Сон Безликой

Въезд победителя

Новгород встретил князя хмурым утром, когда туман над Волховом ещё не рассеялся, а колокола Святой Софии уже гудели на всю округу. Весть о победе на Чудском озере пришла за два дня до того, как войско подошло к городским воротам, и за это время Новгород успел переболеть лихорадкой ожидания.

Сейчас город стоял притихший. Даже вечно шумный Славенский конец замер в напряжённом молчании. Люди высыпали на улицы, забирались на крыши, на заборы, на стены детинца — лишь бы увидеть того, кто сломал хребет немецкой свинье.

Первыми показались дозорные — десяток конных ратников в лёгких кольчугах, с копьями наперевес. За ними, на расстоянии стрелы, ехали основные силы. Колонна растянулась на полверсты: пешие ратники, обоз с ранеными, телеги с трофейным оружием и доспехами. А в середине, окружённый личной дружиной, ехал сам князь Александр Ярославич.

Он был не в парадном облачении — в простой кольчуге, без плаща, с перевязанной левой рукой. Лицо его, обветренное и уставшее, хранило спокойствие, которое многие приняли за гордость, а немногие — за то, чем оно было на самом деле: глубокую, выжженную внутреннюю пустоту после сечи, где полегли тысячи.

— Князь! — закричали первые ряды. — Князь Александр! Невский!

Имя подхватили сотни, потом тысячи голосов. Князь поднял здоровую руку, приветствуя народ, но не улыбнулся. Глаза его шарили по толпе, ища среди встречающих тех, кто правил Новгородом на самом деле.

Ворота детинца были распахнуты настежь. На площадке перед Софийским собором уже собрались бояре — все четыре конца. Мишиничи в длинных суконных кафтанах, с серебряными цепями на шеях. Нередичи — поскромнее, но с лицами, привыкшими считать чужие деньги. Захарьины — в тёмных одеждах, почти сливающиеся с серым утренним светом. И Онцифоровичи — простые, в кожаных куртках, с мозолистыми руками, которые они не прятали, а выставляли напоказ, как знак того, что они не изнеженные бояре, а люди дела.

Князь спешился у паперти, подошёл к владыке — тот держал крест для благословения. Александр поцеловал крест, перекрестился и обернулся к боярам.

— С победой тебя, княже, — сказал старший Мишинич, кланяясь. — Земля новгородская не забудет твоего подвига.

— Не забудет, — повторили остальные.

Александр кивнул, не ответив. Он знал цену этим поклонам. Те же самые бояре полгода назад кричали на вече, что он слишком молод, чтобы воевать с немцами. Те же самые прятали свои кошельки, когда нужно было собирать рать. Те же самые — но об этом он узнал позже — вели тайные переговоры с немецкими купцами о том, чтобы сдать Новгород в Ганзу.

— Где пленные? — спросил князь.

— В порубах, княже, — ответил Нередич. — Ждут твоего слова.

— Веди.

Порубы находились на Ярославовом дворище, под каменными сводами. Туда же привели пленных рыцарей — человек тридцать, не больше. Остальные или утонули в озере, или полегли на льду. Рыцари стояли, сняв шлемы, бледные, в изодранных плащах с красными крестами. Некоторые молились, некоторые смотрели в землю, некоторые — с вызовом на новгородских бояр.

За ними, в отдельной клети, сидели литвины. Их было больше — почти полсотни. Измождённые, в лохмотьях, с обмороженными ногами и руками. Они не смотрели на победителей с вызовом. Они смотрели с надеждой, которую уже почти потеряли.

Александр подошёл к клети, присел на корточки, заглянул внутрь.

— Кто старший? — спросил он.

Один из литвинов поднял голову. Молодой, лет двадцати, с чёрными волосами и глубокой раной на щеке. Витень. Тот самый, что убил немецкого командора и приволок его тело к ногам князя.

— Я, княже, — сказал Витень на ломаном русском.

— Расскажи, как ты оказался в немецком войске.

Витень рассказал. Немногословно, без жалоб. Как сожгли его деревню, как убили брата, как его самого пригнали силой, как заковали в цепи и заставили идти на Русь. Как он не хотел убивать, но убивал, потому что иначе убили бы его.

— Я не враг тебе, княже, — закончил он. — Я враг тем, кто пришёл на твою землю.

Александр поднялся и повернулся к боярам.

— Их отпустить.

Наступила тишина. Потом заговорил Нередич, тот самый, что считал чужие деньги:

— Княже, это пленные. За них можно получить выкуп. Каждая голова — серебро.

— Я сказал — отпустить, — повторил Александр. — Их пригнали силой. Они не выбирали, с кем воевать.

— Княже, — вмешался старший Мишинич, — литвины — народ дикий. Отпустишь — завтра снова придут с немцами.

— Не придут, — сказал Александр. — Потому что я отпущу их не с пустыми руками. Каждый получит по куску хлеба, по мере тулупа и по серебряной монете на дорогу. И они расскажут своим родичам, как русский князь поступил с теми, кто не желал ему зла.

— Это лишняя трата, — буркнул Нередич.

— Это — умная трата, — отрезал князь. — Враг, которого ты отпустил с добром, перестаёт быть врагом. А враг, которого ты ограбил и унизил, останется врагом навсегда.

Бояре переглянулись. Захарьины молчали — они всегда молчали в таких спорах, выжидая, чья возьмёт. Онцифоровичи кивнули — им было не жалко серебра, которого у них и так не было.

— Вече решит, — сказал Мишинич.

— Вече решит, — согласился Александр. — Но я скажу вечу то же, что сказал вам. А теперь — готовьте пир. Победителей чествовать.

Вече собралось к полудню. Зазвонил вечевой колокол — низко, тревожно, как перед бурей. На Ярославово дворище сбежались тысячи новгородцев. Плотницкий конец стоял плотной стеной, Славенский — шумной толпой, Загородский — молчаливой группой в стороне, а Гончарский — впереди всех, потому что они пришли первыми и никому не уступали место.

Александр вышел на помост, поднял руку. Шум стих.

— Новгородцы! — сказал он. — Мы победили. Немцы бежали, их рыцари в наших порубах, их магистр ушёл под лед с позором. Но победа далась нелегко. Полегли наши братья, отцы и сыновья. И сегодня мы не только празднуем — мы поминаем.

Он перекрестился, и тысячи рук поднялись одновременно.

— А теперь — о пленных. Немецких рыцарей мы обменяем на наших людей, которых держат в ливонских замках. Это закон войны. А литвинов, которых немцы пригнали силой, я приказываю отпустить. Каждому — хлеб, тулуп и серебро на дорогу.

Толпа загудела.

— Зачем им серебро? — крикнул кто-то из Славенского конца. — Пусть сами добывают!

— Они добыли, — ответил Александр. — Они добыли своей кровью на льду Чудского озера. Витень, литвин, убил немецкого командора и принёс мне его плащ. Он воевал, потому что его заставили. Но он воевал честно.

— А если он врет? — крикнул другой голос.

— Не врет, — сказал князь. — Я видел его в бою. И если кто-то здесь сомневается в моём слове — пусть выйдет и скажет в лицо.

Никто не вышел.

— Отпустить! — крикнули в Гончарском конце. — Они не наши враги!

— Отпустить! — подхватили в Плотницком.

Нередичи молчали. Но они видели, как поворачивается ветер. И когда вечевой колокол зазвонил в третий раз — за отпущение, голосов «за» оказалось больше.

Александр кивнул. Стражники открыли клеть.

Литвины выходили медленно, щурясь на свет. Витень шёл первым. Он опустился на колени перед князем.

— Вставай, — сказал Александр. — Ты свободен.

— Я останусь, — сказал Витень. — Если позволишь. У меня нет дома. Немцы сожгли мою деревню, убили брата. А ты дал мне надежду. Я хочу служить тебе.

Александр посмотрел на него долгим взглядом.

— Служи, — сказал он. — Новгородская земля велика. Место для честного воина найдётся.

Пир начался к вечеру.

Столы накрыли прямо на улицах — в Плотницком конце на широкой площади у церкви Ильи Пророка, в Славенском — на Ярославовом дворище, в Гончарском — у кузниц, где огонь горел и без того. Пили мёд, ели жареного гуся, пели песни. Старые воины рассказывали, как бились, молодые — как не струсили. Дети бегали между взрослыми, изображая мечи палками, и кричали: «Бей немца! Бей свинью!»

Витень не пил. Он сидел в тени у стены Святой Софии, сжимая в руке краюху хлеба, и смотрел на толпу. Он не понимал языка, но понимал радость. Эту радость он не чувствовал уже давно — с того дня, как немцы пришли в его деревню.

Князь Александр ушёл в детинцы рано — усталость взяла своё, да и рука болела. Дружинники разбрелись по городу. Витень остался один. Он не знал, куда идти, но знал, что здесь, в этом шумном, чужом городе, ему предстоит начать новую жизнь.

И вдруг он услышал голоса. Говорили тихо, почти шёпотом, но ветер доносил слова.

— …князь глуп, он не понимает, что война не кончена. Немцы вернутся.

— А мы будем готовы.

— Мы уже готовы. Переговоры идут. Ганза даст нам место, если мы откроем ворота.

— Тише! У стен есть уши.

— Не бойся. Здесь только свои.

Витень замер. Он не разобрал имён, но запомнил голоса — два мужских, один низкий, другой скрипучий, как несмазанная телега. И ещё одно слово: «Ганза».

Он не знал, что это значит. Но знал — это опасно. Опасно для князя, который дал ему свободу. Опасно для города, который принял его. Опасно для него самого.

Он отполз в тень, потом встал и пошёл к детинцу — туда, где лечили раненых, где, наверное, был и князь.

Ночь опустилась на Новгород. Звёзды горели ярко, отражаясь в чёрной воде Волхова. Витень сидел у костра вместе с ратниками княжеской дружины и смотрел на огонь. В ушах всё ещё звучал тот разговор. Он не знал, кому рассказать. Не знал, поверят ли ему. Но знал — молчать нельзя.

— Завтра, — сказал он себе. — Завтра скажу.

А сегодня — пусть город празднует. Завтра начнётся новая битва. Не на льду, а в улицах, на вече, в боярских палатах. И Витень, бывший литовский пленник, оказался в самом её центре.

Торг у Афанасьева

Наутро после пира Витень проснулся на сеновале, в сарае княжеской дружины. Голова гудела от выпитого накануне мёда, но не так сильно, как хотелось бы — он пил мало, боялся потерять бдительность. Сквозь щели в стенах пробивался серый новгородский свет, пахло сеном, лошадьми и чем-то ещё — то ли дымом, то ли квашеной капустой.

Он пощупал за пазухой. Золотая цепь была на месте — тяжёлая, тонкой работы, с мелкими звеньями, которые переливались даже в этом скудном освещении. Плащ командора, свёрнутый в тугой узел, лежал под головой вместо подушки. Добротное сукно, подбитое мехом — не чета его рваной куртке.

— С добрым утром, литвин, — сказал вошедший ратник. — Князь велел передать — если хочешь остаться, ищи себе кров. Дружинникам место в казармах есть, но ты вроде как сам по себе.

— Сам по себе, — согласился Витень. — А где здесь можно обменять золото на дом?

Ратник усмехнулся:

— Сходи на Торговую сторону. Там, у моста, сидит один купец — Афанасьев его кличут. Он и ссуду даст, и жильё подыщет, и заложенное примет. Только смотри в оба — Афанасьев хитер, он тебя без порток оставит, если глаз не навостришь.

— Спасибо, — сказал Витень, натягивая сапоги. — Я в Литве не с худшими торговался.

Торговая сторона гудела как растревоженный улей. Узкие улочки, мощённые брёвнами, были забиты народом — купцы выкрикивали товар, бабы с корзинами пробивались к рыбным рядам, дети носились между ног, а нищие тянули руки к каждому, у кого звенел кошелёк. Витень пробирался сквозь толпу, прижимая к груди узел с плащом. Цепь он предусмотрительно спрятал за пазуху — не хватало ещё, чтобы какой-нибудь лихой человек захотел познакомиться с ней поближе.

Дом Афанасьева нашёлся быстро — его указал каждый второй. Небольшая лавка под вывеской «Товары из-за моря», рядом с ней — покосившееся крыльцо и дверь, обитая железными полосами. Витень постучал. Ему открыл маленький толстый человек в суконном кафтане, с хитрыми глазами и жидкой рыжеватой бородкой.

— Чего надо? — спросил он, оглядывая Витеня с головы до ног. Вид литвина в рваной одежде, но с гордой осанкой, видимо, вызвал у него сомнения.

— Князь Александр велел передать, — сказал Витень, решив не церемониться. — У меня есть товар. Хороший товар. Тебе будет интересно.

Афанасьев помедлил, потом отошёл в сторону, пропуская гостя.

— Заходи. Только не вздумай обманывать — у меня свои люди и в детинце, и на вече. Обидишь меня — пожалеешь.

— Не обижу, — пообещал Витень. — Я сам обижаться не люблю.

Внутри лавка оказалась больше, чем казалась снаружи. Вдоль стен тянулись стеллажи с товаром — меха, воск, мёд, куски заморского сукна, пара немецких мечей в ножнах, какие-то склянки с цветными жидкостями. В углу, за дубовым столом, сидел писарь с гусиным пером. Афанасьев устроился напротив, сложил пухлые руки на животе и уставился на Витеня.

— Ну, показывай свой товар.

Витень вытащил из-за пазухи золотую цепь. Бросил её на стол.

Звякнули звенья. Писарь поднял голову, глаза его округлились. Афанасьев же, напротив, прищурился, взял цепь двумя пальцами, поднёс к свету, повертел, понюхал — будто пес, который берёт след.

— Откуда у тебя это? — спросил он.

— Взял у немецкого командора. На Чудском озере.

— Взял или снял с мёртвого?

— С живого, — сказал Витень. — Потом он стал мёртвым.

Афанасьев усмехнулся, но глаз не отвёл.

— Золото хорошее, чистое. Вес... — он подкинул цепь на ладони, прикидывая, — вес изрядный. Но это ещё не всё? У тебя в узле что-то ещё.

— Плащ, — сказал Витень, развязывая узел. — Тоже командорский. Сукно, мех, вышивка. Дорогая вещь.

Плащ развернулся во всей красе — тёмно-синее сукно, подбитое лисьим мехом, на груди — вышитый серебряной нитью крест. Афанасьев провёл по нему рукой, цокнул языком.

— Хороша вещь. Но как её продать? Крест-то немецкий. Кому он нужен в Новгороде? Разве что перешить.

— Перешей, — равнодушно сказал Витень. — Или отдай в церковь, скажешь, что трофей. Святые отцы не побрезгуют.

— Ты, я вижу, не промах, — хмыкнул Афанасьев. — Ладно. За цепь и плащ даю... десять гривен серебром.

Витень молча собрал плащ, взял со стола цепь и двинулся к выходу.

— Двадцать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Стой! — крикнул купец. — Какое двадцать? Ты с ума сошёл, литвин! Это же не лошадь, не корова, это золото! Его ещё продать надо, а на продаже я теряю.

— Ты не теряешь, — сказал Витень, поворачиваясь. — Ты наживаешь. Я даю тебе товар, за который ты получишь в два раза больше. А я прошу только дом. Не боярские хоромы — простую избу. С печкой, с крышей, чтобы не текла. И чтобы во дворе колодец был.

Купец задумался. Почесал бородку.

— Изба у меня есть, — сказал он. — На Гончарском конце, недалеко от кузниц. Не новая, но крепкая. Крыша прохудилась, правда, но это дело поправимое. Колодца нет, зато река рядом.

— Река — это не колодец, — возразил Витень. — Зимой к реке не подойдёшь.

— Так я тебе и колодец вырою! — воскликнул Афанасьев с видом человека, который только что потерял тысячу гривен. — Найму мастеров, всё сделают. И крышу починят. И печку сложат новую. И двор огородят. Только добавь ещё что-нибудь.

— Нет у меня ничего, — сказал Витень. — Всё отдал.

— А оружие? — спросил Бонасье. — У тебя меч есть? Кольчуга?

— Меч у меня есть, — сказал Витень. — Кольчуги нет. Немцы сняли, когда в плен брали.

— Жаль, — вздохнул Афанасьев. — Ну да ладно. Бывает. Итак, цепь и плащ за избу с починкой, с колодцем, с оградой... и ещё я добавлю тебе два мешка овса для коня и пятину серебра на первое время. Идёт?

— Пятину? — переспросил Витень. — Ты меня за нищего держишь? Десятину.

— Семь.

— Десять.

— Восемь, и по рукам.

— Девять, и я добавлю тебе на память вот это, — Витень вытащил из кармана маленькую золотую монету, которую нашел в карманах командора. — Мелочь, а приятно.

Купец взял монету, поднёс к носу, повертел.

— Серебро?

— Золото.

— Золото? — Афанасьев поскрёб монету ногтем. — И правда золото. Странная работа. Не наша, не немецкая. Откуда?

— Не знаю, — честно сказал Витень. — Среди трофеев попалась.

— Ладно, — Афанасьев спрятал монету в кошель. — Девять гривен серебром, изба с починкой, колодец, ограда, два мешка овса. И чтоб духу твоего больше здесь не было, литвин. А то я разорюсь с такими торгами.

— Не разоришься, — сказал Витень. — Ты, я вижу, мужик хитрый. У тебя ещё и не такие сделки впереди.

Они ударили по рукам. Купец вздохнул, достал из-под прилавка ключ, нацарапал на бересте адрес.

— Вот, держи. Завтра же пошлю плотников. Через седмицу будешь жить как боярин. А теперь — проваливай, не отвлекай от дел.

Витень вышел на улицу, сжимая в кулаке ключ и девять серебряных монет. Солнце уже поднялось высоко, и Торговая сторона гудела ещё громче. Мимо прошёл патруль княжеских дружинников — они кивнули ему, как своему.

Он пошёл к мосту, на другую сторону Волхова. Изба, о которой он только что сторговался, была где-то в Гончарском конце, среди кузниц и кожевенных мастерских. Пахло там, наверное, дымом и дёгтем, но это был запах работы, запах жизни. Не то что в немецких лагерях, где пахло кровью и смертью.

Витень остановился на середине моста, глядя на воду. Волхов катил свои воды широко и спокойно, отражая голубое весеннее небо.

— Дом, — сказал он себе по-литовски. — У меня теперь есть дом.

Он сунул ключ за пазуху, поправил меч и зашагал дальше. Впереди было ещё много дел — и разговор с князем о том, что он подслушал у стен Софии, и новая жизнь в чужом городе, и война, которая, он знал, ещё не кончилась.

Но сегодня он был свободен. И это стоило всех золотых цепей на свете.

Между сном и явью

Рязанская земля тянулась бесконечными полями, где снег лежал рваными лоскутами, обнажая чёрную, маслянистую землю. Солнце грело по-весеннему, но Пётр не чувствовал тепла. Внутри него поселился холод — не тот, что от мороза, а другой, глубокий, который не согреешь ни тулупом, ни костром.

Он ехал молча, перебирая в пальцах золотую пчёлку. Она лежала на ладони, тяжёлая, тёплая, живая — маленький комочек чего-то, который никак не вязался с реальностью. Пётр смотрел на неё и думал: если бы он мог разорвать этот комочек пополам, оттуда, наверное, потекла бы не кровь — потекла бы тьма.

Андрей несколько раз пытался заговорить с ним, но Пётр отвечал односложно, и тот отстал. Даже Александр с Борисом, обычно не лезшие в душу, поглядывали на него с беспокойством. Но никто не спрашивал. В походе каждый носил свою ношу. А ноша Петра была невидимой, но тяжёлой, как свинцовый крест.

Ночью, когда обоз встал на стоянку, Пётр не пошёл к костру. Он отошёл в сторону, к старому дубу, чьи корни торчали из земли, как скрюченные пальцы утопленника. Сел на поваленный ствол, обхватил колени руками и уставился в небо.

Звёзды висели низко, почти касаясь макушек деревьев. Они были не такими, как над Владимиром, — здесь они казались чужими, холодными, равнодушными. Словно смотрели на него с высоты тысячелетий и знали то, что ему не дано узнать никогда.

Пётр вытащил пчёлку. Она блеснула в свете далёких костров, и на миг ему показалось, что на её крыльях шевелятся какие-то знаки — не вырезанные, не выкованные, а живые, пульсирующие, как вены под кожей. Он зажмурился, открыл глаза — знаки исчезли. Или ему только почудилось.

— Откуда ты? — спросил он у пчёлки шёпотом.

Пчёлка не ответила. Но в тишине ему послышался далёкий смех — не злой, не весёлый, а какой-то… пустой. Как смех того, кто давно умер, но забыл об этом.

Он сунул пчёлку за пазуху и закрыл глаза, пытаясь восстановить ту ночь. Лес. Голос. Женский смех, переходящий в вой. Потом — провал. Чёрная яма, в которую он упал и падал, казалось, целую вечность. А потом — комната. Красные стены, бледный свет, и прозрачный гроб, в котором лежала она.

Он помнил всё до мельчайших подробностей: запах воска и пыли, шевелящиеся буквы на табличках, стихи, написанные языком, которого не могло существовать во Владимирской земле. Он помнил, как наклонился к стеклу, как почти коснулся губами прозрачной крышки, как подумал: «А если я её поцелую, она проснётся?»

И тогда кто-то ответил ему. Не она — другая. Голос, полный жизни и презрения, прозвучал отовсюду и ниоткуда одновременно: «А ты попробуй».

Пётр вздрогнул. Даже сейчас, наяву, этот голос заставил его сердце биться чаще. В нём было что-то неправильное — как если бы мёртвая заговорила живым голосом или живая заговорила голосом мёртвой. Он не мог объяснить это чувство, но оно жило в нём, грызло изнутри, как червь.

Он попытался отбросить эмоции и подойти к случившемуся как к загадке, которую надо решить.

Может все-таки это был сон?

И всё, что он видел, приснилось ему. Заблудившись в лесу, он уснул под деревом — от холода, усталости, страха. И мозг, уставший от перехода, смешал в кучу всё: рассказы Гриньки о богине мерян, легенду о зеркале Ярослава Мудрого, проповеди митрополита о деятельном православии, даже те странные стихи, которые он когда-то слышал от захожего калики, бредящего на паперти. И из этого мусора родился сон — яркий, страшный, но всего лишь сон.

Тогда пчёлку — он просто нашёл в лесу, пока бродил в темноте. Утром он очнулся, зажав ее в кулаке.

Пётр вытащил пчёлку, поднёс к глазам. Она блестела, как живая, и ни один камень в мире не мог бы дать такого отсвета — тёплого, маслянистого, похожего на закатное солнце.

А может действительно это было наяву?

И он действительно попал в странное место — подземелье или склеп, вырытый под лесом древними мастерами. Там стоял гроб с телом богатой женщины — может, княгини, может, знатной боярыни. На стенах висели таблички с надписями — может, на греческом, может, на латыни. Он взял одну из золотых пчёлок, что лежали на стекле. Потом потерял сознание от страха или усталости, и его выбросило наружу — может, кто-то перенёс его, пока он был без памяти.

Пётр оглянулся на лес, чернеющий в отдалении. Он помнил, что утром, когда Андрей нашёл его, он осмотрел всё вокруг. Никаких дверей, люков, провалов. Только снег, деревья и его собственные следы, которые вели в никуда — обрывались посреди поляны, будто он свалился с неба.