Цепной пёс
Мужчина уверенно шагнул к Сарине, протянул ей длинную, неожиданно холодную руку. Двигаясь почти театрально, он крепко схватил её за кисть — и не отпустил сразу. Его губы поднеслись к её ладони, но остановились буквально в миллиметре, как буд-то сомневаясь, дыхание скользнуло по коже. В этот миг его палец быстро и странно уверенно прошёл по внутренней стороне её ладони, рисуя невидимую линию.
Сарина невольно вздрогнула: ей почудилось, что кожа под пальцем на миг покрылась слабо светящимися, смутно знакомыми символами — они вспыхнули и тут же исчезли, будто растворились в воздухе. На месте прикосновения осталось еле заметное холодное покалывание, как после удара током.
Мужчина мерзко ухмыльнулся, не отводя глаз. Его взгляд был цепким, напряжённым, как у охотника, который разглядывает свою будущую добычу.
Сзади едва слышно вздохнула Ренна и, чтобы разогнать нарастающее напряжение, резко кашлянула:
— Прошу, господин… — она чуть замялась, вспоминая, представился ли странный гость, — давайте пройдём в мой кабинет. Мы как раз любим обсуждать все детали на спокойном месте, за чаем… .
Призрак держался чуть поодаль, но его взгляд практически прожигал фигуру гостя. Он тихо рычал, не скрывая насторожённости — шерсть на его загривке топорщилась, а уши были прижаты, будто готов к любому, даже самому необычному развитию событий.
Все трое, скреплённые ощущением недосказанности, двинулись в сторону кабинета. Пространство между ними словно сгущалось, наполняясь предчувствиями и тревогой, которую теперь уже невозможно было списать просто на эксцентричность гостя.
***
В кабинете стояла чуть напряжённая полутень – солнечный свет тонко пробирался сквозь шторы, на столе поблёскивал чайник и три чашки, подготовленные заранее, будто для важных гостей. Сарина опустилась на край стула, машинально поглаживая Призрака, который пристраивался рядом и ни на секунду не сводил взгляда со странного гостя.
Ренна устроилась за столом, лукаво улыбаясь и пытаясь вернуть встрече полуофициальный тон:
— Ну что ж, господин… — она специально сделала значимую паузу, не зная имени, но её тут же перебили.
Мужчина поднял руку с той же театральной осторожностью, с которой прежде касался руки Сарины:
— Зовите меня Кельмар, — четко выговорил он, словно привычные для него звуки вдруг выцвели среди гласных. На лице вновь мелькнула чуть хищная, чуть снисходительная усмешка.
— Художник, созидающий не образы, а… тени между ними.
Прозвучало это одновременно и как вызов, и как предупреждение.
— Прекрасно, господин Кельмар, — быстро подхватила Ренна, стараясь держаться бодро. — Давайте обсудим, с чем вы планируете нас удивить и как будем строить будущую экспозицию. Форматы, условия, технические детали… что вы сами видите главным в вашей выставке?
Кельмар не отрывал взгляда от Сарины, но отвечал формально ровно, будто адресуя свой ответ скорее не девушкам, а невидимому собеседнику где-то в сонной глубине комнаты: — Важнейшее — атмосфера. Мои работы требуют сумерек, ручного света, звука, который раздается не из колонок, а будто из самой стены. Я хочу, чтобы зритель входил не просто в зал, а в иной слой реальности… и чувствовал не только страх, но и восторг — возврат к чему-то давно забытому, возможно, даже к самому себе.
Он приоткрыл папку и медленно, тщательно достал на стол несколько крупноформатных фотографий своих холстов. Все они были странными: густые мазки, полузатёртые очертания людей и зверей; лица, будто частично стёртые ластиком, среди пыли и тьмы, незавершённые и тревожные панорамы. Ни одна работа не давала покоя взгляду — хотелось задержать дыхание, чтобы вдруг не увидеть в кромешной тени ещё кого-то.
Сарина невольно поёжилась, взгляд её метнулся к самой яркой странице — там под слоями краски что-то угадывалось, словно бы она где-то видела этот контур, но вспомнить не могла.
Ренна перелистывала работы с профессиональным спокойствием, бойко рассуждая про форматы, возможные подходы к подсветке, жесты зала и вопросы безопасности:
— Думаю, нам стоит выделить одну из северных комнат, — предложила она, бросая быстрый взгляд на Сарину, — с отдельной завесой и возможностью регулировки света… Кстати, ваши картины со слоем текстуры — это что, авторская техника? Или результат особого лака?
Кельмар кивнул, но вновь скользил взглядом по Сарине. — Это — нечто большее, чем техника. Всё, что здесь изображено, я выносил сквозь свои страхи и чужие сны. И порой зрителя интересует только поверхность, а вы, — он медленно повернул к ней ладонь, — сможете увидеть чуть глубже.
Призрак снова рычал — еле слышно, зато протяжно. Сарине на минуту показалось, будто тени вокруг Кельмара стали чуть гуще.
Ренна решительно закончила ознакомительную беседу:
— Хорошо, господин Кельмар. Оставьте последние ваши координаты, мы детально изучим портфолио и обсудим детали монтажа. Нам хотелось бы узнать больше — ваши требования к амбиенту, аудиосопровождению, технике экспозиции. День-время для монтажа — решим позже?
Кельмар коротко кивнул, убирая папку, и весь напряжённый воздух в кабинете будто разрядился.
Они с Ренной ещё немного обсуждали технические детали: распределяли обязанности, отмечали, в какие даты лучше проводить монтаж и как пригласить публику. К концу разговора договорились, что выставку Кельмара удастся открыть ближе к концу месяца — времени на подготовку хватит, а галерея успеет привлечь к событию нужное внимание.
Мужчина молча кивнул, скупо поблагодарил за сотрудничество и направился к выходу. Девушки встали, чтобы провести гостя до двери. Призрак встал вместе с ними, в этот раз не выпуская Кельмара из зоны наблюдения ни на миг. Сам воздух, казалось, становился плотнее, словно вокруг застывала тень, невидимая для обычного взгляда.
Уже в дверях Кельмар остановился и обернулся, впившись взглядом в Сарину. На его лице вновь мелькнула ухмылка — на этот раз почти хищная, и в глазах будто сверкнул отблеск чужого, холодного света.
— Я нашёл тебя, — бросил он тихо, с той самой хрипотцой, что с первого раза разъела стену между сном и явью.
Щёлчок пальцев — едва уловимый среди лёгкого гула галереи — и в следующий миг Призрак резко поджал уши, зарычал и жалобно заскулил, будто волна острой, нестерпимой боли прошла сквозь его тело. Сарина в тот миг оцепенела, её ладони похолодели, всё вокруг замедлилось. Время растянулось: всего секунда — но внутри неё это была вечность. На миг весь мир сузился до собачьего крика и ледяного взгляда мужчины.
Кельмар, не оглядываясь, спокойно вышел, закрыл за собой дверь, и всё — враз — стало снова прежним. Призрак тяжело дышал, а потом, словно ничего и не случилось, поднялся и молча улёгся у ног Сарины, уже спокойно, как ни в чём не бывало. Ренна сбила себя коротким смешком — то ли нервным, то ли пытаясь разогнать остатки жуткой паузы.
Тишина повисла какая-то непривычная, вязкая. Через окно в зал снова ворвался обычный, рабочий шум улицы.
***
Вечер дома казался бы совершенно обычным, если бы не тень прошедшего дня. Стол был засыпан крошками, пар от горячего супа вился над тарелками, а на подоконнике скучал ночной город с его сонными окнами и редкими машинами.
Ренна пыталась шутливо взбадривать разговор, но в каждом её слове сквозила тревога:
— Ну и тип этот Кельмар. Мне таких ещё не встречалось: глазами будто насквозь тебя прокалывает… И эти картины. Ты заметила, Сарин? Вроде просто мазки, а смотришь — и у меня до сих пор мурашки по коже бегают, будто что-то видится в полутени.
Сарина медленно покручивала вилку в руке, отставив еду в сторону. Она вспомнила и странное ощущение на своей ладони, и зловещую улыбку. Её голос звучал чуть тише обычного:
— Мне кажется, он не только художник, Ренн. Ни одна работа не была похожа на обычные картины. В них — не только краска. Я… будто видела в одной из них саму себя, но не могла объяснить почему.
Призрак до этого момента лежал у её ног, но при упоминании имени Кельмара насторожился, вскинул уши и начал тихо скулить, будто снова вспоминая ощутимую боль. Его морда нахмурилась, шерсть встала дыбом. Он забился под стол, медленно, будто стараясь скрыться от чего-то невидимого.
Сарина наклонилась к нему, гладила его между лопатками, и только тогда пес, затаившись, утих и перестал дрожать.
К ночи комната будто немного выровнялась; Ренна привычно копалась в документах, а Сарина забиралась под плед с книгой, но почти не читала: мысли сбивались, качались от воспоминаний о сне к образу художника.
Перед тем как лечь спать, она решилась, глядя в окно:
— Завтра я хочу поехать к Ярду, — тихо произнесла она, не оборачиваясь к Ренне. — Я должна его увидеть. Просто должна.
Ренна, не глядя, вздохнула тяжело:
— Я не запрещаю, ты сама знаешь… Но утром посмотрим по твоему состоянию, хорошо? И я поеду с тобой, никаких споров.
За дверью зала Призрак тревожно вздохнул, ещё не желая засыпать — будто понимал, что ночь принесёт новые сны.
Глава 8
Сон не шел к Призраку этой ночью. Он лежал у дверей, вытянув лапы, и прислушивался к каждому движению в квартире. Где-то за тонкой стеной негромко ворочалась Ренна, а с другого конца комнаты Сарина неровно дышала, что-то бормоча во сне — обрывки незнакомых слов, похожих то на призыв, то на отчаяние. На каждое её шептание Призрак чуть вздрагивал, поднимая голову, прислушиваясь, как будто её сны могли прорваться наружу, наполнив комнату тревогой.
И вот вдруг в этой ночной тишине, наползшей на город, раздался тихий, цепкий голос — не извне, но у него внутри, так, как это случалось и раньше. Тон был вкрадчивым, сдержанно-насмешливым, словно хозяин голоса забавлялся, держа власть над невидимой нитью.
— Ты ещё веришь, что свободен? — голос шептал прямо в разум, минуя уши, минуя стены. — Ты не выполнил своё предназначение, пес. Ты слишком долго позволяешь себе роскошь жалости. Мы не оставим тебя просто так…
В следующее мгновение Призрак ощутил давно забытое: на его шее словно бы сомкнулась тяжелая, ржавая цепь — тугая, увесистая, холодная до ломоты. Она жгла кожу, оставляя невидимые кровавые следы, лишая воздуха. Он попытался сдёрнуть её лапой, но лапа прошла сквозь собственную плоть, и цепь только сжалась крепче.
Всё его тело напряглось, дыхание стало неровным, из гортани вырвался едва слышный всхлип. Ему показалось — если сейчас он издаст хотя бы звук, разбудит девушек, приведёт беду в этот дом. Но страх и стыд смешались в нём, сквозь боль проносилось только одно: "Не подведи сейчас, не подведи её…"
Голос утих так же внезапно, как начался. Остаток ночи Призрак пролежал без сна, чувствуя фантомную боль кольца на своей шее и тяжесть зловещего обещания в своей душе. Где-то за стеной всё так же порой ворочалась во сне Сарина, — и он сторожил её сон, даже если не мог больше верить, что сам когда-нибудь проснётся по-настоящему свободным.
***
Высокий корпус лечебницы нависал над ними, будто чужая, отдалённая планета, где всё — даже воздух — казалось расстроенным и немым. Асфальт перед входом был выгрызен следами времени, по облупленным ступеням сновали медсёстры и редкие посетители. Ренна строго поправила Сарине воротник, стараясь скрыть тревогу за нарочитой суетой.
— Я подожду тебя в машине, — сказала она тихо. — Только если что, звони или махни из окна, ладно? В таких местах я никогда не чувствовала себя уютно…
Когда тяжёлая дверь с лязгом закрылась за её спиной, Сарину почти сразу встретила сухая, будто вынюхивающая всё чужое, санитарка. Кивнув без улыбки, жестом велела идти за собой. Коридоры растянулись узкой, пастозной ленточкой: жёлтые, как жалкое воспоминание о свете, стены были истерты локтями и пятнами, лестницы износились от шороха чужих шагов.
Воздух здесь был тяжёлым, влажным, он пах хлоркой и чем-то ещё, старым, застоявшимся. Иногда из-за тяжелых обитых дверей раздавались странные звуки: негромкое пение, всхлипы, тихие, безнадёжные разговоры вперемешку с урывистыми, леденящими душу воплями. В одной из комнат кто-то вдруг яростно забарабанил в дверь, срываясь на звонкую истерику, и Сарина вздрогнула всей кожей, ускоряя шаг за санитаркой.
Каждая клетка этого здания дышала не отчаянием даже, а чем-то сломанным, незаживающим. Всё вокруг вызывало противное, цепкое ощущение: здесь время не шло, а застревало в каждом шаге, каждом взгляде скосившихся стен.
С санитаркой они свернули на третий коридор. Где-то из глубины слышались удары по стене и приглушённые стоны. Наконец женщина остановилась, повернулась к Сарине и коротко кивнула на массивную дверь с глазком, заляпанным внутри.
— Ваш. Пять минут, — сухо бросила и, не взглянув больше, отошла к посту.
Сарина глубоко вдохнула, пыталась собраться, сжала руки в замок, чтобы не дрожали. Мир сузился до этой двери, за которой был тот, кого она хоть и боялась теперь встретить, но не могла не увидить.
Дверь открылась с тяжелым скрипом, и полумрак палаты ощутимо пахнул затхлым воздухом, в котором смешались слабый запах лекарств, сырости и чего-то ещё — пережитого, забытого, чужого. Маленькая комната казалась условной: железная кровать, аккуратно застеленная тонким покрывалом, тёмный шкафчик, убогий столик с неразборчивыми царапинами.
Ярд сидел у окна, сутулый, с руками на коленях. Его лицо выглядело постаревшим, черты стали резче, будто кто-то невидимый вырезал их из камня. Волосы чуть отросли, скулы заострились, под глазами залегли тени. Губы иногда дрожали, словно он то ли разговаривал сам с собой, то ли с каким-то призраком в углу. Веки подрагивали: он едва ли моргал, глядя куда-то за замутнённое стекло.
Сарина замерла на пороге, всё внутреннее сжалось в ней от нелепого, почти детского страха. Она знала, что увидит перемены, но невозможность признать в этом человеке прежнего мужа страшила пуще всего.
Он не заметил её сразу: так долго понадобилось звуку открывающейся двери, чтобы пробраться сквозь туман его сознания, заторможенного лекарствами. Плечи его слегка ссутулились, руки вдруг неуверенно вздрогнули — но спустя несколько секунд он медленно повернул голову в её сторону.
В его взгляде долго не было ничего, кроме равнодушной пустоты, но потом, когда глаза остановились на ней, что-то в них дрогнуло. В мутной глубине проступила тень узнавшей боли, ускользающая искорка узнавания. Губы его дёрнулись — не в улыбке, не в слове, а едва заметным жестом, которым скрепляют воспоминание и надежду.
На миг Сарине показалось, что прямо под поверхностью чужой апатии пробилось и удержалось для неё что-то настоящее: как будто он узнаёт её и в этом, скорбном, тусклом мире.
Сердце Сарины сжалось от яркой, внезапной жалости — но эта жалость была странна, горька, будто в ней плескалась и боль за прошедшее, и усталость, и горькая память о тех годах, когда этот человек, сидящий сейчас в углу как тень, толкал её всё ниже, ломал, унижал и медленно, мучительно гасил её свет.
Она осторожно опустилась на стул напротив Ярда, движения её были максимально тихими — как будто любое резкое движение могло рассыпать всю иллюзию человечности, которая ещё оставалась в нём. Она хотела протянуть к нему руку, привычно найти его ладонь или хотя бы коснуться локтя. Но едва её пальцы дрогнули, она отдернула их — будто почувствовала почти физическую опасность от собственной жалости, от давних привычек.
Она всматривалась в него, стараясь зацепиться за тот тусклый отблеск узнавания, который налетал и гас у него в глазах. И тут в глубине этого взгляда вдруг хлестнула другая искра — не боли, не памяти, а яркой, мутной ненависти. На какой-то миг ей показалось, что в эти глаза глядит не просто человек, а зверь, которого загнали в угол пустыми стенами и уколами, но он помнит свою силу, злость и власть.
Сарине стало страшно: если бы не лекарственная вата, сковывающая движения Ярда, если бы не объём ядовитого хлада, который ему вгоняли в жилы, он бы, наверное… Она даже не могла до конца договорить мысль — жуткая догадка сама царапала изнутри. Он бы бросился на неё: не с криком, не со слезами — а с яростью, с той беспощадной потребностью стереть её с лица этого мира, подчинить, уничтожить, чтобы не осталось ничего её, ничего живого.
Вся прежняя нежность и всё прощение, которое она хотела бы найти внутри себя — в этот миг разбились о твёрдое, ледяное отражение в его глазах. В воздухе между ними повисла глухая, почти нечеловеческая вражда — невидимая, но осязаемая, сильнее любых слов и воспоминаний.
В Сарине, у самой границы этой безвоздушной комнаты, вдруг вспыхнуло неожиданное, незнакомое ей чувство. Вместо сожаления или страха внутри разлилось острое, почти сладостное отвращение. Она с внезапной холодной злорадностью подумала: так вот оно, воздаяние. Каждому — по его делам.
Она приблизилась к Ярду, не чувствуя более ни капли тревоги. Наоборот, внутри будто что-то распрямилось и встало за спиной, как невидимая броня — хрупкая, но крепкая, так что ничто в этом мире уже не могло ранить её, не могло пробить этот новый, чужой щит. Она остановилась всего в паре шагов, наклонилась, чтобы глаза мужа оказались почти на уровне её взгляда.
— Всё кончено, — шепнула Сарина негромко, но так, чтобы каждый слог впился в тишину комнаты. — Ты теперь — никто.
В этот миг ей показалось, что её губы произносят слова не по её воле, будто внутри поселился другой голос, холодный и сильный, чужой, но всесильный. И в её глазах промелькнула вспышка пылающей ненависти, вырвавшейся из самых тёмных глубин сознания — как огонь, которому, наконец, разрешили гореть.
Ярд, сначала оцепеневший, вдруг дёрнул плечом, в его глазах мелькнул страх — впервые за все годы, что она знала этого человека, ей казалось, что именно она могла внушить ему ужас одним только взглядом.
Не оглядываясь, не позволяя даже прикоснуться к былым сомнениям, Сарина резко выпрямилась, коротко вдохнула спёртый воздух больничного коридора, развернулась и вышла из палаты. Каждая её нота шагов звучала как утверждение: теперь всё по-другому. Она больше не несла с собой этот невыносимый груз, не утаивала за плечами тяжесть вины, страха, унижений.
Она шла по коридору, качаясь на странно лёгкой волне новой пустоты — в ней что-то кончилось, а что-то другое только начинало просыпаться.
***
Ренна ждала в машине, привычно разглядывая мелькание людей за стеклом и заедая тревогу жёсткой жвачкой, когда наконец увидела Сарину. Та шла быстрой, лёгкой походкой, будто и не в лечебнице была всё это время, а вышла из какого-то другого, более светлого мира. Дверца хлопнула, Сарина опустилась на сиденье, глубоко вдохнула, и по ней сразу было видно: случилось нечто важное.
Ренна пристально посмотрела на подругу, отметив, как изменилась её осанка, как новые, отточенные движения придавали ей непривычную силу. В её взгляде читалась не только свобода, но и нечто новое — плотная, сконцентрированная уверенность, которой прежде так не хватало.
— Ну как? — осторожно спросила Ренна, выводя машину со стоянки.
Сарина медлила, будто прислушивалась к чему-то внутри себя, а потом тихо, ровно сказала: — Он теперь действительно никто. И всё, что было, осталось там… Я думала, что почувствую жалость, стыд или страх. А чувствую только… странную ясность. Словно изнутри вынули шип, который жил во мне годами.
Ренна бросила на неё быстрый, внимательный взгляд, словно пыталась разглядеть средь знакомых черт что-то совсем новое, чужое.
— Ты и вправду другая, — выдохнула она, не скрывая восхищения и лёгкой зависти. — Ты будто после пожара: всё лишнее сгорело, а осталась только ты — настоящая. Даже, прости, говорить стала иначе.
Сарина улыбнулась уголком рта, взгляд её был спокоен и упрям.
— Я просто… наконец разрешила себе жить. Вот так. Без спроса и прощения.
Машина тронулась с места; за окном поплыли унылые улочки, а в салоне повисла чистая, почти праздничная тишина. Ренна чувствовала кожей: теперь Сарина не просто вернулась — она принесла с собой нечто глубокое, неразрушимое, новое.
— Дома выпьем за это твоё прозрение, — негромко предложила Ренна, — если дальше так пойдёт, скоро и галерея станет совсем другой.
Сарина только коротко кивнула — и в следующий миг в её лице снова мелькнул лёгкий, идущий изнутри огонь: Больше ни прошлое, ни чужая ярость не имели над ней власти.
***
В эту ночь Сарина погрузилась в сон так быстро, что сама удивилась: ни тени тревоги, ни мучительных мыслей, только сладкая усталость, будто выжгла все остатки её сил встреча с прошлым и терпкое вино за ужином. Лежа в полутемной спальне, она ощущала как что-то — то ли воспоминание, то ли сама темнота — подступает мягкими, бархатными волнами. Было тепло, уютно и тягуче, словно весь мир затаился ради её покоя.
Она повернулась на бок, ещё не успев осознать, что сон уже окутывает её, как вдруг распознала это особое, не пугающее приближение: знакомый туман, едва уловимый призыв с другой стороны сна. Сарина не боролась, наоборот — в последний осознанный миг она загадочно улыбнулась, распахнула душу тому, что обещал ей иной мир. Не осталось страхов и сопротивления, не осталось сожалений. Она жадно, страстно ждала этой встречи, как желают невысказанного, но сулящего наслаждение.
Границы реальности растворялись, привычное исчезало, уступая место желанному и новому. И как только сознание окончательно оставило её в покое, Сарина без остатка отдалась ночному туману, приветствуя его не как угрозу, а как долгожданного возлюбленного. Всей сутью, всем телом — она впитывала грядущую близость.
Где-то в глубине другого мира уже затеплился свет её тайного желания.
***
Снова — та же комната. Серебристый, почти неестественный свет луны скользит по стенам, по большим длинным теням от мебели. Здесь царит нерушимое спокойствие, эта густая тишина, в которой каждый звук — событие, каждый вдох — откровение. Ткань тяжелых штор едва колышется в невидимом сквозняке, но сегодня кроме нее никого в этой комнате нет.
Сарина ощущает ровную пульсацию света, идёт к окну, минуя дивно знакомый силуэт кровати и графитовые разводы по паркету. Осторожно, будто боясь разрушить хрупкое чудо, она приподнимает тяжёлую штору двумя пальцами. У самого её лица — холодная лунная завеса, полная особого мятежа.
Глубоко в груди — щемящее предвкушение. Не страх, не шёпот опасности, а восторг перед неизмеримым, беззвучным величием. За стеклом — другой, мучительно прекрасный мир: башни и шпили взлетают в самые облака, их острия растворяются в туманах небесной ночи. Окно выходит прямо над чёрной, бездонной пропастью, и эта бездна внизу не отпугивает, а притягивает своей первородной мощью.
Сарина замирает, жадно вглядываясь в эту фантасмагорическую панораму. Сердце её бешено колотится, но в этот раз оно не сжато страхом — наоборот, каждое движение крови внутри неё удивительно сладко, остро. Она прижимает ладони к груди, словно пытаясь остановить этот сумасшедший бег жизни, и улыбается — впервые за многие ночи совершенно искренне, чисто, с восхищением.
Сейчас, в этом безбрежном чужом мире под тяжким куполом небес, дыхание её становится глубже, сильнее, сердце рвётся сдерживать дрожь восторга. Она будто чувствует: ничто не держит её в этой комнате, ничто не способно удержать внутри — стоит сделать шаг, и она станет частью этого пьянящего пространства, этой опасной и прекрасной ночи.
И даже в отсутствие своего тайного возлюбленного она ощущает — что-то незримое рядом. Что-то великое и страшное, что когда-то принадлежало ей самой и сейчас вот-вот вернётся.
Сарина так увлеклась созерцанием чужого мира за стеклом, что совершенно не заметила, как изменилась атмосфера за её спиной. Воздух вдруг стал плотнее, острее, будто наполнился невидимыми искрами, но она была слишком захвачена хмельной, странной красотой — башнями, бездной, мерцающими огнями на вершинах шпилей.
Её мысли оборвал тихий, глубокий, до странности родной голос. Голос был совсем рядом, будто одновременно и за плечом, и внутри её головы. Сердце тут же ухнуло куда-то вниз, раскрывшись навстречу предчувствию — сильному, пронизывающему, почти тревожному удовольствию.
— Ну как тебе вид из окна? — спросил он, голос лёгкий, словно тень, но в каждом слове пряталась неуловимая сила.
Она не стала скрывать ничего: с этой тенью, с этим мужчиной, к которому была, казалось, давно без остатка привязана, не было смысла лгать — да и не хотелось, ни капли.
— Он прекрасен, — глухо, но уверенно ответила она. — Такой мир хочется разделить… хотя бы на один короткий миг. С этими словами она повернулась к нему лицом, не в силах больше оставаться спиной — слишком остро хотелось видеть его, ощущать его рядом не только по звуку и дыханию, но и в движениях, взгляде, неуловимых подробностях присутствия.
Когда её глаза нашли его — тень, силуэт, мягко вылепленный все тем же лунным светом, — мир снаружи мгновенно сжался до этих нескольких шагов между ними. В каждом изгибе его фигуры, в странной плавности движений угадывалось что-то недоступное, почти потустороннее, но в то же время — уже знакомое до дрожи.