Особые привилегии
Послюнявив подушечку пальца, я потер жирное пятнышко на стекле, – как раз под лапкой молодой рыси (подтянутой и стройной), которую запечатлел свет, когда будучи довольной жизнью, она не стала противиться щелчку затвора фотоаппарата, а наоборот решила явить себя в самом занимательном ракурсе, поставив на бревно мягкие подушечки лап и смело разглядывая человека за объективом. А на соседней картинке, большая птица – скопа – выхватила из воды рыбину, чуть ли не в половину своего веса и деловито тащила к гнезду.
Как ему это удавалось, раздумывал я: без сценария, без плана, без долгих позирований и уговоров. Он, словно умелый рыбак, просто наблюдал за миром, как за поплавком, не дергаясь понапрасну, не суетясь, а когда наступал тот самый – наиважнейший, быть может, единственный в своем роде, момент – жал на кнопку и чудо запечатлевалось навечно. Вот он-то, как раз и был самый настоящий гений, а вовсе не я. (Как отозвался обо мне наш художник.)
Хлипенький старичок с самодельной фототехникой являлся самым, что ни на есть, настоящим поджигателем – не домов с имуществом, не сухих, как порох, торфяных болот, а покрытых толстой коркой льда, человеческих сердец. Эта птица, эта рысь, эта страшная жаба в арке из травы – все они узнавали когда-то в лицо своего невероятного летописца и биографа.
Где-то поблизости разговаривали по телефону – может быть шеф, а может, девушки из бухгалтерии рассказывали друг другу простой рецепт оригинального блюда. Из отдела верстки доносился грохот, чьи-то быстрые пальцы уничтожали клавиатуру… за стеной – внизу – шуршали машины, изредка гудя клаксонами. Какое-то странное успокоение охватило меня всего, может так подействовал вид фотографий старого друга или я предчувствовал… что грядет беда, и то было затишьем перед бурей?
Нежные пальцы легли на мое плечо, и на сей раз она не убрала руку, когда я повернул голову. «Делала ли она подобное раньше?» – мучил я самого себя.
– Ты что плачешь? У тебя глаза блестят от влаги, – спросила Лиза, принимая образ заботливой матери.
– Да нет, это росинки с травы, – неловко пошутил я, кивая на жабу.
Наверное, она уловила мое напряжение и перестала давить на плечо.
– Просто вспомнил одного человека, преданного делу до последнего вздоха.
– Ты – про Калинина? – удивилась девушка, бросив взгляд на стенку с изображениями.
Я поймал себя на мысли, что разглядываю ее руки сложенные под грудью – от чего та, с вызовом приподнялась под футболкой, – и мысленно отстегав себя кнутом, отвернулся.
– Некоторые изображения принадлежат не ему. Я работал тогда в другом журнале, тот парень снимал для нас потрясающие фотографии.
– Эти, с животными? – произнесла она, подходя вплотную, в связи с чем, мне пришлось немного отступить в сторону.
– Да.
– Ты никогда о них не рассказывал. Где сейчас этот человек?
– Его давно уже нет в живых, он был очень старенький. Старенький человечек в плаще и с вечным фотоаппаратом на груди.
– Жаль. Сколько ему было?
Мне требовалось уже бежать, еще столько дел предстояло сделать. Я обошел Лизу, и, взявшись за ручку, приоткрыл дверь.
– Он умер не от старости. Его загрыз медведь, который, очевидно, не любил съемки.
Лиза резко повернулась и ахнула, приложив кончики пальцев ко рту.
– Он еще был жив, когда медведя удалось отпугнуть выстрелами, и хохотал во все горло, пока испускал дух.
– Странно… Чему же тут радоваться?
– Ну, может, тому, что не придется многие месяцы терпеть унижение и боль: он никому не говорил, но на момент происшествия у него уже полтора года был раковый диагноз. Ладно, давай прощаться, – бросил я, выбегая на лестничную клеть. – Спишемся вскоре по интернету!
Быстро сбежав по ступеням, я поспешил к машине, обдумывая на ходу план покорения неприступной крепости, в которой спряталась от меня строптивая супруга-изменщица.
***
Первым делом следовало хорошенько поесть, так как вчерашний бутерброд уже давно переварился, а поскольку утром я спешил в контору, то не стал тратить время на завтрак. Мне нужно было что-нибудь начиненное под завязку белком, жиром и витаминами. Перебежав улицу, я ворвался в зал той же забегаловки, где часом ранее покупал кофе, однако больше я не собирался пробовать эту отраву, сосредоточившись преимущественно на пище. Зальчик был окутан полутьмой, народу мало, что было просто отлично, – не хотелось отвлекаться на лишнее.
Я заплатил за огромный беляш с говядиной, сырный салат с грушей и карпаччо, в качестве солидола (ибо не мог есть, не прихлебывая что-нибудь попутно) выбрал из холодильника маленькую бутылку «Боржоми». Примостился у окошка и принялся поглощать пищу, рассеяно взирая на перекресток – огни светофора гипнотизировали меня. Когда первый позыв голода был устранен и рассудок вернулся к жизни, я, попивая минералку, взялся за планирование предстоящего впереди остатка дня. (Ближайшее время было зарезервировано для стратегического удара, которым я собирался ответить на безответственное поведение супруги, дабы основательно повредить тот веревочный мостик, который она в своей голове уже проложила в будущее. В такое будущее, в котором мое существование категорически исключалось.)
Я такой человек, что ни за какие коврижки не станет изобретать велосипед, если таковой уже существует, посему решил воспользоваться находкой Игоря и умилостивить супругу огромным букетом.
Вскочив в Камри, я направился на улицу Ложевая, где находился приличный магазин цветов, под названием «Пион». Спустя четверть часа, я вывалился из дверей с большущей охапкой роз – таких алых, словно их дополнительно подкрасили, – завернутых в темно-зеленую плотную бумагу. Красивая, в тон лепесткам, широкая лента подпоясывала стебли, свисая на мой живот, словно щегольской кушак.
Вместе с букетом я приобрел нежно кремовый воздушный шар, на котором серебряной краской проступала надпись-послание: «Любимой жене». Прежде чем покинуть Тулу, я заехал только лишь в пиццерию, которая очень нравилась моей дочери, и взял две наисвежайшие пиццы «Мясное ассорти», одну из которых намеревался увезти с собой в Рудничок – ибо, когда еще удастся приготовить себе холостяцкий обед, – а вторую оставить в подарок.
Спустя пятнадцать минут, я был на подъезде к городку Косая гора. Мы с супругой предпочли когда-то жить здесь, а не в кишащей троллейбусами и такси, вечно неугомонной Туле, притягивающей к себе посетителей со всех окраин нашей области. С ее больницами, университетами, бесчисленными сувенирными лавками, торгующими расписными самоварами, пряниками и пастилой. Шум большого города претил нашей душе – покой же служил верным залогом сохранности слухового аппарата, даже в преклонные лета, а безмятежный сон по ночам, благоприятно отражался на нервной системе. Косая гора, вполне уютный, умиротворяющий городок: музей, школа искусств, мемориалы и есть даже футбольный стадион. Неподалеку, кстати, находиться местечко, где сперва родился на свет известный литератор Лев Толстой, а потом – через полвека – Анна Каренина – милая девушка, с весьма трагичной судьбой.
Свернув на улицу Гагарина, я неспешно катил к дому из которого, не далее как вчера, выскочил в полном смятении, не видя перед собой ничего, кроме темноты ночи и призрачных маяков на столбах бульварных фонарей, уводящих меня в топь обсыхающих от вешнего паводка пустых полей.
Поднимаясь по лестнице, я машинально копался в кармане пытаясь выудить застрявший в глубине брелок. Ключ от двери все еще принадлежал мне, и я им воспользовался, ощущая себя, почему-то, маленьким крадущимся вором, который подгадал момент, когда квартира окажется пустой. В принципе, зная расписание своих женщин, я именно это и сделал. Женя должна была находиться до семи на работе, девочка – как минимум до двух – получала порцию знаний за партой школы, стоявшей за пару кварталов от дома. Разувшись, я запер дверь, но ключ вытаскивать не стал, так как, кто его знает, – может Женя снабдила и Игоря подобным ключиком, благо у нас их было целых пять экземпляров.
Пройдя в комнату, я выгрузил букет и еду на заправленную постель, а шарик просто отпустил, оставив его колыхаться по воле конвекционных потоков. Походив из комнаты в комнату, я не обнаружил каких-то особенных перемен и это меня обнадежило. Найдя одну из цветочных ваз, я щедро насытил ее водой и бросил на донышко щепотку соли, поскольку так цветы дольше противостоят гниению. Налюбовавшись на сооруженную оранжерею, я мысленно похвалил себя за эту феерию, постаравшись забыть, что идею подкинул ненавистный соперник. Потом привязал к колючему стеблю цветка шарик и отправился в комнату дочери, порыться в ящиках ее стола.
Моя дочь уже в ранние годы проявляла избыточную тягу к порядку, и теперь, достигнув одиннадцатилетнего возраста, нисколько не утратила способности складывать вещи на положенные места, дабы потом не тратить часы на их поиски. Рядом с тикающим будильником, на котором была изображена какая-то стилизованная страшная рожа с глазами, похожими на человеческие, стоял декоративный кувшин с цветными фломастерами. Покопавшись, я извлек черный маркер с толстенным стержнем.
Вернувшись в «цветочную», как я мысленно окрестил обновленное помещение, отловил шар и написал под серебряным посланием как можно красивее: «ПОДУМАЙ ЕЩЕ РАЗ!», а в конце подписался своим, разумеется, именем.
Затем я какое-то время рылся в шкафах, подыскивая себе необходимую в глуши одежду, ибо накануне собирался впопыхах. Добыл несколько пар носков из плотной шерсти (так как конец Апреля не шибко радовал теплой погодой), любимое демисезонное пальто, пару штанов и рубах – вот и все, что я украл в собственном доме. Вернулся к шарику и цветам, положил одежду на ту же застеленную кровать, сел в кресло и сидел минуты три, наслаждаясь тиканьем часов. Кое-что еще я решил сделать перед уходом, может этот шаг и был несколько сентиментален, однако и я – не гранитная статуя.
Порывшись в серванте, вытащил на свет подзабытую книгу, такую толстую, что ею можно было прибить не только муху. Книга была наполовину пуста, зато первая часть – хранила бережно память трех человек. Это был наш альбом с семейными фотографиями: вот я и Женя на природе. Стоим на фоне деревьев, а жена держит в руке ту самую гребенку, которой я пытался согнать с дерева напугавшего меня ската; вот Женя со своей матерью сидят на тахте, а три собаки подле них зачарованно поглядывают на хозяйку – в глазах бесконечное обожание; вот маленькая Нина, одетая для зимы ( в крохотное, словно на куклу, пальто, с пришитыми на резиночках к рукавам, – чтобы не потерять ненароком – любимыми варежками). Как много у нас этих образов: прохаживаясь по ним взглядом, целый роман о жизни обычной семьи можно сочинить. Неужели история оборвется на середине, так неожиданно и скоротечно?
Минут десять я перелистывал еще не успевшие пожелтеть альбомные страницы, потом, повинуясь чувству, вытащил одну из карточек: Нина на зеленой лужайке – кусочек футбольного поля – поставила одну ногу на мяч. Два пальца поднятой руки изображают символ победы. Не скалится – легкая полуулыбка, не более; во взгляде – целый океан счастья.
Карточку я положил в свой бумажник, на память, кто знает, – может, другого случая уже не представиться. Альбом я оставил на покрывале, рядом с букетом, открыв его на тех фотографиях, на которых были запечатлены самые волнующие и трогательные моменты: может она пересмотрит и поймет, что семейная жизнь – не мед, всякое случается, но нельзя же вот так, сломя голову садиться на новый корабль и уплывать к горизонту, когда старый всего-то немного протек и осел. Перед тем как выйти, подумал, что негоже оставлять пиццу на покрывале, поэтому перетащил ее в кухню. В задумчивости надел ботинки и вышел.
глава третья
Переодевшись в шерстяную рубаху, болоньевый жилет, вылинявшие джинсы и легкие теннисные туфли, я неистово греб прошлогодние листья, собираясь, как следует, облагородить переживший тяжелую зиму газон, выглядевший сейчас так, словно он никогда никому не принадлежал. Погода стояла просто прелесть: на небе ни одного облачка, легкий ветерок резвился, совершенно не тревожа кучки мусора, которые я увлеченно составлял на траве, как ребенок – песочные замки на морском пляже. Солнце, уже такое припекающее, успело к этой поре закатиться за опушку, но когда стволы сосен раздвигались, повинуясь ветру, дующему наверху интенсивнее, его яркие лучики устраивали перезвон, носясь между моих ног, вторгаясь под ресницы и выжигая оранжевые пятна на стенах коттеджа.
На террасе покачивалось вытащенное из кладовки ротанговое кресло-качалка. На его сиденье, поверх скомканного пледа, лежали ручка и ежедневник, а также один из моих блокнотов – в первый час по приезде я занимался тем, что пытался расшифровать свои записи к статье, в который раз укоряя себя за лень, не давшую сразу же привести скоропись в порядок. Потом я подобрал с накрытых крокусов, – которые уже основательно прожарились, вследствие резкого повышения температуры – свою куртку и замыл несколько пятен, оставленных влажной землей. Бросил в машинку утерянный пододеяльник, принятый мною за морское страшилище. Пока тот вращался в барабане, растопил камин, разогрел кусок пиццы и умял его, приняв, – дабы и в мое тело проникла толика разлившегося по миру благодушия – капельку «Шивас Ригал» из вчерашних остатков. Поблаженствовав таким манером за кухонным столом минут десять и, придя в восторг от состояния природы, за которой я подглядывал из окна, пока ел, твердо решил присовокупить к списку дел еще и уборку запущенного двора.
Было уже почти четыре часа дня, когда я закончил вычесывать траву. Не поленился даже пройтись под скамейками и, конечно, побывал в цветнике, наведя чистоту промеж рядов с плюгавыми розами (которые, к несчастью, неожиданно покрылись какой-то коричневой ржавчиной), пятнышками крокусов и гиацинтов, разросшимися так, словно кто-то нарочно подсадил мне еще, выкопав со своего участка. Посидел рядом с клумбой, где толстые стебли тюльпанов уже выбросили сизоватые бутончики, приготовившись облагородить их красным и желтым цветом. Думаю, их бы следовало теперь подкормить калием, что благоприятно отразилось бы на глубине тонов. Майский жук, неловко перешагивая по цветку ириса, не рассчитал и шлепнулся камушком к подножию цветка. Я пожурил беднягу за неуклюжесть, взял за бочка и водрузил обратно. Еще полчаса пролетело мимо холма, пока я собрал все что наскреб и сложил в два пластиковых пакета, намериваясь снести вниз и высыпать в канаву, вырытую для таких целей под пологом леса.
Смыв с себя пыль и пот, я переоделся в легкую нейлоновую ветровку, запер калитку и спустился к машине. Путь, которым я собирался проследовать в Рудничок, был не особенно популярен у автомобилистов: жителям поселка гораздо спорее было выехать на трассу, минуя лесистые заросли, где нельзя было развить достаточной скорости по вине многочисленных ухабов и рытвин. Ямы эти были оставлены колесами различных фермерских агрегатов, для которых, собственно, и прокладывалась колея через поле. Иногда здесь проносились мотоциклисты, чередуясь с рыбаками на старинных мопедах. Чаще – трактора, грузовики и комбайны, да и те не особо нас беспокоили (разве что трактор потарахтит пару дней, подготавливая пашню). Раза два в неделю показывалась почтовая машина из Плавска, для которой путь через поле был все-таки желаннее по причине экономии времени. Да еще – хлебовозка, транспортирующая пшеничный хлеб особого сорта, который был в чести у жителей Рудничка, – его выпекали в соседнем городке, где кроме мучного заводика и старинной церквушки (которую реставрировали от случая к случаю уже второе десятилетие), ничего путного больше не водилось.
Полюбовавшись простором, я решил, что сегодня ночью весь холм и опушка будут усыпаны яркими звездами, ибо ветер совсем утих, и погода обещала быть ласковой, по меньшей мере, несколько грядущих дней.
До Рудничка можно было запросто добраться пешком, что я и делал, будучи учащимся средней школы. Следовало лишь миновать поле, террикон заброшенной шахты, превратившийся за годы в березовую рощу, потом – железнодорожную насыпь (давно уже лишившуюся ржавых рельсов и маслянистых шпал), и вот ты почти прибыл: остается обогнуть старый алюминиевый завод, облюбованный крапивой, чертополохом и иван-чаем, и попасть на главную улицу, вдоль которой и вытянулось все селение. Только в отличие от себе подобных – в которых дома, точно лодки, причаленные к берегу реки, так и убегали в даль вместе с основной дорогой – поселок Рудничок имел дерзость раскинуть постройки и в ширь – образовав квадрат, как бы разбитый на два равновеликих прямоугольника.
Проплывая мимо террикона, я решил взобраться на гору и постоять там немного, повспоминать школьные деньки, ведь это мрачное с виду местечко являлось важнейшей площадкой для игр не одного поколения ребят, из числа тех, кого обуревала тяга к приключениям. Такие вечно приходили домой с замызганной обувью, покрытые репейником до ушей и плотным слоем паутины, перемешанной с семенами сорных трав.
Взбежав под шелест березовых ветвей – на которых уже распустились мелкие листики – на островерхую вершину террикона, я несколько запыхался. Высота от подножия составляла около пятнадцати, а то и двадцати метров. Крутясь на месте, я осматривал окрестности, в которых отчетливо проступали красные и серебристые крыши поселка. А вот и махина бывшего кинотеатра – который мы именовали «клуб», из-за того, что когда там не показывали кино, проводили, обыкновенно, всяческие увеселительные и общественные мероприятия. Маленьким мальчиком, я естественно не посещал собрания, но клуб любил всей душой по двум причинам: во-первых, с ранних лет меня заворожила жизнь на кинопленке, во-вторых, моя бабушка была важной фигурой в тогдашней администрации – в те времена, мэра мы выбирали из числа местных, а здание мэрии еще не успели сбагрить под частный дом. Нет-нет, бабуля не была какой-нибудь шишкой, решавшей вопрос о том, сколько дров положено собирать семье в местном лесу или каким цветом следует выкрасить столики и скамейки у магазинов, она даже не заведовала устроительством зимнего катка – ее хлебом насущным являлась организация развлечений.
Ежегодно в поселке проходил так называемый праздник урожая, когда местные умельцы-садоводы стягивались со своими произведениями (представлявшими из себя, как это тогда было принято, центнер рекордного количества огурцов, гигантскую тыкву или, скажем, охапки диковинных хризантем) к широким ступеням клуба, подле которых устраивались специальные демонстрационные верстаки, – покрытые скатертями – и раскладывали все добро, отгороженными одна от другой, кучками. Действо происходило непременно в один из погожих дней октября, чтобы можно было с комфортом посплетничать и поржать на свежем воздухе, а после всего – выбрать победителя и отправиться пить пиво, пока вечер еще не иссяк полностью.
Бабушка пять или шесть раз выигрывала этот конкурс, иными словами, была абсолютной чемпионкой и авторитет ее в садовых (и свинячьих, ибо она снабжала отменным мясом половину поселка) делах был незыблем, точно корыто, сколоченное дедом так прочно, что черный годовалый хряк до самого убоя безуспешно пытался отодрать конструкцию от стены закуты.
Еще бабушка была завзятая хористка, правая рука руководителя хора, те – последние, приходили и уходили, а бабушка всегда оставалась правой рукой. Их замечательные выступления, украшенные пошитыми на заказ платьями, пестрыми от цветочков юбками, перестуком деревянных ложек, всевозможных трещоток и баяна (баянист хоть и позволял себе выпить, был настоящим виртуозом и играл исключительно по нотам, часто поправляя видавших виды, беззубых, но беззаботно веселящихся старух), славились на всю область. Однажды на конкурсе, проходившем в Туле, они заняли почетное второе место, угадайте – чей хор занял первое.
Стоя на высоте, словно упершись макушкой в голубой свод, я наслаждался воздухом и птичьим гомоном, вчитываясь заново в подзабытую книгу детских грез. В конце концов, я так расчувствовался, что едва не вышиб из себя слезу, и на самом пике душевных переживаний это случилось во второй раз: мое сердце – там что-то кольнуло, а пульс начал расти на глазах.
Через мгновение я уже ясно слышал биение крови в руках и голове. Казалось, что пульсировало все тело. Следом пришел дикий страх – ведь я здесь совершенно один, случись что-то – никто не поможет, но отыщут, думаю, быстро, благодаря машине, которую хорошо видно с воздуха на фоне черно-коричневой (от угольной пыли) почве вокруг террикона. Мне вообще подурнело: мерещилось, что кружится голова и подгибаются ноги, а тело словно попало под ледяной ветер, покрывший кожу бесчисленными пупырышками.
Вспышка боли пронзила грудную клетку, и я упал, не выдержав ее натиска. Еще один наплыв боли и сумасшедший разгон пульса: даже сильнее, чем тогда – в лесу. Я принялся кататься по земле, пытаясь движением, совладать с паническим страхом и в какой-то момент очутился у самого края вершины – откуда берут начало змееподобные трещины, по которым ливневые и паводковые воды прокладывают себе тропинки к стволам деревьев приютившихся у подножья колосса. Угольный песок, смешанный с охрами трех оттенков, не выдержал давления тела: пласты поехали вниз, увлекая и меня за собой. Шок от осознания, что я качусь со склона очень крутого холма, подействовал, как нашатырь. Боль вдруг ушла – словно она была лишь, обманчивым наваждением. Я осознал, что если не приму меры, то окажусь у подножия с переломанными конечностями или черепно-мозговой травмой – вот какой опасной и нелепой оказалась для меня прогулка по памятным местам.
Я распластал руки в надежде схватиться за что-нибудь: камень, сук или кусок стародавней крепи, оставшейся на память от славных времен прокладки забоев. Тело террикона представляет собой плотную смесь различных песков – в основном угольной крошки, глинистых сланцев, песчаников и всякого мусора: толстые резиновые шланги, проволока, куски древесины – наполовину превратившиеся в труху. Там же попадаются камни-голыши, размером от мячика для гольфа до средних размеров арбуза и некоторое количество битого кирпича. Щупая пальцами там и сям, я натыкался на эти артефакты – иногда это было болезненно – и мало по малу мне удалось повернуться ногами в сторону спуска. Затем оттолкнувшись от склона, я перевернулся на спину и сумел принять сидячее положение – словно спортсмен, спускающийся на быстрых санях с горы. Потом мне просто повезло: путь мой пересекался с колонией из трех нор, которые вырыли вороны, собираясь откладывать там яйца. Судя по тому, что мое приближение не произвело никакого эффекта, норы были заброшенные – то ли для выведения потомства было еще рановато, то ли огромные черные птицы нашли себе более достойное место для гнезд.
Так или иначе, когда задница моя проезжала над крышей верхнего вороньего помещения, та, не выдержав веса человека, обвалилась, заставив мою пятую точку изменить траекторию и приземлиться на крыши остальных галерей, расположенных очень тесно одна под другой. Те, в свою очередь, также обрушились внутрь, в связи с чем, я окончательно остановился, погрузившись задом в мягкую смесь вонючей угольной пыли, смешанной, наверное, с остатками прошлогоднего помета и сгнивших отрыжек, которые, по обыкновению, производят хищные птицы, пытаясь избавить желудки от всего жесткого и волосатого.
Так я и застыл: на своем почетном троне, уставясь на вытянувшееся в полнеба облако, висевшее, как казалось, в считанных метрах над вершинами деревьев окружившей меня рощи. Посидев так минуты две и не найдя в ощущениях ничего такого, что предписывало бы мне продолжать свои наблюдения за небом, я стал прикидывать, как бы добраться к машине так, чтобы получилось – целиком и без происшествий. Спускаться, отталкиваясь от моего текущего местоположения, было неудобно и небезопасно – я мог спотыкнуться о камень и повторить свой номер с вращениями на бис. Решил осторожно подняться обратно, по тому же пути, каким съехал, а затем предпринять спуск по безопасной тропе. Так в точности и поступил.
Путь к подножию представлял собою преодоление все более низких и менее крутых склонов: ты словно бы сходишь по ступеням очень длинной лестницы. Когда я уже был на одном из промежуточных холмиков, мне выпало обходить широкую лужу – образовавшуюся от скопления, стекающих с верхних ярусов, вод, в невесть откуда взявшееся, углубление, – лежащую наподобие крошечного альпийского озера. Естественно, в этом водоеме никто не обитал, ибо вода в нем была пропитана чем-то удушливым, таким, что по запаху напоминало мазут. Коричневые пятна цвели по краям берегов, по поверхности сновали крошечные блики, которые приковывали внимание.