Цепной пёс
За окном кто-то захлопнул машину, по полу прокатился короткий ветер. Пёс настороженно повёл ушами — до странного, до животной прямоты. Его глаза снова остановились на ней, и в этот момент Сарина впервые почувствовала, что находится в одном пространстве уже не просто с животным, а с кем-то, кто слишком хорошо знает тишину на грани бури.
***
Час прошёл неожиданно быстро. Сарина незаметно увлеклась — она присела на пол рядом с псом, рассказывала ему вполголоса о жизни, даже привычно комментировала новости фоном. Сначала его присутствие пугало, но постепенно становилось странно успокаивающим: пёс слушал внимательно, почти по-человечески кивая мордой на особенно важные фразы.
Шум в подъезде она почти не восприняла всерьёз — ведь Ярд обещал вернуться позже. Только когда резкий звук ключа повернулся в двери, у Сарины внутри всё похолодело. Пёс напрягся, повернулся к выходу.
Ярд ворвался резко, с удивлением и мгновенной злостью.
— Это ещё что за зоопарк у меня в квартире?! — взревел он с порога.
Беловолосый мгновенно приподнялся, затаился у стены. Сарина поднялась, пошла мужу навстречу, пытаясь заговорить:
— Это не… Я сейчас всё объясню, — начала она, но не успела договорить.
Ярд резко двинулся к ней, в его движениях появилось то самое ледяное, раздражённое бешенство, от которого стеклянно дрожал воздух в квартире.
— Вон, чтоб его духа тут не было! Ты что себе позволяешь?! Он схватил Сарину за запястье, и её попытка вырваться только разозлила его сильнее. В следующее мгновение он толкнул её вбок — взгляд застилался злобой, в движениях была непривычная грубость.
Сарина отлетела в сторону, поскользнулась на гладком полу и, не удержавшись, ударилась головой о жесткий угол кровати. Перед глазами пошли круги, звук в комнате затих, будто кто-то накрыл её головой ватой. Сквозь расплывающиеся пятна она увидела, как пёс резко вскочил, выгнул спину, став между ней и Ярдом. Глухое рычание наполнило комнату.
Лежа на полу, Сарина услышала своё короткое болезненное дыхание, почувствовала влажную теплоту на затылке — и только через мгновение поняла, что из раны ползёт тонкая ниточка крови. Всё вокруг сужалось — голоса, свет, даже боль вдруг стали дальними.
Пес перешёл в наступление, его рычание прорезало пространство между ними — теперь уже не украдкой, а всерьёз, бесповоротно.
Сквозь мутную, мерцающую пелену Сарина словно вынырнула из собственного тела и застыла между мирами, наблюдая происходящее со стороны, с высоты чужого взгляда. Звуки — приглушённые, будто всё происходит за толстым стеклом. Ярд, искажённый гневом, делает шаг вперёд — всем своим видом выражая решимость избавиться от нежеланного гостя.
Он замахивается, собираясь пнуть пса. В следующий миг пространство будто ломается: по белой шерсти животного вспыхивают ярко-красные, полупрозрачные символы, таинственные и тревожно живые. Пёс кажется вдруг выше — разрастается, тяжелеет, тень от него ложится по-особому плотная, будто между ним и светом проходит нечто потустороннее.
Клыки оголяются, и из раскрытой пасти на пол падает капля крови — или то, что ей кажется кровью. Сарина окончательно не понимает, где реальность, а где наваждение, но этот кадр, как вздрогнувший кадр чужого сна, навсегда отпечатывается где-то глубоко внутри.
Лицо Ярда — в этот момент абсолютно незнакомое, искажённое от страха, глаза застывают в том самом ужасе, который бывает только когда человеку показывают нечто, что не укладывается ни в одну из его защит.
Сарина чувствует чьёто мокрое прикосновение к своей ладони. Резкая, острая боль пронизывает сознание, вырывая её из последней опоры. Мир рассыпается ослепительно пустым светом, и она полностью проваливается в темень сна — туда, где боли уже нет, где не слышно чужого дыхания, ни угроз, ни рычания.
Темнота мгновенно сгущается, как занавес, уводя её туда, где воплощаются совсем другие законы.
***
Темнота обволакивала, не давая телу ни тяжести, ни формы. Было ощущение, что она летит или плывёт — без мысли, что у неё вообще когда-то было тело. Постепенно в этой пустоте начали прорастать детали: резкие, незнакомые запахи, фрагменты чужих голосов, чьи-то тени, холодные и хрупкие, скользящие по внутренней поверхности век.
Вдруг Сарина оказалась на гладкой плите стены — как будто парила над громадным городом, растекающимся во тьме красно-жёлтыми росчерками огней, но в этих огнях не было тепла. Воздух был чересчур плотным, окрашенным странным металлическим привкусом. Здания вокруг — высокие, будто вырубленные из одного сплошного серого камня, без окон и дверей, их зубчастые крыши терялись в густом, косом мареве небес. Ни одного знакомого предмета, ни человеческого лица — только холод и тишина, в которую вдруг вплелся отдалённый, ритмичный звон, похожий на шаги тяжёлых сапог по железу.
Сарина стояла — или висела — и только сейчас осознала, что больше не может пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже взглядом. Но при этом она будто видела — где-то впереди из густого тумана выступала фигура. Мужчина. Его облик был странно размытым: вытянутый силуэт, длинное серое одеяние, в глазах — отблеск недосказанных слов. Его движения были неторопливы и уверены, но в них чувствовалось что-то звериное, хищное. Он остановился так близко, что Сарина почувствовала холод его дыхания на своём лице.
— Ты пришла, — заговорил он тихо, как будто слова рождались не во рту, а почти сразу внутри её головы. — Я видел, как ты падала.
Голос был чужой и, в то же время, тягостно знакомый — как эхо давнего страха. Сарина попыталась ответить, но во сне слова складывались в силуэты, а не в звук. Мужчина улыбнулся — тонко, беззлобно.
— Это место не для всех. Для тех, кто пересёк черту. Он повернулся, плавно приглашающе протянув ей руку — его пальцы были длинны и странно изогнуты, с бугристыми костяшками. — Путь начинается здесь. Ты ищешь ответ, хотя даже не знаешь вопроса.
Вдруг пространство вокруг начало меняться: стены и камни растаяли, уступая место странному ландшафту. Ржавые деревья, скрюченные и чёрные, росли прямо сквозь залитый багровым туманом песок. На горизонте полыхал огонь — неподвижный, будто само небо горит не исчезая. Мужчина шагнул вперёд, взгляд его стал жёстче.
— Запомни этот свет, — сказал он резко. — Он выжжет всё.
Сарина ощутила жар у самой груди, боль в прикушенной ладони. Тени вокруг неё шевельнулись, словно зовя за собой. Она каким-то сном, какой-то второй кожей почувствовала их — этих бестелесных, забытых, утерянных, которые рвали ей память тонкими голосами.
— Не бойся, — шепнул он. — Ты пришла не случайно.
Всё завертелось, пространство разом скукожилось до точки, охваченной искрами и чужим жаром. Сарина закричала — во сне или наяву — и провалилась глубже, во мрак без дна, где не было ни боли, ни страха, ни себя.
***
Ренна всегда входила в чужие дома с лёгкой насмешкой и чем-то похожим на уверенность в собственном бессмертии. На этот раз она, приоткрыв дверь, даже не постучала предупредительно, а, как обычно, крикнула с порога:
— Ну что, как вы тут — перекроили интерьер или только расписали стены?!
Голос эхом разлетелся по коридору, но ей никто не ответил. Было что-то не так: в воздухе стояла ужасающая, вязкая тишина, от которой обычно хочется смеяться, но в этот момент все слова застряли у неё в горле.
Ренна шагнула вперёд — и застыла. Посреди комнаты, в хаосе разбросанных вещей, Ярд сидел на полу, сгорбившись, мутным взглядом уставившись в одну точку. Он что-то бормотал, судорожно хватая воздух дрожащими пальцами и тыкая рукой куда-то перед собой, будто отмахивался от невидимого собеседника.
Дальше взгляд Ренны скользнул вниз — и холод пробежал по коже. Сарина лежала на ковре, и под её головой стремительно растекалась алая лужица, в которой уже начали расползаться, как ржавчина, тёмные края. Беловолосый пёс сидел рядом, прижимаясь мордой к её груди, улавливая дыхание, будто выискивая последние слабые удары сердца.
На мгновение всё застывает. Ренна остаётся абсолютно неподвижна, не слышит собственных шагов, не чувствует пола под ногами, только очень чётко видит каждую деталь — пустой взгляд Ярда, дрожащую грудь пса, синюю прядь у виска Сарины, скользящие крошки стекла…
И тут врубилась паника. Ренна набрала службу спасения с нечеловеческой скоростью, голос её надломился:
— Скорее! Человек без сознания… много крови… улица Кавернесса, дом тринадцать, квартира пять… нет, не шевелится… поспешите!
Уронила телефон на пол, кинулась к Сарине, осторожно подложила под голову угол подушки, отгоняя трясущимися руками пса, но тот не ушёл — лишь чуть отступил, пристально глядя на неё из-под тяжёлых век, в его глазах отражался весь холод и ужас этой минуты.
Боль и паника стучали в висках, но Ренна действовала, каждый её жест был острым и быстрым, как шёпот:
— Держись… Держись, милая… — шептала она, чувствуя, что сама сейчас просто расколется на осколки.
Время замерло в этих двух, трёх, четырёх секундах — пока где-то там, в городе, срывался с места ревущий сиренами автомобиль.
Глава 5
Прошла долгая, вязкая неделя, каждая минута которой оставалась слипшейся комком в памяти Ренны. Время перестало быть календарём — вместо него были запахи больничного коридора, звяканье капельниц, голоса санитарок и тот странный осенний свет, что сочился сквозь матовые стёкла в палату.
Сарина лежала неподвижно, словно бы застыла посреди тяжелого, бесцветного сна, где дни сливались друг с другом. За её восстановлением следила бригада врачей: они говорили о положительной динамике, отмечали каждый вздох, записывали каждый миллиметр улучшения. Но для Ренны всё это было только пеленой чужих слов, непрозрачной между ней и подругой.
Ренна сидела у больничной кровати практически безвылазно. Иногда засыпала, сжав телефон и блокнот. Ей казалось, что если она отойдёт — даже на минуту — с Сариной может случиться что-то необратимое. Она забывала, какое сегодня число, перестала замечать усталость, ела по инерции, стискивала плечи у окна, чтобы не расплакаться при враче.
Когда, на исходе седьмого дня, Ренна в очередной раз не смогла подняться со скамейки и просто опустилась рядом, на холодный кафель, дежурная сестра позвала главврача. Через полчаса её, уже дрожащую и остекленевшую от изнеможения, окружили двое медиков и принялись уговаривать:
— Гражданка, вы уже неделю здесь, вы сами не выдержите ещё одного кризиса. Вашей подруге становится легче, без сознания она не останется, а вот вас придётся класть рядом с ней, если не уйдёте домой и не отдохнете.
Ренна, выслушав это, пыталась возразить, но у неё хватило сил только устало раздражённо вздохнуть. Она выглядела потерянной: волосы растрёпаны, в глазах — усталый свет, по запястьям следы от резинок, которыми она щелкала себя, чтобы не провалиться в сон. Медсестра мягко, но настойчиво помогла ей встать, передала пакет с вещами, сунула в руку мобильник.
За дверью палаты Ренна остановилась, обернулась на мгновение — Сарина лежала так же тихо, но уже чуть теплее, с тонкими розовыми пятнами на щеках, будто возвращённая жизнью. Это стало для Ренны последним звонком: она, шатаясь, вышла из отделения, шагнула в осеннюю темноту, где кровь жизни постепенно сливалась с мерцающим городом.
Она впервые за всю неделю позволила себе заплакать: не с отчаянием — с облегчением.
***
Ренна возвращалась домой впервые за долгую, иссушающую неделю, словно в чужое пространство, котоpое обросло за эти дни призрачной тишиной и невидимой тяжестью. Она не ощущала усталости — скорее, была наполнена пустотой, где эмоции сгорели дочиста, оставив только набор автоматических движений.
Весь этот тревожный, длинный промежуток времени Ренна по инерции продолжала ухаживать за псом. Не по зову чувств, а как за очередным пунктом в длинном списке, где сам список важнее содержания. Она ставила ему воду, насыпала корм — и тут же забывала, что делает. Ни разу не задержалась, чтобы с ним поговорить или просто погладить по голове. Смотрела сквозь, как сквозь грязное окно, всю себя оставляя между белыми простынями и аппаратами в палате Сарины.
Пёс встречал её каждый раз одинаково: садился у двери, чуть склонял голову, долго и пристально смотрел прямо в глаза. В его взгляде было что-то тревожное, требующее, быть может, ответа, на который у неё попросту не было сил. Как-то раз он неожиданно выл ей вслед, когда Ренна, забыв что-то важное на полу, поспешно захлопывала за собой дверь, но даже тогда она не остановилась.
В квартире всё казалось выцветшим. Запах кофе превратился в запах больницы, даже солнечные лучи на подоконнике не приносили радости. Галерея стояла в глухом простое — двери заперты, выставки отменены, художникам отправлено короткое объяснение: «Форс-мажор, перенос сроков, извинения». В объявлении на двери висел унылый листок, где даты новых показов были зачёркнуты неровной рукой. Коллеги писали сообщения, несколько раз звонили, но Ренна не брала трубку, не отвечала ни на одно письмо, будто всё, что было жизнью, осталось далеко в прошлом.
За эти дни прояснился вопрос о Ярде. Первый раз она услышала диагноз врачебной бригaды тогда же, когда её насильно отправили домой:
— Реактивное психотическое расстройство, — повторяла она про себя потом, сидя в пустой кухне, — острая форма с амнезией, галлюцинациями, агрессией… Врачи добавили, что шок мог быть вызван «резким психотравмирующим событием». Ярда после инцидента с Сариной быстро перевели из городской больницы в специализированную клинику на окраине Белестарна, где посещения ближайшие недели были невозможны.
Ренна вздохнула, откудато вновь вспомнив взгляд этого человека в тот момент — затравленный, в панике, как у дикого зверя. Теперь о нём остались только скомканные медицинские заключения и туманные рассказы санитаров, что он всё ещё «разговаривает» с тем, чего никто не видит.
Мир вокруг сузился до нескольких призрачных вещей: тени пса, которого она механически выгуливала, ощущения — «мне надо, и всё», — и медленных, вязких вечеров под глухим, безответным небом.
Пёс всё так же смотрел на неё — ища ответа, вряд ли надеясь получить хоть какой-то.
***
Для пса время растянулось в один бесконечный, горький миг. Каждый день для него становился острее и тоскливее, чем предыдущий — ожидание истончало внутренний мир до ниточки, на которой держалась вся его звериная воля.
Он отчетливо помнил, как всё случилось. Помнил, как метался по квартире, обегая раз за разом тело Сарины, когда странные люди склонились над ней, когда в коридоре запахло кровью и страхом, а кто-то кричал, хлопал дверью, звякал медными пряжками носилок. Помнил, как не мог прорваться к ней, как во все горло выл — не голосом пса, а каким-то рвущимся из глубины звуком, который, кажется, слышал только он сам.
Когда Ренна привела его к себе домой и заперла в ванной комнате, он долго не мог прийти в себя. Чужие стены, другой запах, новые предметы — всё только усиливало смятение. Если бы был человеком, он бы, наверное, закричал и разбил окна, но в своём зверином обличье он лишь носился по кругу, царапал дверь, бросался на стену. Больше всего мучило не это.
В его голове жил кто-то ещё — чужой, злой, умеющий смеяться. Смех этот был мерзким и холодным — он катился зыбкой волной, отвлекая, дразня, иногда даже мешая двигаться. Иногда голос умолкал на часы, иногда насмешливо шептал: «Такова твоя природа — ждать, глупец. Ты думаешь, есть выход?»
Ежедневно, когда вечер приносил едва заметную прохладу, он тянулся к двери, встречал Ренну — с пустыми глазами и руками, в которых не было ответа. Запах тревоги, усталости, лунного света — всё смешивалось, закручивалось в странный водоворот. Он не видел той, кого ждал; он искал на лицах, в шагах, в каждом запахе хотя бы намёк на Сарину, но встречал только призрак самой надежды.
Когда Ренна уходила, он ложился у двери, упёршись носом в щель между косяком и полом. Здесь иногда казалось, что он всё-таки почует её след, её шаг, услышит её голос в далёком, зыбком потоке чужих забот. Каждый раз, когда замок щёлкал вновь, он всматривался в Ренну — ищущие, униженные глаза, всю себя выдававшие ожиданием. Хоть бы тень ответа, хоть бы знак! Но день повторялся снова, и неизвестность медленно, терпеливо сжирала его изнутри.
Однажды по ночам он слышал — или казалось, что слышал — не только смех в своей голове, но и прочие, более древние голоса, зовущие его в сон, манящие и пугающие одновременно. Спалила лапы тоска, неприкаянность, ощущение, будто он, и сам не зная почему, должен ждать, сторожить и звать, даже если бы, вся жизнь ушла на это ожидание.
И тихая надежда где-то на краю сознания.
***
В одну из самых тягучих, безнадёжных ночей что-то в мире вдруг изменилось — не внешне, а внутренне, на другом уровне, где всё настоящее происходит без звука и образа. Пёс лежал у двери, прижавшись к холодному дереву, и тоскливо вслушивался в шаги Ренны за стеной. Но внезапно по этой самой нити, невидимой, тонкой, до предела натянутой, когда-то связавшей его с Сариной, пробежало едва ощутимое дрожание.
Он вспомнил, как всё произошло. В тот момент, когда Сарина падала, когда мир вокруг рассыпался на осколки боли и страха, он, ведомый какойто глубинной памятью, схватил её ладонь зубами — и прокусил кожу. Не просто от страха или инстинкта — в этом укусе была воля, древняя и сильная: его слюна, смешанная с её кровью, стала тем узлом, который сшил их сущности невидимой жилой. Он передал ей часть своей силы, часть своей сущности, пусть ни один человек бы этого не понял; с этим действием он как будто создал мост между их мирами.
Теперь, в эту ночь, он явственно ощутил, как эта жила вдруг натянулась — затрепетала, заныла тревожной болью. Гдето там, на другой стороне, Сарину тянуло прочь, чтото звало её, манило во тьму, где её уже ждали чужие тени, чужие слова. Эта сила была древней, как сама тоска, — зовущий ветер иной стороны, где не было места ни одному живому, только призракам и теми, кто ходит между жизней.
Пёс напрягся всем телом, чувствуя, как он тоже на волоске — либо отпустить ту, с кем был связан теперь не только страхом, но и чемто большим, либо попытаться притянуть её обратно, удержать здесь, в этом, таком чужом для него мире, среди людей, которых он не понимал, но ради которых согласился бы броситься в разрыв между мирами.
Он зажмурился, прижавшись носом к холодному полу, и всем своим существом потянул эту нить в обратную сторону. Не пускал, не отдавал. Он звал её сюда — наощупь, не словами, а древним чувством общности, тоски и отчаянной преданности. Он звал её к себе, домой... В этот мир, который должен был её домом.
В эту ночь пространство между снами и явью стало почти прозрачным. Он услышал её дыхание на краю тьмы — слабое, гдето совсем рядом; почувствовал вкус её боли, прочитал в потоке их соединённой крови отголоски её страха. Мир теперь держался на этой нити — тоньше паутины, крепче любого закона.
Пёс не знал — вытащит ли он её или сам оборвётся, но не отпускал, собрав всё, что назвал бы любовью, если бы умел так думать.
***
Днём, когда осенний свет падал в комнату косыми полосами, телефон Ренны затрезвонил на кухонном столе, перекрыв и мысли, и тяжёлую тишину. Она схватила трубку, рассеянно потерев лоб, привычно готовая выслушать очередное тревожное сообщение, но голос на том конце был другим — ровным, почти деловитым:
— Добрый день. Это отделение неврологии. Хотели сообщить: Сарина пришла в себя. Она в сознании, стабильно реагирует, скоро переведём в общую палату.
Врач не сказал ничего лишнего, не употребил ни слов утешения, ни осторожных надежд — но для Ренны было довольно этих двух фраз. Мир встряхнулся, поплыл, ожил. Она бросилась к двери, не помня, куда бросила ключи, захлопывая сумку впопыхах, с головой унесённая новым, оглушающим смыслом.
Пёс, который лежал у порога, будто ждал этого мгновения всю вечность. Он поднялся рывком, глаза вспыхнули пониманием — ведь он давно читал по её лицу, по дыханию, даже по запаху страха и облегчения: что-то изменилось, ниточка натянулась совсем по-другому. Он кинулся следом, пытаясь быть на одной линии с ней, стать частью движения — к ней, к той, что была его связью с этим миром.
Но Ренна, уже не в силах думать о чём-то ещё, захлопнула дверь прямо перед его носом. Позади послышался короткий скулёж, тупой удар лапы о дерево, а потом тишина, заряженная ожиданием. В этот миг в комнате остался только пёс — растерянный, но наполненный необъяснимой уверенностью: где-то очень близко она зовёт его, даже если сама об этом ещё не знает.
А Ренна уже мчалась по лестнице, не замечая ни тусклого света в подъезде, ни собственной усталости, забывая всё на свете, кроме короткого и долгожданного известия: Сарина проснулась.
***
В палате стоял мягкий вечерний свет, когда Ренна буквально ворвалась в дверь, сломя голову забыв все приличия, и, тяжело дыша, сжала подругу своим объятием.
— Ты пришла в себя, чтобы я смогла тебя задушить обнимашками — я же тебе весь воздух из лёгких выжму! Смотри, наберёшь от меня пару лишних килограммов — и врачи забудут, как зовут настоящую пациентку, — тараторила она, вытирая уголком халата не то каплю пота с переносицы, не то слезу.
Сарина слабо улыбнулась, приподнявшись навстречу. Она чувствовала себя измотанной, как будто все силы кончились, оставив лёгкую прозрачную оболочку — и только знакомый голос подруги возвращал ей ощущение настоящего.
Ренна уселась рядом, не выпуская Сарину из цепких рук, и тут же посыпала рассказы о прошедших днях. Она сыпала шутками, рассказывала, как каждый день приходила в их старую квартиру, как пёс следил за ней, словно за призраком, как пыталась держаться, но только и делала, что рыдала по ночам, а потом улыбалась санитаркам.
— Ярд, — сказала она наконец, быстро и почти не глядя в глаза, — его отправили в Лаврскую психиатрическую. Врачи говорят — расстройство, сильный стресс. Не знаю, как там всё будет, но… он теперь далеко.
Сарина послушала молча. В уголках её глаз дрогнуло что-то ускользающее, на мгновение она опустила взгляд, будто вот-вот скажет «Пусть бы хоть кто-то вернулся другим…», но быстро собралась и слабо усмехнулась: — Может, это и к лучшему, правда? Теперь хотя бы будет спокойно. Может, твой пёс перестанет считать нас своим личным стадом.
Ренна обрадованно закивала: — Он всё это время смотрел на меня, как на круглосуточный кофейник — и ждал, что я ему объясню, где твои тапки и почему нет Сарины на диване. Сама пойми — наша псо-семейная драма оказалась ещё больше, чем выставка ретро-авангардистов.
Они говорили долго — Ренна тараторила всё подряд, размахивая руками, а Сарина кивала, слабо улыбалась, качала головой и притворялась ужасно усталой только ради того, чтобы подруга лишний раз не заплакала.
В какой-то момент дверь открылась, и пришёл врач: — Готовьтесь, — сказал он. — Вас переводят в общую палату. Судя по такой динамике, выпишем вас ещё быстрее, чем планировали.
Ренна расцвела: пространство вокруг словно просветлело, и даже больничная суета показалась на короткое время местом, где есть место радости.
Вечером, уйдя из больницы, она шагала по улице почти вприпрыжку. Впервые за долгое время в голове её не было пустоты, только солнце, запах железа на руках и отчётливое предвкушение: завтра обязательно открыть галерею. «Посмотрим, неужели мои вечно недовольные клиенты меня не съедят. Или скажут, что художница сбежала в монастырь», — хихикнула она, поймав себя на этом забавном образе.
Дом казался чуть светлее, не то чтобы счастливее, но наполненным затаённой надеждой. И где-то во взгляде пса у двери промелькнула тень чего-то нового — спокойствия, которое обоих соединяло с возвращением самой важной части их жизни.
Глава 6
Сарина лежала в палате, прислушиваясь к собственному дыханию и слабому, тупому холоду в затылке. Боль чуть утихла, истончилась, уступив место какому-то новому ощущению внутри — притуплённой, но явственной мощи, которую она не могла охватить мыслями. Где-то внутри притаилась сила: осторожная и незнакомая, будто часть её самой, но не подвластная привычной логике.
Она закрыла глаза, и сны, что мучили её в бессознательном мраке, встали перед ней с пугающей чёткостью. В этих снах был другой мир — скользкий, неустойчивый, с ландшафтами, которых не бывает ни в сказках, ни в кошмарах. Там не было привычных звуков — только рваное дыхание ветра, густой шёпот и неустойчивый свет, напоминающий остывающий костёр среди оживших теней.
Существ было множество. Некоторые сверкали волчьими глазами, их силуэты были чётко собачьими, только чересчур вытянутыми и изломанными, как тени на разбитом стекле. У других передние лапы переходили в тощие, человеческие пальцы, а челюсти открывались, обнажая не зубы, а длинные, изогнутые кости, издававшие странный скрежет.