Особые привилегии

Я подошел к луже, чтобы получше оценить глубину дна, и когда опустил глаза, ахнул: там на самом краю пика, откуда я только что удалился, стояла фигура человека и явно рассматривала мою спину (а может и грязь на заднице штанов). Свет, отражаемый зеркалом воды, был достаточно скуден и фигура, контрастируя с ярко голубым небосводом, выглядела зловещей от черноты окутавшей ее с головы до пят. Я только успел уловить неряшливую растрепанность волос на его макушке и полуконус длинного одеяния – возможно, дождевик или пальто. В некотором шоке я обернулся и увидел лишь голубое небо, единственным черным объектом там был остроконечный пик террикона.

– Что за дела, – чуть слышно подумал я вслух. Ожидая, что фигура высунется из укрытия, я стоял стоймя на краю альпийской лужи и лихорадочно соображал, откуда там мог появиться пришелец. Я был уверен, что никаких потайных ниш или пещер наверху не было. Существовали, однако, и другие возможности, пускай и связанные с определенными трудностями: возможно, незнакомец услышал мои крики, когда я катился вниз, и прибежал помочь? Но почему он скрылся, не дав себя даже разглядеть, как следует? Мне захотелось прояснить это дело. Снова я оказался под самым небом, топчась на месте и всматриваясь во все стороны горизонта. Вершина вдоль и поперек была совершенно пуста – как лунная поверхность в те дни, когда по ней не разгуливают американцы.

Постояв, я решил, что мне или показалось, или человек действительно был на холме, но успел покинуть его пока я стоял внизу, раскрыв рот. Что ж, это не мое дело, если какой-то гуляка, типа меня, предпочитает оставаться инкогнито. Послышался гудок поезда, найдя его взглядом, я наблюдал, как длинный состав прокладывает себе путь через поля, прячась временами за рваной занавесью перелесков. Мерный постук стальных колес успокаивал, делать здесь было совершенно нечего и под шелест древесных стражей горы, я спустился к машине, не зацепившись ботинком ни за один камень.

***

Однако внизу странности продолжились, словно облюбовавший укромное местечко таинственный полтергейст крепко за меня взялся, устав от длительного воздержания. Сперва обнаружилось, что мои наручные часы показывают время другого часового пояса. Когда я достал телефон, то увидел, что время на нем так же не соответствует действительности: сейчас, определенно, не 00.01.

Другая странность заключалась в том, что фары машины ярко светились, хотя я точно гасил их перед уходом: подходил к капоту, чтобы протереть стекло, дабы не показываться в поселке на замызганной тачке, и потом, отойдя на несколько шагов, рассматривал результат – включенный свет я бы точно заметил.

Двери машины, однако, были по-прежнему наглухо заперты и, видимо, включение фар знаменовало появление какой-то неисправности в электросистеме, а точнее, в электронном узле, который этой системой заведовал.

Нырнув за руль, я включил радио, в надежде услышать какую-нибудь информацию о времени, поскольку интернет здесь отсутствовал и мой телефон не мог синхронизировать часы в автоматическом режиме. Динамики выдали смесь какофонии, состоящую из тресков, пищания, обрывков речи на иностранном языке – словно настроен приемник был на ультракороткие волны. Я стал проверять, но оказалось, что положение бегунка и диапазон подобраны верно. Очевидно, виновниками волнового беспорядка являлись те же помехи, которые отвечали за отсутствие интернета. Немудрено: повсюду сплошные кусты и перелески, к тому же эфир был плотно укрыт тенью создаваемой громадиной терриконом.

Хрипящий шум казался бессмыслицей и все же я внимал ему, надеясь, что вот-вот прорежется что-нибудь вразумительное. Внезапно треск истаял, раздался отрывистый, ударивший по нервам писк, после чего заиграла оркестровая музыка, на фоне которой доносилась едва слышимая тарабарщина, напоминающая то ли шуршание, то ли мольбу, произносимую тихим шепотком. Я вслушивался, приблизив ухо, но слов разобрать было невозможно: низкий говор постоянно плавал, то усиливаясь, то стихая совсем, к тому же на него накладывался голос из эфира, разговаривающий, скорее всего, по-польски, который временами еще и смеялся над какой-то понятной полякам остротой. Музыка, в которой солировали духовые, начала походить на траурную, что окончательно вывело меня из себя, если учесть, что на горе я, возможно, пережил сердечный приступ. Усердствуя сверх меры, я в конце концов заставил приемник умолкнуть.

Разворачивая машину, я приоткрыл дверцу, чтобы взглядом проконтролировать отсутствие незаметных препятствий, которые могли оказаться под колесом, и случайно глянул в промежуток между деревьями.

– Опять? – прошептал я, увидев, что поверх кустов выбивается всполох бледно-голубоватого света: точно такой встретился мне ночью в лесу и тогда он окружал некую брешь (в пространстве ?) в воздухе, повисшую над землей наподобие матового зеркала.

Я хотел было взять ноги в руки и укатить прочь, но желание сунуть нос не в свое дело возобладало. (А всему виной – моя природная любопытность напополам с журналистской выучкой.) Не знаю, может, подсознательно я думал о заманчивом материале для «Доступной физики», в который все эти происшествия могли бы со временем перерасти.

На сей раз, никакой дыры в воздухе я не обнаружил. Дыра оказалась в земле. Нет не такая, не необычная, а просто вход (к тому же на две трети заваленный породой, из которой, словно ребра скелета, топорщились остатки бревен и просмоленные головешки обшивки) в заброшенную много лет назад штольню. Каким-то загадочным образом эту пещеру не раздавило при формировании тела террикона, возможно, сыграли роль два фактора: весьма качественное укрепление свода ствола и его стен, и невозможность вывалить на это место (наверное, не позволяли березы) достаточную массу породы. Детьми мы проникали внутрь штольни и даже бродили с фонариками, пока не достигли того возраста, после которого наступает осознание, что такие прогулки могут оказаться смертельно опасными. Родительский комитет активно призывал сделать что-нибудь с пещерой, дабы отвадить детей, но все на что сподобились власти района, которому территория принадлежала, это поставить ограждение вокруг входа и повесить красочную табличку с предостережением. Позднее и заграждение, и хохмоватый кусок стального листа, исчезли, как впрочем и вход в штольню: стены и потолок частично осели, сделав углубление малозаметным; разросшиеся кусты, пустырниковые травы и березовый молодняк отлично замаскировали ствол и я не думаю, что хоть кто-нибудь в наше время еще проникал внутрь.

«Но кто-то, по-видимому, проникал…», – раздумывал я, склонившись над входом и глядя на голубой свет, дымкой струившийся изнутри. Я пытался высмотреть хоть что-нибудь определенное, но это было так же бесполезно, как всматриваться в кофейную гущу, поскольку источник света находился не у самого входа, а прятался где-то за поворотом: в глубинных разветвлениях выработки. Я настолько осмелел, что достав телефон, хотел уже включить камеру и задокументировать феномен, как свет вдруг исчез, – словно скитающийся по туннелям призрак шахтера, погасил огонек на своей лампе. Покумекав хорошенько, я отказался от идеи лезть в глубину, так как очень хорошо помнил, что случается с существами, стремящимися навстречу яркому свету.

Вскоре, покачивая боками Камри, я выгнал машину из горного царства снов и, оказавшись на свободе, направил ее резиновые стопы в сторону поселка Рудничок: к улицам, наполненным живыми людьми, которые помогут мне пробудиться и сбросить с плеч навалившуюся не вдруг уверенность, что я один одинешенек на всей необъятной земле.

При подъезде к селению, мне встретилась череда машин, – в том месте моя полевая дорога сходилась в связку с главной артерией: местным шоссе, покрытым новеньким (точнее уложенным в позапрошлом году) асфальтом. По вышеозначенной трассе, люди из Рудничка направлялись к ближайшим большим городам, на чьих предприятиях и трудилась основная масса работающего населения. В самом Рудничке работы почти что не было: места в продуктовых магазинах и супермаркете были давно зафрахтованны местными женщинами. Трое человек, опять-таки женщины, обслуживали почтовое отделение. Два рабочих места предоставляла парикмахерская, еще несколько – школа и детский сад – вот, пожалуй, и все учреждения, на которых могли подвязаться местные жители. В связи с таким положением дел доступность междугороднего сообщения присутствовала на первом месте в списке здешних приоритетов, во все времена. Одна часть селян путешествовала на личном транспорте, другая – еще большая – предпочитала автобусы, которых через Рудничок проходило аж целых три (один из которых считался транзитным, показываясь в поселении всего пару раз на день).

Супермаркет «Магнит» – игрушечная копия городского магазина (с маленьким ассортиментом и более низкими ценами) – до четырех часов дня не изнывал от наплыва любителей набить холодильник, но поскольку была уже середина пятого в зальчике стоял гомон и даже образовалась небольшая очередь. Звякнул звонок – девушка за кассой, обложенная с обеих сторон пакетами с сахаром, кукурузными палочками, рульками колбасы и пивными бутылями, по полтора-два литра, умаявшись, призвала на помощь другую сотрудницу. Та с расторопным видом выскочила из галереи контейнеров и стеллажей, убряхтанная в серую форменную жилетку с желтой надписью «Магнит», бывшую ей не по размеру и кинулась за кассу, утянув за собой добрую половину начавшей выходить из себя толпы. Я же вальяжно расхаживал между полок, доставая временами что-нибудь и складывая в висевшую на руке пластмассовую корзину. Мне требовался какой-то запас еды в доме, ничего уж такого особенного: сардельки, яйца, растительное масло, несколько банок пива и хлеб. Подумав, я еще добавил парочку упаковок штруделя с вишней, – в качестве десерта – бутылочку кетчупа и горчицу.

Почтовое отделение располагалось прямо напротив супермаркета, надо было лишь только перебежать через проезжую часть. В полутемной клетушке, размером в половину моей гостиной, помимо оператора за конторкой, присутствовал немолодой мужчина, нянчивший на груди охапку неоплаченный счетов. Я знал, где обычно обитают почтальоны, и сразу же прошествовал туда – в потайной закуток в углу основного зала. Меня приветствовали две дамы, занимавшиеся разбором газет по стопкам. На длинном столе образовалась неразбериха из нескольких ярусов бумажной макулатуры, вороха всевозможных посылок, квитанций и банок консервированной продукции, продажей которой почтовые работники занимались с переменным успехом, так как быть профессионалом во многих делах сразу, обычно, почти никому не удается.

– Даша, – кивнул я одной из работниц – двадцатиоднолетней девчушке с крашенными и стянутыми в хвост волосами, длинными ресницами и улыбчивым ртом.

– О, привет! – откликнулась девушка, оторвавшись от стопки с газетами. – Ты за журналами?

– Именно. – С Дашей мы находились в дружеских отношениях, ибо ее мать была моей одноклассницей в школе и, несмотря на то, что с той мы регулярно обменивались новостями в мессенджерах, для приличия следовало поинтересоваться ее здоровьем и состоянием дел.

– Все отлично, – бросила девушка, а сама принялась лазить по шкафчикам, заглядывать под стол, перекладывать стопки и посылки. Я поинтересовался, чем она занимается. Сказала, что ищет мою почту, сейчас в отделении неразбериха, к тому же пришла новая партия пакетов из Китая…

– Слушай, – сказал я великодушно, – я, наверное, покручусь тут неподалеку, прогуляюсь, а ты не торопись. Как выпадет минутка, тогда и поищешь. У тебя ведь есть мой телефон.

Девушка с радостью согласилась, а я вышел на воздух, раздумывая, куда бы мне податься в этом не особенно богатом на достопримечательности захолустье, где даже коров уже не водили по улице. Да и единственный памятник снесли под предлогом ветхости, променяв на клумбу, состоявшую из неряшливого газона, с набором трав предоставленных самой природой и пары-тройки тюльпанов воткнутых промеж рядов с плюгавыми бархатцами, деградировавшими из-за отсутствия даже минимального ухода.

Побродив по улочкам, поглазев на прибывающих с работы жителей, среди которых не встретилось ни одного знакомого лица, я набрел на крошечную пекарню, которой раньше здесь не было. Заведение разместилось в бывшей конторе «Озон», очевидно перебравшейся в соседний городок.

– Мы открылись перед самой зимой, – сообщила мне стоявшая на выдачи девушка, светившаяся энергией и любезностью.

Вдыхая аромат свежих булок, доносившийся от разложенной под стеклянной витриной продукции, и, в особенности, из помещения, в котором люди в белых колпаках и фартуках колдовали над стеллажами с еще сырыми изделиями, я не мог сдержать своего восторга, ибо благоговел перед горячим и мягким домашним хлебом.

– Потрясающе! Теперь будете постоянно меня видеть. Надеюсь, качество останется на уровне.

– Сделаем все возможное, – проворковала она со смехом.

Помещеньице стало потихоньку заполняться людьми. Увидев у стены несколько столиков, за которыми, как в какой-нибудь забегаловке, можно было что-то перехватить прямо здесь, я поспешил сделать покупки и, заказав еще чай с лимоном, юркнул на свободное место, принявшись с наслаждением поглощать пышущую жаром кулебяку, сдабривая хлебный комок глотком горячего словно лава, ароматного напитка.

В какой-то момент напротив окна-витрины, остановился, судя по громоздкой коробке, прилаженной к багажнику, курьер на электрическом велосипеде. На раме велосипеда был пристроен миниатюрный, но довольно звучный динамик и пока курьер разговаривал с кем-то у входа, его прибор пульсировал и громыхал, извергая «Lonely Day» для всех, кто не заткнул уши и не успел еще покинуть площадку перед входом. Наговорившись с приятелем, велосипедист, наконец, поимел совесть и, щелкнув невидимым тумблером, оборвал исповедь певца, где-то ближе к последней трети баллады. Подтянув портки, курьер вознамерился попробовать свежих булок и направился, как это было мне видно, прямо к нам в зал. Тихо прозвенел колокольчик, фанат «System of a Down» перевалился через порог, придержав входную дверь, словно боялся, что без этого финта что-нибудь от нее отвалится и ему придется оплачивать за свой счет процедуру возвращения этого «что-нибудь» на прежнее место.

Парень был долговяз и неуклюж, к тому же худой, как корова страдающая бруцелезом. Главное украшение лица – нестриженная бородка, объединившаяся в комплекс с черными усишками. Взгляд какой-то тревожно-настороженный, словно опасается, что вот-вот под ногой пробежит черная кошка. Гардероб – мятые вельветовые штаны, серая плотная куртка загрязненная спереди, которая выглядит, как униформа дворника окончательно забившего на свой внешний вид. Это был Дмитрий Силаев, один из моих школьных друзей, который прежде тоже жил на холме, пока родители не увезли его сюда, вместе с мебелью и всем домашним скарбом. Дмитрий был моложе меня на три года, несмотря на это мы крепко дружили в детстве, сколько излазили канав, сколько шалашей соорудили. Почему он такой грязный?

– Работа курьера не сахар, – без эмоций сообщил Дмитрий, расположившись напротив меня спиной к окну, обрамлявшему его велосипед.

Минутой ранее – пока курьер ожидал своей очереди, а две пожилые дамы перед ним наперебой расхваливали чудесный бездрожжевой хлеб – я, подойдя к нему, пригласил составить мне компанию. Мой школьный приятель помпезно вгрызался в сосиску в тесте, придерживая ее, почему-то, снизу второй рукой, хотя я сомневался, что она так уж много весила. Я предложил ему чай или кофе, но он помотал головой, поразив в очередной раз почти болезненной вежливостью и тактом, присущими ему с самого детства.

– Иногда по двенадцать часов работаем, бывает, что и не до стирки.

– А униформа.

Дмитрий пожал плечами.

– На моей фирме униформа не полагается.

Он развозил продукты питания в Одоеве, работая в доставке торговой сети. Я даже не поинтересовался ее названием. «Пятерочка», скорее всего, или «ВукусВилл». К моему удивлению, зарабатывал он не так уж и много, как того стоило ожидать от рекламных баннеров.

– Там указывают максимальные заработки, но не наиболее вероятные, – пояснил курьер. – Мне, при моих обстоятельствах, да еще и на велосипеде, такая деньга не светит. Зарплата от многих вещей зависит: например штрафов, расстояний… Перекусываешь, опять-таки, на ходу, а цены в кафешках бешенные.

Я сочувственно покивал.

– А, может, стоит сменить работу?

По его быстрому взгляду, брошенному исподлобья, я понял, что говорить такое не стоило. Есть люди, которые вырастая, так и остаются навеки заложниками своего детства: витают, как беззаботные канарейки среди свободы полей, среди голосов бесконечного лета… Распоряжаться собственным временем, лелеять воображаемые концепции – для них было превыше хорошей зарплаты. Жить по-иному они не могли и не стремились к этому, ибо все остальное помимо фантазий напоминало им клетку, пусть и с позолоченными прутьями.

– Да что ты. Нет. На меня никто не лает, как на прежней работе, никто не подкалывает, ни кто не требует выйти на праздники и выходные… все только и говорили вечно: а что тебе дома делать? А что тебе дома делать… Словно, у них есть дела, а меня они могут представить исключительно с напильником или у мусорного бачка, как это бывало, когда я работал в цеху или убирал улицы.

– Слушай, – предложил я, – может, пива выпьем? Все какой-то толк будет, чем глотать этот чай без кофеина.

– Немножко можно, – согласился он. – Инспектора меня не останавливают.

– А прямо здесь можно?

– Вообще, нет. Но я упрошу. – Он встал и подошел к кассе. Подождал, пока отойдет покупатель и, наклоняясь над стойкой, тихонько заговорил. Девушка, с прежней улыбкой, сперва отрицательно мотала головой, но чуть погодя смягчилась и, дав напутственные указания, отпустила моего приятеля.

– Она разрешила, – доложил он. – Только недолго, и сказала прятать бутылки под столик. Как тебе?

– Отлично! – усмехнулся я, вспоминая, как тайком поджигали сигареты на последних рядах кинозала и прятали их под сиденья, когда подтянутая билетерша врывалась в зал, учуяв дымок через щель приоткрытой двери.

Я поднялся.

– Сейчас принесу. – Но тут же застыл на месте. – Ох, черт! Машину-то я в другом месте оставил – у «Магнита». Не торопишься? Я мигом.

Он остановил меня.

– Да ладно тебе, не несись. У меня в корзине заказ. Там как раз пара банок «Балтики», буду проезжать через магазин, восполню.

– Я заплачу…

– Да ладно, уймись – я в состоянии угостить старых друзей. Садись, я пойду, откопаю пиво.

Смирившись, я опустился назад и сию же секунду затренькал звонок мобильника. Это была Даша, хотела отдать мне почту и спрашивала, где я нахожусь. Я назвал ей место и предложил забрать журналы в другой раз, но она убедила, что ей совсем не трудно принести их в пекарню, спорить я не стал. Вернулся Дмитрий, кутая под своей курткой две, еще прохладные жестянки с лагером. Как только мы раскупорили пиво, в дверь вошла Даша, неся охапку моих журналов, все десять штук. Поздоровавшись с Дмитрием, который коротко кивнул, так как Дашу знал лишь по месту ее работы, девушка бухнула стопку на столик, ножки которого едва выдержали вес.

– Такой кипой можно гвозди заколачивать, – пошутила почтальон, будучи, по-видимому, слегка раздраженной, в конце суматошного трудового дня. Я заметил, что как раз ради этих целей и выписываю столько макулатуры. Она подивилась – видя, что текст заголовков написан не по-русски – неужели я так хорошо разбираю эту тарабарщину. Я ответил, что долго учился этому и постоянно поддерживаю форму. А сама она не желает пойти поучится?

– У меня уже есть среднее специальное.

– Я знаю, но, может, существует желание закончить институт.

Она весело рассмеялась.

– Ну знаешь, я не того полета птица. Науки меня убивают: я колледж-то еле осилила, многое по сто раз пересдавала… нет уж, спасибки. Замуж, вон выйду, и часть проблем решится сама по себе.

– Только не жди принца, – вставил Дмитрий. – А то можно никогда не выйти замуж.

Девушка хитро прищурилась.

– Принцы? А что это такое. С детства не люблю сказочки.

Даша торопилась доставить квитанции. Я передал привет ее матери и, притормозив девушку, купил для нее несколько сдобных плюшек и беляшей с разными начинками. Даша отказываться не стала – сельские почтальоны уже давно привыкли к чаевым и нисколько от этого не смущались. Потреся хвостом волос и похихикав для приличия над несколькими моими репликами, девушка подхватила пакет и торопливо испарилась.

Я возвратился к приятелю, вытащил из-под стола свою банку и принялся, прихлебывая лагер, листать журналы, одновременно слушая Дмитрия вполуха.

– Я приобрел привычку, – повествовал курьер, крутя между пальцев сросток из двух сосновых игл, который он вытащил из-за шиворота куртки, – путешествовать на работу, окольными путями: срезая дорогу через лес.

Быстро пролистывая страницы и проглядывая глазами текст, я обнаружил несколько упоминаний об открытии Майера и некоторых событиях связанных с «Бродягой-14». Все они были короткими и предваряющими – лакомая приманка для читателя, мол, ожидайте: вот-вот выйдет развернутая статья. Я знал, что корреспонденты от каждого из этих изданий, присутствовали вместе со мною на презентации, какой же материал им удалось раздобыть? В общих чертах информация должна была быть примерно такой же, какой обладал и я, но в этом то и вся суть: у каждого журналиста найдется парочка собственных трюков, про запас.

– …всегда останавливаюсь у края леса: в тени опушки, там, где болото.

Я кивнул и сделал глоток.

– И что?

– Это заходящее солнце – я всегда беру вечерние смены – там больше платят – оно такое яростно-оранжевое и энергичное перед самым закатом, словно этот миг – последний день его жизни! Катится по горизонту, точно гигантское колесо, а под ногами цветут барашки…

– Primula officinalis, или первоцвет, в них любят прятаться феи, – патетически вставил я.

– Когда в детстве мы грызли их стебельки, ты так не умничал, – сощурился он.

Я хохотнул, едва не выплюнув пиво.

– Тогда я не знал даже их правильного названия. Но извини, продолжай.

Так или иначе, все основные игроки в нашем деле, решили не торопить события и дожидались, так сказать, проявления всей картины целиком – с должными подтверждениями – не довольствуясь слухами и недомолвками полученными частным образом. В том же ключе действовали и мы.

Прихлебывая из банки, я уже предвкушал работу над статьей. Не терпелось разобрать свои записи, пока они еще свежие и можно по памяти восстановить какое-нибудь заковыристое сокращение или шифровку. Пройдет еще немного времени и, как я про себя знал, придется разгадывать каждое слово в моих блокнотах и мучительно вспоминать: что же такое меня восхитило или насторожило, что я исписал целое поле настолько бисерным почерком, что требовался, по меньшей мере, школьный микроскоп, дабы с его помощью убедиться, что это именно почерк, а не попытки расписать ручку. Сделаю несколько черновых набросков, решил я, и отошлю Калинину – пусть поскорее переправит мне макет с отобранными фотографиями… Будем дорабатывать, пока не начнет выглядеть, как жемчужина Марии Антуанетты или ее же чайный сервиз.

– У нас совсем небольшая комната: шесть или семь стульев, туалет, умывальник. Там, в общем-то, чисто и можно перекусить.

– А? Прости, задумался.

– Я про комнату отдыха рассказывал… где мы, курьеры, заказов дожидаемся. Смотря кто в данную минуту свободен, – каждый раз состав отличается, словно мы хоккеисты какие-нибудь. Но в любом случае – это все хорошие люди, возраста разные, но духовно мы сплочены и о другой работе я не помышляю.

Я, молча, кивнул и спросил:

– А что, жив еще тот гигантский тополь за школой?

Сперва он не понял, а потом откинулся на спинку стула и, сотрясаясь от смеха, проговорил:

– Это тот, на котором мы строили шалаши? Где ты был в самом низу, под этим… как его, Ваней… Ваней.

– Ваня Абрамс. Фамилия еще та, – покивал я.

Это был грузный мальчишка, с большим животом и волосами цвета пыльной соломы. Сколько себя помню, постоянно носил байковую рубашку в красную клетку, с рукавами закатанными до локтя. Бесконечно дробил на части старые мотоциклы, и иногда, даже ездил на них непродолжительное время – настолько уж они были у него древние. Однажды этот гад набузовал солярки в банку из-под селедки и положил туда отмокать какую-то ржавую деталь. Та банка оказалась под моей кроссовкой, когда я сунулся к его сараю, чтобы проведать маленьких котят… Ох и влетело мне тогда от бабушки – мало того, что новенький кроссовок напрочь провонял топливом, так еще и меня посадили под арест аж до следующего утра! Ведь для ребенка пробыть без улицы и друзей в чудесный летний вечер, когда столько забав подготовлено, даже пару часов – немыслимое дело. То дерево, про которое мы вспоминали, слыло легендарным: не просто шалаш, а целых пять ребячьих построек было сооружено в глубине его кроны. Когда-то, еще до нашего рождения (а может и при нас, но до того, как нам пришло в голову строить домики на деревьях), над тополем основательно поработали пила и топор, укоротив его вершину и вынудив разрастаться не ввысь, а в ширь… Ствол сильно раздался в обхвате, кора его превратилась в подобие скорлупы грецкого ореха: вся морщинистая и потрескавшаяся; дерево сделалось коренастым, породив несколько ярусов ветвей, на своей оттяпанной макушке. С годами ветви весьма утолщились, некоторые обломились, образовав пеньки, – на этих-то изогнутостях, сращениях, пеньках и дуплах, мы умудрились соорудить многоэтажную конструкцию, названную впоследствии шалашом. Самые старшие занимали наиболее высокие от земли, и более удобные ниши, мои же непритязательные хоромы располагалась на самых нижних ветвях, прямо под задницей того мальчишки – Вани Абрамса. Он, к сожалению, был большой мастак поесть и манерами не отличался, периодически загазовывая весь наш дворец, поскольку к эпицентру, из которого выходил этот газ, примыкала непосредственно моя голова, то представьте, какого мне было тогда.