который лежал вокруг и продолжал работать с той добросовестностью, за которую ему можно было простить очень многое. Ей вдруг стало ясно, что все эти окна, все эти электрички, все эти люди в наушниках на ночных мостах идут по поверхности пирога, не подозревая, что под ними ещё четыре коржа, и что где-то между ними находится она, девятнадцатилетняя, третьекурсница, с недостроенной курсовой и с этой вот новой, совершенно неудобной мыслью в голове.

— Я… я подумаю, — сказала она.

Эльвира кивнула. Казалось, она ждала именно этих слов и именно этой неуверенности.

— Думай, — сказала она. — Но не слишком долго. Магия не любит нерешительных — не из вредности, а по устройству: она как вода, и пока ты стоишь и размышляешь на берегу, кто-то другой уже перешёл.

Она отвернулась и пошла вверх по набережной, к тому месту, где между домов темнел проезд, и Мотя двинулся следом, ступая легко и ровно, будто под ним всю жизнь была не земля, а очень хорошая, гладкая, хорошо проветренная поверхность.

— И запомни ещё одну вещь, — бросила Эльвира через плечо. — Первый урок не пересдают. Второй можно переслушать, третий можно отложить, а первый остаётся таким, каким ты его услышала, и потом ты всю жизнь будешь к нему возвращаться. Постарайся, чтобы тебе не было стыдно за то, ка

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.