Цепной пёс
Ожидание, затаённая страсть и едва слышимый вызов колыхнулись в воздухе между ними, предвкушая продолжение.
Сарина сама, не раздумывая, сделала шаг навстречу мужчине. Его силуэт стал чётче, реальнее, будто именно этот шаг позволил ему материализоваться здесь, в комнате, где всё — даже свет — подчинялось их влечению. Она увидела чёрные волосы, легкую тень на щеках, тонкую насмешку в уголках губ — и в тот же миг он нежно, почти невесомо, коснулся её губ, будто обещая что-то большее, что-то за пределами сна.
Сердце у неё сжалось в сладкой тоске, но поцелуй длился всего миг — мужчина сразу же отстранился, и наплывшая в её душу пустота была непереносимо острой. Она не смогла сдержать тихого, разочарованного вздоха.
Он посмотрел на неё внимательно, с той самой мягкой, внимательной улыбкой, в которой было гораздо больше, чем обещание близости. Мужчина протянул ей руку, и пальцы его были удивительно тёплыми, будто в них текла настоящая лава.
— Прости, — прошептал он. — У нас очень мало времени, Сарина. Я должен тебе кое-что показать. Доверишься мне?
В его голосе скользнуло что-то неуловимо властное, призывное — зов, перед которым нельзя было и не хотелось сопротивляться. Она вложила ладонь в его, ощущая, как тепло в его пальцах будто ширится и отзывается в её груди.
Сцена словно бы подстраивалась под их шаги — стены начали медленно растворяться, свет луны превратился в мерцающую дорожку, ведущую прямиком в незнакомую, затаённую глубину другого мира.
Мир вокруг них начал меняться, подчиняясь какой-то невидимой воле. Всё, что осталось прежним, — это их сцепленные руки и ощущение, что эта ночь может стать началом чего-то необратимого.
***
Туман, будто живой, расползся по комнате, заполнил каждую щель, плотным покровом закрывая свет луны. На короткое мгновение всё исчезло: ни окон, ни стен, ни даже собственной тени за спиной. Потом, в один внезапный рывок, мир разом преобразился — и Сарина с мужчиной стояли уже в другом месте.
Перед ней раскинулся огромный зал, чей масштаб сперва даже невозможно было вообразить. Потолки терялись где-то в полумраке под самым куполом, так высоко, что взгляд невольно лез вверх и замирал от головокружения. Плавные, утончённые арки поднимались к невидимым сводам, а пол из темного камня был отполирован до зыбкого, лунного блеска, в котором — как в зеркале — отражались величественные колонны.
Тишину размывали только едва слышные эхо шагов и приглушённый шелест вечности.
Зал был похож и на бальный, и на музейный одновременно: по стенам друг за другом тянулись портреты, так много, что их лица сливались, сбегая в темноту. На полотнах — мужчины, женщины, дети разных эпох, все в богатых одеждах, с выражением достоинства и тайного превосходства. Их глаза, полные судьбоносных тайн, смотрели то прямо, то исподлобья, и казалось, что подвижный лунный свет заставляет их едва заметно следить за каждым движением в зале.
Многие изображения были столь древними, что краска поблекла, а холсты потрескались, сохраняя только призрачные очертания гордых лиц. Другие — яркие, почти современные, юноши в строгих костюмах и женщины в изысканных платьях, с холодно-острыми глазами, как у хищниц.
Между портретами толстые золотые таблички с фамилиями и датами, неразборчивые гербы, намёки на родословные, уходящие куда-то вглубь веков. Воздух был насыщен ощущением чужой славы и вечного дозора: здесь словно хранилась память о каждом взгляде, о каждом шаге любого, кто когда-то имел отношение к этим фамилиям.
Рассеянный свет скользил по богатым карнизам, по безмолвным лицам предков и потомков, — зал дышал величием и вместе с тем вызывал тревожное чувство — будто сама история здесь не умерла, а ждёт своего часа.
Сарина с изумлением всматривалась в череду лиц, пытаясь в глубинах памяти узнать хоть кого-то. Её спутник сжигал каждый её взгляд, каждое движение — невидимая связь между ними становилась всё туже.
Сердце у неё забилось чаще. Она не знала, открывает ли для себя что-то забытое, или только начинает читать чужое прошлое — но ощущение чуда теперь переплеталось с тревожной догадкой: это была не просто галерея, а зал судеб, где каждая тень на стене жива и всё ещё спросит свой долг.
Мужчина крепко держал её за руку, ведя через бесконечный зал к самой дальней стене, где в полумраке будто прятался от чужих глаз большой, массивный портрет. Сарина всматривалась сквозь полутень, с каждым шагом чувствуя, как странная дрожь пробегает по её коже: черты лица на портрете казались знакомыми, но воспоминания ускользали — было что-то важное, неуловимое, тёплое и опасное одновременно.
Она прищурилась, позволяя глазам привыкнуть к пересечённому отражением света полотну, и в следующую секунду ощутила, как сердце снова начинает стучать слишком быстро. На портрете был Кельмар — тот самый мужчина, недавно появившийся в их жизни с Ренной, принёсший странные, зловещие картины и тревожный холод в галерею. Его взгляд с холста был пронизывающим, будто живым, а поза — исполненной неподвижной угрозы.
Прежде чем она успела что-либо сказать, сзади у самого уха раздался низкий голос — знакомый и чуть насмешливый, разливающийся горячим дыханием по коже шеи.
— Ты узнаёшь его? — спросил мужчина. Его дыхание щекотало ей затылок, и от этого крошечного прикосновения голова у Сарины закружилась сильнее, чем от крепкого алкоголя.
Сарина коротко кивнула, даже не пытаясь отвести взгляд. Она не находила удивления в том, что видит здесь Кельмара — в этом мире чудес, страхов и тайн всё соединялось странной, неизвестной ей логикой. В этот момент для неё важнее было не лицо на портрете, а то, кто стоял за её спиной, чей голос проникал глубже любого воспоминания, кого она жадно ловила всей собой, будто была создана только для того, чтобы чувствовать его близость.
Близость мужчины — здесь, в мире сна, среди сонма портретов и затерянных судеб — казалась ей обжигающе реальной, вырывающей её из долгих месяцев страха, боли и одиночества.
Она с трудом собралась, чтобы говорить — голос прозвучал почти шёпотом:
— Да. Я знаю, кто он…
Всё остальное растворилось в ожидании того, что совершится дальше — что покажет ей мужчина, для чего привёл именно к этому портрету, какой ещё секрет готов открыть этой ночью.
Мужчина за её спиной не спешил отступать, его присутствие становилось всё интенсивнее, почти материальным, как будто он втягивал её в свой собственный ритм дыхания. На какой-то миг его губы коснулись самой границы её уха, и от этого касания Сарина ощутила, как весь зал будто бы склонился ближе, замер в напряжённом ожидании.
Он заговорил негромко, но слова его звучали во тьме с точностью заклятия:
— Этот человек ещё придёт к тебе. Он принесёт свои картины — для выставки. Среди них будет та, одна-единственная, которую нужно найти. Ты поймёшь, когда увидишь её — не ошибёшься, ты почувствуешь это кожей, сердцем, самой глубиной.
Пауза, короткое приближение, его дыхание приобрело какой-то хищный, будоражащий ритм.
— Ты должна будешь уничтожить её, Сарина. Только ты — и только огнём. Сожги эту картину. Не позволяй ей остаться в этом мире. И, когда настанет время, не медли, не сомневайся.
Она стояла, всё ещё впившись взглядом в портрет Кельмара, но сейчас ей казалось, что за ним, в каждой тени, прячется нечто большее, загадочное, опасное. Слова мужчины отзывались в ней тревогой и странным ликованием — впервые за долгое время она ощущала, что часть решения, её собственная воля могут разорвать старые цепи.
Она могла бы испугаться, но сейчас страх растворился, уступая место новому чувству — ощущению тайной ответственности и судорожного, пронзительного нетерпения. Её поручили исполнить нечто важное, почти невозможное. И, как бы ни был странен приказ, Сарина знала: она выполнит его во что бы то ни стало.
Мужчина коснулся её плеча, нежно, будто благословляя на неминуемое.
Он мягко, но настойчиво развернул Сарину лицом к себе. Его взгляд был полон той самой силы и тайны, которой наполнены только самые значимые сны и самые жгучие желания. Его ладони легли на её плечи, горячие, уверенные, и Сарина встретилась с ним глазами — теперь не было ни страха, ни сомнений, только пронизывающий до костей трепет.
Он наклонился ближе, их губы встретились в поцелуе — долгом, тёплом, болезненно желанном. Поцелуй был прощанием и обещанием одновременно, в нём скользило нечто безвозвратное и необходимое.
Когда их губы разомкнулись, мужчина провёл пальцами по линии её щеки и сказал так нежно, что каждое слово осталось на коже дрожащей искрой:
— Проснись, Сарина. Они там — ждут.
Вокруг стало светлеть, лунный зал и тени портретов отступали, пропадали в первых отблесках утра, а дыхание мужчины ещё долго звенело у неё в ушах, пока сознание медленно возвращалось к реальности.
Глава 9
Дни проносились один за другим, как плоские, безликие тени, сливаясь в однообразный поток суеты перед выставкой. Сарина жила в странной двойственности — с одной стороны, всё происходящее казалось обычным: череда звонков от критиков, последние приготовления в галерее, контроль за развеской работ. С другой — где-то под кожей, в неотомлённой глубине, жила тревожная уверенность, что совсем скоро случится нечто жутко важное, уже предрешённое.
Она перечитывала письма от Кельмара, просматривала фотографии работ, скинутых им в мессенджер. Мазки были резки, цвета — болезненно ярки, образы тошнотворно живые. Ни одна из картин не соответствовала тому ощущению, что терзало её после сна. На снимках — только тряские силуэты, расплескавшиеся лица, распятые ангелы, дымящиеся двери. Не было самой сцены, той, которую ей велели найти.
Сарина поймала себя на странной спокойной уверенности: что бы ни виделось со стороны, какой бы нелепой ни казалась её одержимость — тот сон был не просто отблеском больного воображения. Это была истина, попытка самого мира донести до неё ключевой, спасающий или губящий знак. Она помнила прикосновение мужчины, ощущала в груди отголосок его приказа, видела в сумрачной памяти цепи.
Она не пыталась спорить с чем-то в себе, не искала логических объяснений: знала, — картина существует, она проявится только когда это станет по-настоящему необходимо. Всё, что требовалось от неё, — быть готовой увидеть и не отвернуться в решающий момент.
И в этом ожидании утро выставки наступило особенно глухо и остро: будто бы каждая секунда приближала Сарину к тому, ради чего, возможно, и был соткан весь этот мир — её сонная жизнь, галерея, встречи, боль, страх и тот жар, который теперь жил в её груди вместо прежнего страха.
Сарина проснулась рано, и в окне было ещё серо: город только начинал оживать, но в галерее кипела скрытая, нервная суета. Утро пронеслось сквозь руки — последние инструкции сотрудникам, проверка света, развеска, расстановка угощений. Каждый звук отдавался в голове гулом: ей казалось, будто воздух стал жиже, а время — гуще.
Ренна, несмотря на ночную бессонницу и явную усталость, была безукоризненно собрана. В ярко-красном пиджаке, с безупречно уложенными волосами, она скользила по залу, как хозяйка бала. Её голос звучал твёрдо и уверенно: ни одной детали не выпадало из-под её контроля. Никто, кроме Сарины, не видел лёгкой дрожи в пальцах подруги — но и она почувствовала, как присутствие Ренны наполняет всё помещение новым, праздничным ритмом.
Как всегда это бывало на выставках под её руководством, публика шла валом. Казалось, что даже если бы экспозиция состояла из перевёрнутых пустых рам, Ренна всё равно сумела бы устроить аншлаг. Кто-то из постоянных критиков в шутку говорила: «Если Ренна за дело возьмётся, даже портрет мёртвой мухи вызовет ажиотаж».
В углу щебетали приглашённые художники и галеристы: кто-то держал бокал, кто-то сыпал фразами, кто-то притворно скучал — но в этом шуме было то неуловимое ощущение успеха, которому Ренна умела придавать нужный блеск. Она не просто управляла потоком гостей, она превращала этот поток в реку восхищения, способную смыть даже самую неловкую неудачу.
Сарина двигалась по залу, словно под водой, вслушиваясь в свои ощущения. Картины Кельмара висели у дальней стены, как и договаривались: работы тёмные, беспокойные, пронзительно чужие. Её взгляд то и дело возвращался к ним, но среди знакомых сюжетов не было ещё той, которую она ждала. Зато сам Кельмар уже был на месте.
Он держался особо — не навязчиво, но под кожей скользила холодная брезгливость. Сарина чувствовала: приближается тот самый момент, когда нечто незримое проявит себя — и от неё потребуется всё, на что она теперь способна.
Кельмар обнаружил Сарину, когда та отошла от гостей к стенду с каталогами. Его появление было таким же внезапным, как ранняя гроза: из пустоты, с еле заметной, колкой улыбкой. Он держал в руках бокал, но едва притрагивался к вину, а взгляд его был обезоруживающе прямым — и холодным.
— Знаю, вы не любите большие скопления людей, — произнёс он тихо, даже доверительно, подходя ближе, чем позволяла неформальная вежливость. — Такая публика редко всматривается в суть, не так ли?
Сарина чувствовала, как от его голоса по спине пробегает лёгкая дрожь — не столько от слов, сколько от самой сути Кельмара, будто от него веяло странной тихой угрозой. Она старалась держать спину прямо, скрывая напряжение.
— Публика приходит за впечатлениями, а их у ваших работ предостаточно, — ответила Сарина, пристально глядя на него. — Уверена, что сегодня вы не останетесь без внимания.
Кельмар чуть склонил голову, будто принимая вызов.
— Внимание — не то, чего я ищу, — произнёс он задумчиво. — Иногда искусство — только путь. Порой оно как старое зеркало: не отражает, а провоцирует. Разрушает. Открывает то, что хотелось бы забыть.
Он внимательно всматривался в Сарину, изучая её реакцию, будто ожидая чего-то большего, чем обычная беседа «куратор — художник».
— Вы ожидаете чего-то определенного от этой выставки? — спросил он, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало.
Сарина почувствовала, что в этом вопросе спрятан второй смысл. В самой глубине его глаз мелькнуло что-то тёмное: ощущение, будто эта встреча, как и весь сегодняшний день, — всего лишь прелюдия к чему-то большему.
— Я ожидаю перемен, — ответила она честно. — Иногда достаточно одной детали, чтобы раз и навсегда изменить всё вокруг.
В этот момент мимо них прошла Ренна, бросив на Кельмара оценивающий взгляд. Он чуть улыбнулся и, уже отходя, негромко произнёс:
— Настоящая перемена всегда начинается с огня, Сарина.
Он растворился в толпе, а у Сарины на губах осталась едва уловимая дрожь: то ли от тревоги, то ли от предчувствия близкой развязки.
***
Пёс, которому при Ренне и Сарине обычно позволялось больше, сегодня был при деле: его устроили у самых стеклянных дверей галереи, где он почтительно и сдержанно встречал гостей. По замыслу Ренны, это добавляло атмосферы и немного домашнего уюта, транслируя остальному миру, что здесь царят забота и общность. Большинство гостей при входе улыбались, иногда даже наклонялись, чтобы потрепать за ухом это молчаливое доброе существо.
Однако Призрак сегодня явно не разделял человеческий праздник. Он даже не смотрел на проходящих. Весь его облик был направлен к залу, к тому месту, в котором держался Кельмар. Голова чуть опущена, шерсть на холке — настороженно вздыблена, а в глазах жила напряжённая, недобрая настороженность. Каждый раз, когда художник появлялся в зоне его зрения, пёс невольно поднимался чуть выше, лапы впивались в пол, взгляд выжидал, как у зверя в логове.
Однако ни одна команда и ни одно слово сегодня не имело бы силы заставить его ступить с места: Сарина ещё утром, под одобрительный взгляд Ренны, строго приказала ему сидеть у порога, не сдвигаться ни при каких обстоятельствах, чтобы «приветствовать» гостей. Их намерения были добрыми — уберечь Призрака от лишнего шума и суеты, да и занять ролью, в которой он всегда смотрелся статным и надёжным.
Призрак слышал всё, чувствовал каждую интонацию хозяйки, и хоть его нутро рвалось сорваться с цепи привычки, приблизиться, предостеречь, если потребуется, — приказ для него был нерушим. Он продолжал сидеть у входа, сдерживая свой беспокойный нрав, но каждая мышца его тела вибрировала от напряжения.
Время тянулось для него иначе, чем для людей внутри. И только он — в противовес галерейной суете и приветствиям — чутко чувствовал тяжёлое, зыбкое предчувствие беды, кружащее где-то у самых стен.
***
Толпа постепенно редела — вечер приближался к финалу, и суета зала сменялась мягким, торжественным гулом последних тёплых разговоров. Ренна буквально парила над публикой: смеялась, принимала поздравления, ловила на лету благодарности и комплименты от критиков, будто собирала урожай за долгий, тяжёлый сезон. К гостям тянуло её обаяние и лёгкость; галерея дышала новым успехом.
Сарина, наоборот, в какой-то момент оказалась в тени этого торжества. Ощущение праздника её не трогало — до самого нутра проникала напряжённость, которая сегодня лишь росла с каждым часом. Она медленно шла вдоль стен, вглядываясь в лица и мазки на холстах, будто выискивала нечто неуловимое, то, что ускользнуло от неё ранее.
И вдруг, почти у самой дальней стены, среди работ Кельмара, её взгляд остановился — так резко, будто что-то невидимое держало её за плечо. На полотне, которое она почему-то не заметила ни утром, ни во время монтажа, ни на многочисленных фотографиях, был изображён огромный белый пёс. Его мощная фигура занимала почти всё полотно, а глаза светились мучительным, жёлтым, почти человеческим страхом и гневом.
Пёс стоял на толстой металлической цепи — именно та цепь, которую Сарина видела в обморочном тумане после удара головой. Вокруг него клубился мрак, какой-то болезненно густой, с намёком на пламя где-то в глубине. Картина была такая живая, что, казалось, вот-вот сорвётся с гвоздя, и зверь выпрыгнет ей навстречу.
Сарина чувствовала, как к горлу подступает холодная волна: то ли страх, то ли внезапное узнавание. Она сделала шаг ближе, и по спине пробежала дрожь — было ощущение, будто весь мир затаился вокруг неё, кто-то в темноте наблюдает за каждым её движением.
Именно в этот миг она поняла: это и есть та самая картина. Сон не был просто сном. Слова мужчины были не предупреждением — приказом. Сожги её. Не позволяй остаться.
В этот момент позади раздался тихий хрип — как короткий, тревожный вздох. Призрак, забыв о запрете, наконец сумел приблизиться к ней, его глаза вцепились в изображение на холсте, а шерсть на загривке встала дыбом.
Всё совпало. Дальше осталась только ночь и неотложное дело, ради которого пришёл её сон.
***
Сарина действовала быстро и почти бездумно — будто двигалась по следу невидимой нити, и каждый шаг вытягивал эту нить всё туже. Шум выставки остался за её спиной, растворился в электрическом гуле света и голосов. Без малейшего промедления она сняла картину с гвоздя, прижала полотно к груди, почти не ощущая его тяжести, и вышла, прячась за спинами гостей, к служебной двери. Там, за ней, медленно, почти торжественно зашагал Призрак — неуловимый и внимательный, всегда готовый следовать за ней даже в самое пекло.
Задний двор за галереей был пуст и пахнул сырой штукатуркой, плесенью и кострами осенних листьев. Лунный свет выхватывал острые формы мусорных баков, влажных ящиков и старой, потрескавшейся кладки. Сарина приселена на корточки, осторожно положила картину на асфальт. Призрак подошёл вплотную, сел рядом, положил тяжёлую лапу ей на ногу, будто одобряя её выбор, а глаза его, как два жёлтых уголька, следили за каждым её движением.
Только тут она поняла — осознание резануло, как холодная вода: у неё нет спичек, ни зажигалки, ничего. Пальцы беспомощно шарили по карманам, по подолу жакета, даже по земле рядом — но всё было напрасно. Пламя, казалось, должно было появиться по мановению воли или желанию — ведь это такой важный, решающий миг! Но реальность оказалась куда равнодушнее, и этот простой, бытовой, почти нелепый недочёт вдруг рассмешил и испугал её одновременно.
Сарина выпрямилась и с раздражением посмотрела на свои руки — пустые, обессиленные. Дрожь прошла по спине, и на секунду в неё закралось сомнение — вдруг это знак, что нельзя продолжать? Или испытание — хватит ли у неё решимости довести задуманное до конца?
Пёс, почувствовав её замешательство, тихо тявкнул, ткнулся носом, словно подбадривая: всё ещё возможно, всё под силу. Его жёлтые глаза вспыхнули чуть ярче, и Сарине показалось, что в них, на миг, вспыхнула та самая искра, которую она так ждала.
Вокруг сгущалась влажная тьма, а у её ног лежала картина, замершая в ожидании своей судьбы.
Сарина быстро опустилась рядом с картиной, посмотрела псу в глаза и коротко, почти по-военному, произнесла:
— Охраняй.
Призрак понял приказ сразу — сел, заслонив полотно собой, и зарычал в сторону двора, словно уже чуял подходящуюся опасность. Сарина скользнула внутрь галереи, двигаясь быстро, ловко, с той грацией, что приходит к человеку в минуты отчаянья. Она знала — нельзя терять ни секунды, нельзя никому объяснять то, что объяснить невозможно.
В буфете царил приглушённый полумрак: в воздухе витал чайный пар и затхлый душок старых снэков. За высоким пыльным самоваром, где редко кто задерживался, Сарина нащупала коробок спичек. Пропылённая, потрёпанная пачка едва скрипнула в её руках. С дрожью она открыла её — в тёмном нутре лежала только одна, последняя спичка. Тонкая, деревянная, хиленькая, как дыхание надежды.
Мгновение она не могла выдохнуть — уж слишком фатальной показалась ей эта находка, точно последнее испытание: будет ли у неё достаточно решимости распорядиться единственным шансом? Внутри всё перевернулось — но она знала: другого выбора ей не оставили, другой спички не будет, другого огня не случится.
Сжав коробок в кулаке, Сарина выскочила обратно во двор. Призрак всё так же грозно сидел у картины, заслоняя её от всякого постороннего глаза. Сарина опустилась рядом, ещё раз встретилась взглядом с животным — и теперь не осталось ничего, кроме решимости.
В её руках была последняя спичка. В глазах — страх и надежда. В сердце — приказ, которому она обязана подчиниться.
Руки Сарины дрожали, когда она провела последней спичкой по коробку. Оглушительная тишина двора будто сама следила за каждым её движением; Призрак не отводил глаз от картины, ожидая чего-то неотвратимого.
Пламя зажглось легко, почти радостно — и в тот же миг, едва касаясь угла холста, огонь разросся мгновенно, диким, нереальным языком. Картина словно была соткана не из ткани, а из сухого воздуха, полной боли и ярости, и вспыхнула так, что свет разметал тени по всем углам. В ту же секунду из темноты послышались шаги, распахнулась дверь — и из галереи выскочила Ренна, ошеломлённо замерев на пороге двора.
— Сарина?! Что ты делаешь? — её голос звякнул страхом и недоверием.
За её спиной уже двигался Кельмар, и в световом блики вспыхнула в его руке тонкая металлическая полоска — клинок или обоюдоострый блестящий предмет. Его глаза были холодны, гранитны.
— Ты не понимаешь, что натворила… — процедил он, шагнув ближе, горящий свет от картины плясал на его лице. — Есть вещи, которые нельзя отпускать в огонь!
Пламя на картине гудело всё сильнее, оно росло не вверх — внутрь, будто открывая проход, но жары не было: ото всего происходящего веяло странной, затаённой теплотой. Свет потрясал, буквально лился, затмевая ночь и все слова.
Кельмар рванулся к Сарине и уже занёс блеснувший предмет, но Призрак встал между ними. Глухо прорычав, он отпихнул Сарину к бушующему полотну, не давая ей и шанса устоять. В следующее мгновение пёс прыгнул за ней — прямо в огонь.
В этот миг Ренна, не отдавая отчёта — только своей подруге, только этому мгновению — тянулась к Сарине. Пламя подхватило и её. Однако вопреки всем страхам, боли не было: огонь был мягким, согревающим, внутри него текла непостижимая чистота, и только странная лёгкость кружила между витками света.
Вокруг не было криков, только оглушительная тишина сердца, в которой сплетались надежда, освобождение и прощание со всем прежним.
Глава 10
Сарина медленно приходила в себя, различая в сознании всё новые детали. Позвоночник зябко прилипал к прохладному полу, но тело было странно легким — будто все опасения, страхи, физическая тяжесть остались где-то по ту сторону огня. Остро пахло металлом, камнем и тем свечным воском, который бывает только в местах, где никто не ждёт гостей.
Открывая глаза, она увидела потолок, уходящий в высь, стены, обросшие портретами без времени, и волнистый полумрак, разлитый над паркетом. Пространство было до боли знакомо — именно здесь ей являлся тот мужчина во сне; здесь на тягучих границах между явью и небытием она слышала пророческие слова, здесь всё начиналось. Но теперь не было сонного оцепенения — всё чувствовалось чисто и осязаемо, каждый звук, каждый отблеск света отзывался где-то внутри.