Особые привилегии

Глава пятая

В первую секунду мне показалось, что я нахожусь на окраине безбрежного поля или лужайки: повсюду виднелась лишь трава – невысокая (такая трава характерна для выжженной солнцем степи). Присутствовали так же редкие кустики более высокорослых растений и клочья тумана, которые появлялись, словно бы ниоткуда, проходили сквозь друг друга в таинственной тишине и уносились прочь, освобождая пространство для новых сгустков. То, что было над моей головой (небо ли?), также было укутано слоистой пеленой: облизывающими друг друга, языками неимоверно плотных облаков, а, может, шмотками все того же тумана, который в этом необъятном пространстве являлся, похоже, главной достопримечательностью. Как я не напрягал зрение, так и не сумел установить, откуда же в это место попадал свет: никакого намека на солнечный круг, упрятанный под шубу атмосферы, не было ни на гран. Освещение просто присутствовало, как факт, и все – причем цвет его почему-то отливал синевой, словно повсюду плавали вечные сумерки никогда не переходящие в ночь.

Насчет величины этого места я довольно сильно ошибся, оно не являлось таким уж необъятным, как я сперва подумал: прямо напротив моей дыры (хотя и в неопределенной дали, но все-таки вполне досягаемо) виднелась маленькая голубоватая окружность – другая дыра. Мне пришло в голову, что это был проход в другой – отличный от нашего – мир. «Наверное, оттуда и появился мой приятель – Хорн Алон». – Я шагнул в том направлении, но был остановлен одним из тех высоких кустиков, что величиной своей выбивались из общего ряда. Кустарник походил на Origanum vulgare, которую у нас именуют попросту Оригано, и используют в качестве ароматной приправы для пиццы или спагетти, ну или просто заваривают при простуде, как целебное снадобье. Я наклонился над растением, чтобы получше его рассмотреть и понял, что листья его были весьма необычны: напоминали маленькие ладошки с пятью остроконечными пальчикам охваченными голубовато-зеленой перепонкой. Какие интересные листья, надо будет порыться в энциклопедиях и выяснить, встречаются ли подобные у земных растений. На верхней трети цилиндрического стебля располагались цветоносные черешки, несущие на вершинах крепко сомкнутые бутоны цветов, главный побег тоже оканчивался бутоном, который выделялся из всех остальных особенно крупным размером. Мне захотелось ощутить структуру растительной ткани и, протянув палец, я прикоснулся к одной из чешуек бутона. Он среагировал почти мгновенно: весь бутон разом вздрогнул, словно пробудился от сна. На моих глазах чешуи принялись раскрываться и по мере того, как сизые чашелистики прижимались к стеблю, из сердцевины бутона выбрасывались шлейфы растительной ткани, похожие на обрывки молочно белого полотна из фатина. Они были до того легковесны, что будучи выброшенными наружу не спешили опуститься к земле, а плавали в синеватом воздухе, точно в невесомости. Последний чашелистик отпал и нутро красивого пушистого, как белый пион, цветка предстало моим глазам. Что-то удивительное таилось в самом центре венчика, затаив дыхание я опускался все ближе и ближе, пока мой разум, наконец, не показал мне, что же такое все-таки я вижу: крохотное человеческое лицо, белое, как молоко, раскрыло удивленные глазки, взирая сквозь меня в небо «синего мира». Оно недовольно морщилось и куксилось, словно я сделал нечто непозволительное: нарушил ритмическую последовательность безжизненного оцепенения, придя слишком рано и в самый неподходящий момент. В полном ступоре я разглядывал, как кривиться беззвучный рот, как морщины противления проносятся по мордашке, точно крохотные водяные вихри. И вдруг оно начало восставать из цветка, крутясь по спирали, а шлейфы фатина взметались и плескались вокруг его туловища не позволяя разглядеть больше, чем я уже видел. Оно выбросило ко мне маленькие руки, словно хотело крепко обнять, и рот его исказился в крике мольбы, только голоса не было вовсе: это был крик немого, безголосого существа. Оно словно упрашивало меня:

«Не ХОДИ в ДЫРУуу».

От неожиданности я сделал шаг назад и, запутавшись в траве, повалился на спину. Туловище мое вывалилось из прохода обратно в штольню, ноги, начиная с колен, так и остались по ту сторону. Я медленно сел, благословляя судьбу, что не довелось напороться затылком на какой-нибудь штырь или острую палку, которых тут торчало немыслимо. Сидел и любовался видом своих ног, разделенных гладью поверхности дыры на две части. Свет с окраин падал мне на грудь, чередуя всполохи и глубокие тени на ткани джемпера. Часть лучей освещала фрагменты мусора, между которыми я прохлаждался, и дальние углы зала на которые я старался вообще не смотреть, ибо там могло померещиться все, что угодно. Что же это за человечек такой? Житель цветка, фея? Скорее всего, – это и есть сам цветок. А ты ожидал, что в чужих мирах все так же, как и в твоем собственном? Нет, такое бывает только в кино…Чуждое должно быть чуждым, решил я, наконец, и полностью успокоился, дав себе зарок не реагировать на странности, как девочка, увидевшая бегущую мимо ноги мышь. Перебирая руками, я снова вполз в дыру: в том мире ничего не изменилось за исключением известного цветка. Он теперь стал таким, как и был до моего прикосновения: запечатанным накрепко, полностью глухим ко всему, что происходило снаружи. Оно и к лучшему, решил я твердо, устремившись к другой дыре. Пока шел, голубой круг неуклонно увеличивался в размере, свидетельствуя о том, что я все-таки приближался к нему, мой же круг, наоборот становился все меньше и меньше. Глядя по сторонам, я убеждался, что «синий мир» между дырами, был не таким уж однообразным: помимо кустиков и кустов попадались деревья, хотя и невысокие и, довольно жалкие с виду. Они напоминали своих земных братьев в пору глубокой осени, когда большая часть листьев уже облетела и только наполовину истлевшие остатки покрывают собою куцые ветви.

Кроме того появились и звуки: жалобные выкрики, напоминающие плачь кулика или голодного галчонка, вывалившегося из гнезда. Пребывая в движении, я не ленился считать шаги (длину своего разлета ног, я, как и полагается, принял эквивалентной метру). Достигнув, наконец, портала, я убедился, что, в поперечном направлении, синее пространство между дырами оказалось не так уж и обширно, – я насчитал всего лишь тридцать шагов, (хотя дыра представлялась находящейся метрах в двести от первой). Остановившись на секундочку, я записал полученные мною сведения в дневник. Достал компас и повертелся с ним на одном месте. Как это не покажется странным, прибор продолжал работать и здесь: синий конец указывал в одном и том же направлении, расположившись вдоль загадочного меридиана, в какую бы сторону я не повернулся. С легкой тревогой (ведь по ту сторону, именно я являлся пришельцем «из космоса»), я сунул голову во второй портал, туда же попали кисти моих рук, в одной из которых был ежедневник, в другой телепался компас, удерживаемый за ремешок. Но в том мире я пробыл не долго, уж слишком шокирующим и непривычным оказалось зрелище, открывшееся моему взору, даже почище человечка-растения. Я сразу же успел заметить, что все, что обитало там: полоски зелени, горы, ландшафты – виделось словно бы в разбитом на две половины стакане, при этом одна из частей была смещена относительно другой. Но самым большим потрясение оказалось солнце, оно было не круглым, как полагается, а словно бы разодранным на две крупные области, с изогнутой пуповиной между фрагментами. Неужто светило должно было раздвоиться?

К тому же, небо (по-моему) походило по цвету на прозрачный янтарь. Ну, нет, решил я, в ту сторону я пока идти не готов. Уловив еще один всполох, справа от себя, я задал резонный вопрос: а сколько же всего здесь этих дыр? Но я не направился к следующему порталу напрямик, захотелось обследовать ту субстанцию, в которой находились дыры. Я дотронулся до некоей стенки – упругой и подверженной колебаниям – и тут же, за моими пальцами потянулись сгустки белесого вещества, напоминающие сливочные нити, которые прилипают к ложке, когда ею размешивают тягучую массу. Вдоль нитей (и огибая их), проскакивали сине-белые росчерки молний или разрядов электричества. Я резко убрал пальцы, прижав ладонь к груди: отросток из вещества подержался несколько секунд, а затем втянулся в пузырь (так я окрестил барьеры, которых, кстати, снаружи видно не было) в котором повисли порталы.

Я двинулся вдоль пузыря, направляясь к тому месту, где брезжил свет. Когда добрался, понял, что там была не дыра, а сильное средоточие молний, бьющих из начала образовавшейся длинной перетяжки, тянущейся от меня до противоположной стены. Она походила на тот вырост, который следовал за моими пальцами, только этот не втянулся в стенку, а дорос до противоположной, соединив обе стены своим телом – напоминающим скопище перекрученных белесых канатов, сделанных то ли из очень гибкой и прочной резины, то ли из весьма плотно переплетенных ручейков тумана опалесцирующего белизной. Струи разрядов проскальзывали по структуре, двигаясь туда и сюда.

Я побрел обратно к «земной» стене, по-прежнему, считая шаги. Досчитав до тридцати, понял, что нахожусь только лишь на подходе, из чего следовало, что стены не были параллельными оградами, а поверхность их (по крайней мере, на такой протяженности) напоминала ветвь гиперболы – так называют кривую линию, описываемую одной из математических функций.

«Что это за соединительная ткань?» – задумался я, присаживаясь на крепкий поваленный ствол, дабы предоставить ногам необходимую передышку. Я захотел есть, вероятно, виною тому была интенсивная ходьба, вместе с напряженной работой мозга. Развернув бутерброд, я так жадно набросился на него, что целые куски персика и сыра падали наземь, застревая где-то среди травинок. Запивая еду водой, обратил внимание, что рядом с моими кроссовками крутятся два здоровенных жука – сантиметров пятнадцать в длину, не меньше. Без лишней паники я отодвинулся от ствола, но принялся пристально следить за жучарами. Особой тревоги по их поводу у меня не было: выглядели они довольно миловидно (приятного коричневого оттенка, с короткими усиками и округлым тельцем), нападать на меня, по всей видимости, насекомые не планировали – похоже их привлекли остатки еды. Один жук вынырнул из травы, держа во рту кусочек персика. Второй, обнаружив, что напарник не собирается делиться добычей, выпростал передние лапки и, при помощи мохнатых зазубрин на концах их, вцепился во фрукт, пытаясь отобрать сочную дольку. Чем-то это все напоминало борьбу сумо. Жуки грохнулись в траву, и пропали из виду. Я примостился на стволе вновь, соблюдая достаточную дистанцию от места жучиного поединка. Достал дневник, и принялся излагать кое-какие из соображений, возникших по ходу тщательного обдумывания полученных в ходе прогулки данных. Записав все, я хрустнул коленями и продолжил свой путь до места выхода перетяжки на поверхности той из стен, которая несла на себе «мой» портал.

Это было, по-видимому, само время. Точнее некая структура, служившая его выражением. Вот что я обнаружил, приблизившись к молниям и коснувшись их антенной своего радиоприемника (мне хотелось проверить, велика ли там сила тока, что равносильно фразе: «уцелеет ли аппарат или его цепи перегорят к чертям»). Едва я прислонил кончик антенны к разряду, как меня вместе со всеми причиндалами всосало в перетяжку и выбросило на другой стороне – в моем же мире, только не в моем времени. Оглянувшись назад, я понял, что появился из аналога первых двух дыр: маленького портала, диаметром не больше сита для просеивания муки. Она, как и ее старшие сестры висела прямо в воздухе, интерферируя своей поверхностью и извергая струйки голубого сияния на краях.

Передо мной раскинулась обширная равнина, купающаяся в лучах и зелени. На дальнем плане, за гектарами шелестящего леса, клубилась дымка тумана, охватывающая теряющийся в небесах горный хребет. Протяженные лоскутья снега (я знал, что там тонны снега), сбегали с вершины горы, еще не имеющей даже своего имени, превращая горный пик в роскошный граненый опал, так здорово сочетающийся с голубизной небесного купола, который этот пик подпирал. Что-то тоненько пискнуло вблизи моей головы, я ахнул от неожиданности и обернулся. Подле меня порхал крошечный, размером с летучую мышь, птеродактиль. Он не планировал напасть на меня: просто перепархивал рядом, вероятно, обуреваемый любопытством. Я вытянул руку с зажатым в ней дневником, и это создание спланировало на кожу тетради и село, пропищав при этом что-то свое.

«Боже, на этой тетради сидел живой динозавр!» – с восторгом подумал я, вертя импровизированный насест с моим маленьким новым знакомым. Вдруг ящер заверещал, словно был чем-то недоволен или испуган, вспорхнул вбок и направился в сторону леса.

Как же все-таки было жарко на этой равнине. И не только мне одному, шагах в тридцати, я заметил стаю динозавров, они были огромными: метра четыре в высоту, а в длину раза в три больше. Они двигались к протекающей неподалеку реке, с медленным течением, вероятно, чтобы утолить жажду. По ходу движения бригада издавала трубящие звуки, оповещая округу о приближении необычайного по габаритам духового оркестра. Из созерцания этой благодушной картины меня вывел неожиданный и довольно свирепый звериный рык. Я резко повернулся в его направлении и обнаружил себя под прицелом глаз надвигающегося с тыла чудовища. Огромный, как два поставленных один на другого быка, длиной – не менее размеров моей гостиной, трицератопс, уверенной поступью подбирался все ближе, обуреваемый желанием проучить за вторжение на его территорию. При каждом шаге гиганта, я ощущал низкий гул, передаваемый сквозь землю в мои ребра.

Следовало немедля ретироваться. Я протянул руку и повернулся, намереваясь коснутся портала и унестись в «синий мир», но маленькая дыра исчезла, и мои пальцы юркнули в пустоту.

***

Динозавр был настроен надеть меня на рог – это читалось и в его мутном взгляде, где белки купались в крови набухших от ярости сосудов, и в самих рогах начинавших выглядеть все страшнее и страшнее по мере их приближения. Я наскоро бросил дневник в рюкзак (так как очень не хотел потерять записанную туда ценную информацию) и бросился наутек. Окраины леса находились неподалеку, и я надеялся, что заросли дадут мне надежную защиту. Хрипя и порыкивая, рогатый бронепоезд мчался по моим следам, неумолимо сокращая дистанцию, я, было, хотел подобрать какой-нибудь камень и швырнуть в зловещую морду, но по несчастью на моем пути встречались лишь увесистые валуны, к тому же, наполовину закопанные в грунт. Ворвавшись в тенистую рощу, я принялся лихорадочно шарить по ней глазами, разыскивая плотный густой кустарник, по возможности колючий, но ничего такого не замечал: все кусты были какие-то хлипкие, словно их отбирали специально для украшения аллеи парка или какого-нибудь дендрария. Делать было нечего, поэтому я выбрал ствол поудобнее и, не теряя времени понапрасну, вскарабкался на одно из местных деревьев – благо по стволам я научился лазить вполне неплохо. К слову сказать, этот последний отличался от соснового тем, что в определенном месте разветвлялся на несколько очень крепких суков. Один из них я и выбрал в качестве своего спасителя, дабы тот отдалил меня от земли на максимально возможную высоту. Пока полз, ощущал себя обезьяной собирающей букет цветов к празднику, поскольку весь ствол был усажен большими белыми корзинками с остроконечными лепестками, которые пахли неимоверно привлекательно, внутри виднелись крупные желтовато-оранжевые тычинки. Добравшись до верха, я первым делом притянул к себе рюкзак и лихорадочно застегнул молнию, чтобы обезопасить драгоценную тетрадь от падения. Большая масса густой отблескивающей глянцем листвы скрывала от меня тушу трицератопса, однако я слышал, что он возиться где-то внизу, словно муравьед раскапывающий термитник. Похоже, зверь сообразил, что я не умею летать, и вознамерился вытрясти меня из листвы, как какое-нибудь, зависевшееся дольше остальных, яблоко: принялся терроризировать ствол, попеременно применяя то рога, то просто раскачивая дерево, толчками массивного бока, покрытого твердой и прочной, словно броня, кожей. Этот настырный подонок добился-таки своего: меня выбросило из уютной шелестящей ниши, и, если бы не цепкая хватка за сук, быть бы моему заду насаженным на два превосходных доисторических рога. (Вот бы был подарочек археологам, если бы мой скелет так и остался на лбу трицератопса до его кончины – в качестве почетного трофея.)

Треклятый динозавр все еще не мог ухватить мои ноги до тех пор, пока находился на опоре, используя все четыре лапы. Однако на короткое время это животное приспособилось обходиться только двумя из них (наверное, этот трюк позволял ему дотягиваться до самых далеких веточек с сочной листвой), таким образом, трицератопс приподнялся от земли и прикусил своим ртом подошву моей кроссовки. Я инстинктивно вырвал ногу, пока моя ступня еще пребывала в моей собственности. Отбрыкиваясь что есть сил, я попал подошвой на один из его рогов (тот хоть и был острым, но очень относительно – это была острота обломка породы, а не гвоздя или меча) и, используя кость, как трамплин, оттолкнулся, для того чтобы перекинуть одну из конечностей через мой спасительный насест; трицератопс же, получив противоположный импульс, не смог более держаться на двух задних ступнях и рухнул вниз, приняв естественное для него положение. Взглянув на него мельком, я заметил, что вся зеленая морда покрыта белыми лепестками, осыпавшимися во время нашей борьбы, а один из цветов застрял между костных выростов на его гребне, придав чудовищу миловидный кокетливый вид. В этот самый миг над нами обоими на короткий период воцарилась прохладная тень – гигантский птеродактиль, размером с небольшой самолет, деловито спланировал над деревом, осыпав меня и трицератопса ворохом мелкого мусора, так как зачем-то тащил в своем клюве охапку травы и тонких ветвей (клубок растений по размерам напоминал небольшой стог). Я принялся копошиться, силясь отыскать ветку покрепче и, высунув голову из листвы, увидел ее – свою маленькую дыру. Она висела в неглубоком овраге – на другом берегу реки, и хорошо выделялась на общем фоне сочным голубым свечением и почти идеальной формой круга. Поскольку мне уже стало ясно, что дыра способна мигрировать после непродолжительного пребывания на одном месте, то весь вопрос заключался во времени: сколько минут или секунд портал находился в плену у определенной пространственной точки. Я прикинул, опираясь на первоначальный опыт, что где-то минут пять. С другой стороны: а сколько она уже висела в овраге? Мне хотелось верить, что не более минуты, так как я наверняка углядел бы ее до того, как сорвался с сука. Я пощелкал кнопкой на наручных часах, нашел секундомер и включил его – на табло бешено понеслось время, в виде молниеносно меняющихся циферок. Мне нужно было добраться к порталу, до того, как часы отсчитают четыре минуты. Потом вытащил из кармана компас и засек азимут дыры, ибо, когда я буду внизу, портал исчезнет из виду и мне останется только одно: двигаться в направлении найденного угла. Теперь надо как-то переместиться вниз и бежать со всей мочи. Мне повезло: большой шмоток ветоши, упущенный птеродактилем, угодил прямо на голову моему недругу – густая сеть спутанных трав сцепилась с рогами динозавра, сделав его похожим на неухоженную рок-звезду, и совершенно затрудняла ему обзор. Белый цветок щегольски выглядывал из вышеописанного безобразия, нисколько не облагораживая испорченную внешность чудовища.

Воспользовавшись моментом, когда трицератопс, который неистово мотал головой, окажется в нужном мне положении, я спрыгнул на его спину, поскольку она была ближе ко мне, чем земля и определенно мягче. Спина оказалась кургузой: мощный хребет гнулся подобно западному побережью Австралии и совершенно не годился для того, чтобы гулять по нему удерживая равновесие, поэтому в итоге я слился с поляной (если не по цвету, то, по крайней мере, повторил своим корпусом очертания рельефа). Когда вскочил, моему взору предстал дикий вид: что-то блестящее сканировало меня лучом, скрываясь за зарослями болотной тины. Меж двух покрытых зеленой плесенью коряг, белая кувшинка каким-то чудом пробилась к поверхности и выглядела совершенно чуждым объектом в этом странном гербарии. Не сразу до меня дошло, что этот блестящий предмет – глаз динозавра, выглядывающий из спутанной требухи. Я не кинулся сразу же на открытое место, иначе зверь меня бы догнал. Я бросился в густоту леса, рассчитывая, что динозавр запутается своим париком обо что-нибудь торчащее, ну или, по крайней мере, ветошь приминаемая ветвями плотно запечатает вражеские глазницы. Наверное, так и случилось, потому что, пролетев по дуге вдоль края зубчатой поросли, я вырвался на простор саванны в полном одиночестве. Мой преследователь ревел где-то в гуще леса, и я так и не узнал: застрял ли он, прикрепившись к кустам шевелюрой, или просто плюнул на меня и сосредоточился на избавлении морды, от болтающегося на ней, препятствия. Я бросил взгляд на часы, прошло две минуты, следовательно, за две оставшиеся минуты мне надо добраться до выхода. Повертев компас, я развернул тело на нужный угол, и помчал в том направлении, не разбирая дороги. Река оказалась не глубокой (где-то по колено), в этот период на Земле не было еще такого разнообразия растений, как в наше время, и я без сопротивления пересекал водный поток. Неподалеку от середины реки, рядом со мной, из воды вынырнула громадная голова и наблюдала за моим забегом, раскрыв широкий лунообразный рот, совершенно не имеющий зубов и только на берегу я понял, что повстречался с гигантской доисторической черепахой.